Обитатели «Парадиза»

Средневековые русские города не имели регулярной планировки, застраивались хаотично и состояли из окруженных высокими заборами усадеб с жилыми домами в глубине двора. Петербург знаменовал собой начало новой эпохи в русском градостроительстве.

Наспех построенный город среди лесов и болот в неприветливом климате на берегах ежегодно разливающейся Невы менее всего походил на райские кущи. Но Петр I любовно называл его «мой парадиз» и в самом деле был счастлив на этом кусочке северной земли, отвоеванном у шведов и природы. Сподвижники великого реформатора в глубине души вряд ли разделяли это пристрастие, но вынуждены были подчиняться воле монарха, приспосабливаясь к новым условиям жизни и преодолевая неимоверные трудности…

Русские войска 11 ноября 1702 года штурмом взяли шведскую крепость Нотебург, расположенную при истоке Невы из Ладожского озера. Петр I переименовал ее в Шлиссельбург (нем. Schlüsselburg — Ключ-город). 1 мая 1703 года после артиллерийского обстрела сдалась небольшая и слабая крепость Ниеншанц, стоявшая при впадении Охты в Неву, приблизительно в трех верстах от балтийского берега. Она получила название Шлотбург (голл. Slotburg — Замóк-город). На военном совете при участии государя решено было не укреплять этот форт, «понеже оный мал, далеко от моря и место не гораздо крепко от натуры». Совет постановил строить новую крепость. Через несколько дней Петр I со своими приближенными осмотрел острова, образованные устьями Невы; один из них, под названием Заячий, показался наиболее удобным для возведения «фортеции».

Шестнадцатого мая 1703 года началась нелегкая жизнь строителей и обитателей Петербурга. На рассвете к Заячьему острову подошла царская яхта, которую сопровождало множество лодок; Петр вышел на берег вместе с А. Д. Меншиковым, Ф. А. Головиным, Б. П. Шереметевым, Г. И. Головкиным, А. И. Репниным, Я. В. Брюсом, М. М. Голицыным, П. П. Шафировым и другими своими виднейшими соратниками(41). Государь выхватил из рук стоявшего рядом солдата штык, вырезал две полоски дерна, положил их крестообразно и объявил: «Здесь быть городу». Затем он взял заступ и начал копать ров; его примеру последовали все приближенные. Когда длина рва дошла до двух аршин (около полутора метров), в него поставили высеченный из камня ящик, который находившиеся здесь же священники окропили святой водой. Петр собственноручно поместил в него золотой ковчег с мощами святого апостола Андрея Первозванного. Возможно, это лишь красивая легенда, но весьма похожая на правду, как и то, что после этого царь и его сподвижники орудовали лопатами еще несколько часов; затем работу продолжили «двадцать тысяч человек подкопщиков», а Петр с приближенными вернулся на яхте в Шлотбург. В ознаменование закладки нового города «все чины были пожалованы столом, веселье продолжалось до двух часов ночи, при пушечной пальбе»(42).

Крепость Санкт-Петербург первоначально строилась из дерева, с земляными валами. Она имела шесть бастионов: Государев, Нарышкина, Трубецкого, Зотова, Головкина и Меншикова; каждый из упомянутых лиц руководил вверенным ему участком строительства. Работа продвигалась невероятно быстрыми темпами. Уже 22 мая гвардия и армейские полки, ранее стоявшие в Шлотбурге, были переведены в казармы новой крепости. В них Петр 29 июня отпраздновал свои именины, собрав на банкет офицеров, чиновников, купцов и корабельных мастеров. В тот же день в крепости была заложена деревянная церковь во имя святых апостолов Петра и Павла. Через десять месяцев она была готова. Церковь была небольшая, но, по свидетельству иностранных наблюдателей, очень красивая. На высокой остроконечной колокольне висело несколько колоколов, и приставленные к ним искусные звонари с наступлением нового часа вызванивали короткую прелюдию, а затем отмечали ударами колокола количество часов.

Строительство деревянной крепости было окончено за пять месяцев, и к середине сентября она уже могла противостоять нападению неприятеля. Фортификационные сооружения разделялись на две равные половины каналом, который был выкопан для обеспечения гарнизона водой в случае осады. По обеим его сторонам было выстроено по четыре ряда домов, крытых, по примеру финских, дерном или берестой. Напротив Петропавловской церкви стоял дом первого коменданта крепости К. Э. Ренне, рядом располагались дома гарнизонных офицеров. Чуть поодаль находились казармы, арсенал, провиантские магазины, дома священника и церковного причта. Подъемный мост соединял крепость с Городовым островом. Каждый день с утренней зарей на Государевом бастионе поднимали крепостной флаг при пушечном выстреле, что служило сигналом к началу работы. В десять часов пополуночи опять стреляли из пушки, указывая на наступление обеденного времени, а после вечерней зари последний выстрел сигнализировал окончание трудового дня. Крепостная пушка и колокола Петропавловской церкви день за днем размеряли трудовой день всех без исключения петербуржцев, от царя до солдата и работного человека.

Неожиданным событием в жизни строящегося города стал приход в августе 1703 года голландских торговых кораблей. Голландцы явились за строевым лесом и рассчитывали увидеть на берегах Невы шведов, с которыми у них были коммерческие отношения. Встретив новых хозяев, торговцы не растерялись и обратились к находившемуся при постройке крепости Меншикову с просьбой позволить им нагрузить лесом 12 кораблей. Александр Данилович охотно согласился — он знал, что установление связей России с европейскими государствами через Балтийское море являлось заветной целью Петра I. Государь еще в мае 1703 года назначил премии шкиперам из Голландии или других стран, которые раньше других приведут свои корабли в Шлотбург: первому капитану было обещано 500 червонцев, второму — 300, третьему — 100.

В тот раз голландцы не смогли загрузить свои корабли лесом — им помешала шведская эскадра контр-адмирала Нумерса, стоявшая на взморье и запиравшая вход в Неву. Пришлось возвращаться ни с чем. Но в начале октября 1703 года шведские корабли снялись с якорей и отправились на зимовку в Выборг, поэтому в ноябре в устье Невы беспрепятственно вошел еще один голландский корабль, нагруженный солью и вином. Меншиков радушно встретил шкипера и вручил ему обещанные полтысячи золотых(43).

В первые годы существования Петербурга его строители и жители испытывали постоянное опасение нападений со стороны шведов. В мае 1704 года на море показались значительные морские силы противника, в то же время ожидался удар корпуса шведского генерала Шлиппенбаха по недавно занятой русскими войсками Нарве. Петр I немедленно отправился туда во главе российской армии, оставив командующим в Петербурге Романа Вилимовича Брюса, у которого было всего шесть полков пехоты и иррегулярная конница. Посланный для разведывания сил противника конный отряд обнаружил на реке Сестре восемь тысяч шведов под командованием генерал-поручика И. Г. Майделя. Брюс принял срочные меры к защите города. В ночь на 12 июля были возведены укрепления на Березовом острове у берега Невы, на них поставлены орудия, а весь имевшийся в Петербурге флот сосредоточен на Большой Неве. Это было сделано вовремя: утром того же дня неприятель приблизился к Неве как раз напротив места, где ночью были возведены укрепления, и на начатый им обстрел русские отвечали дружным огнем с батарей и судов. После четырехчасовой артиллерийской дуэли шведы отступили и заняли позиции за рекой Сестрой. В начале августа отряд Майделя снова двинулся к Петербургу. 6 августа Майдель прислал Брюсу письмо с предложением сдать Петербург, угрожая в случае отказа взять его силой оружия. В ответном послании звучала ядовитая вежливость: «Зело мне дивно, что господин генерал-поручик мне предлагает иже от моего всемилостивейшего государя и царя приказанную мне крепость Санкт-Питербурх в добре уступить. А тако да позволит господин генерал-поручик в своей земле лежащие крепости и места отойтить, такое искание получити и впред таким писанием ко мне и прочим меня да пощадит. Напоследи, како господин генерал-поручик позволит вышеупомянутые воинские помыслы у крепости Санкт-Питербурха употребляти. При том же обнадеживаю, что благоприят будешь». Майдель всё же побоялся атаковать русские позиции и в ночь на 9 августа увел свои войска по дороге на Кексгольм(44).

Между тем Петербург продолжал интенсивно строиться. Неподалеку от Петропавловской крепости, на Городовом острове, Петр приказал возвести для себя маленький дом, сохранившийся до сих пор. Его соорудили из сосновых брусьев за три дня в конце мая 1703 года. В нем имелись только две небольшие низкие комнаты, разделенные узкими сенями и кухней. Все помещения в доме были обиты полотном и побелены, какие-либо украшения в них отсутствовали. Крышу покрыли маленькими сосновыми дощечками, имевшими форму черепицы и уложенными тем же способом; оконные рамы сделали из свинцовых желобков. Снаружи стены были выкрашены по голландскому образцу под кирпич, поэтому дом именовался «красными хоромцами». На крыше находились деревянные резные украшения: посредине — мортира, а по обоим концам конька — бомбы с горящим пламенем(45).

Рядом с домом Петра I, на Троицкой площади, в июле — сентябре 1703 года из бревен разобранных шлиссельбургских зданий был возведен дом Меншикова — двухэтажный, с высокой крышей и шпилем, делавшим его «похожим на кирку[31]». Согласно описанию, приложенному к плану Петербурга 1706 — 1707 годов, снаружи дом был «обит медью и позолочен». Это здание иностранцы называли посольским дворцом, поскольку в нем Петр I принимал послов(46), давал торжественные обеды и пиры. Так, уже в первый год существования Петербурга «Ведомости» сообщали об устроенном в доме Меншикова приеме в честь голландского шкипера Яна Гилбрандта, в ноябре приведшего в петербургский порт торговый корабль с вином и солью(47).

Даже в то время, когда хозяин дома находился на театре военных действий в Польше и на Украине, его петербургский особняк не пустовал. 24 мая 1706 года Петр I сообщал в письме Меншикову: «Сегодни по обедни первое были в вашем дому и разговелись, и паки при скончании сего дня паки окончали веселие в вашем дому», а 23 ноября 1707-го извещал своего любимца о праздновании его именин: «В сей день Святого Александра, князя Россиского, вашего тезоимянитого, здесь в дому вашем, по благодарении Богу, веселимся». При этом царь вежливо подчеркивал, что компании гостей недоставало самого хозяина дома: «Воистинно, слава богу, веселы, но наше веселие без вас или от вас, яко брашно (еда. — В.Н.) без соли»(48)

В отсутствие Меншикова царь распоряжался его особняком по своему усмотрению: в нем иногда жили члены царской семьи и высокопоставленные иностранцы. Так, в 1708 году по распоряжению Петра I здесь на полгода поселилась вдова его брата Ивана Алексеевича, Прасковья Федоровна, с дочерьми, а в октябре 1710-го в доме на непродолжительное время расположился герцог Фридрих Вильгельм Курляндский, жених царевны Анны Иоанновны.

Дома других сподвижников Петра Великого в первые годы существования Петербурга были значительно скромнее и, по сути, представляли собой большие избы или мазанки-времянки. В таких «хоромцах» на берегу Большой Невки жили Г. И. Головкин, Я. В. Брюс, П. П. Шафиров, А. М. Черкасский и другие вельможи, которым не хватало денег на деревянные особняки.

Меншиков же не испытывал недостатка в средствах, что позволило ему в июне 1704 года приступить к строительству своей главной резиденции на Васильевском острове. Работа продвигалась быстро, но Александр Данилович требовал еще ускорить ее. 25 сентября в ожидании скорого прибытия в Петербург своей супруги Дарьи Михайловны он приказал управляющему «как мочно деревянные хоромы потрудизя к приезду ее изготовить и как мочно извольте поспешить»(49).

Характеристика дома светлейшего князя на Васильевском острове впервые встречается в описании Петербурга 1710 — 1711 годов, составленном немецким путешественником Геркенсом: «Это приятный дом в итальянском стиле в два этажа с крыльями, построенный с немалыми расходами, однако жаль, что он не каменный, а целиком бревенчатый». В 1717 году тот же автор уточнил некоторые детали: «Дом, правда, деревянный, в два высоких этажа, но построен добротно на итальянский манер, в нем прекрасные покои. Но он не сухой, так как крыша никуда не годится». Дом на Васильевском острове, в отличие от «посольского» дворца на Троицкой площади, строился для самого светлейшего князя и его семьи. Правда, в нем также время от времени проводились публичные мероприятия. Так, в 1710 году в особняке состоялись свадьбы: 31 октября — царской племянницы Анны Иоанновны, 14 ноября — придворного карлика Екима Волкова; 26 мая 1716-го здесь проходил прием австрийского посланника графа О. А. Плейера(50).

Деревянные дома и дворцы сподвижников Петра Великого продолжали строиться до ноября 1709 года, когда был издан царский указ об обязательном возведении в городе каменных зданий. В следующем мае на Городовом острове был заложен первый в Петербурге каменный дом, принадлежавший канцлеру Г. И. Головкину, а 18 августа «почали бить сваи» под Летний дворец Петра на левом берегу Невы между Безымянным ериком (Фонтанкой) и речкой Мьей (Мойкой)(51). В его проектировании, строительстве и отделке принимали участие Доменико Трезини, Жан Батист Александр Леблон, Андреас Шлютер, Михаил Земцов. Двухэтажное прямоугольное кирпичное здание с четырехскатной крышей, оштукатуренное и окрашенное в охристый цвет, не имеет главного, отличающегося по декору фасада (см. илл.).

Внизу располагался Петр, а вверху — Екатерина с детьми. Во дворце имелось 14 жилых комнат (включая денщицкую на первом этаже и фрейлинскую на втором) с высотой потолков 3,3 метра, две кухни (поварни) и два коридора, поэтому прислуга могла перемещаться по служебным помещениям, минуя парадные покои. Помещения имели все необходимые удобства вплоть до водопровода в кухне и проточно-промывной канализации. Напор, создаваемый фонтанными насосами Летнего сада, позволял закачивать воду в свинцовый бак на чердаке, откуда она по трубам шла в поварню и шесть дворцовых нужников. Изобретателем этого устройства был Ж. Б. А. Леблон(52).

Историки архитектуры сравнивают Летний дворец с кораблем: он расположен на полуострове в непосредственной близости от воды, его северо-восточный угол напоминает корабельный нос и имеет «гальюнную фигуру» — железного крылатого дракона, служившего водостоком. Сходство усиливали фасадные барельефы между первым и вторым этажами, соответствующие по расположению щитам пушечных портов, и две внутренние лестницы — «трапы» (служебная винтовая и парадная пристенная), ступени которых располагались на расстоянии восьми дюймов — «корабельного шага»(53).

Неизвестный автор в 1720 году оставил описание интерьеров летней резиденции: «Его царская милость забрал его милость господина посла с собой в свой дворец, очень красиво убранный различной китайской обивкой. В трех комнатах стояли бархатные кровати с широким позументом, соответствующим всему убранству. Было много зеркал, много украшений, пол мраморный. При комнатах кухня, стены которой обтянуты обивкой, как комнаты в других дворцах. В ней находились насосы, подсобки, шкафы для серебряной и оловянной посуды. Одна из комнат напротив была заполнена токарными и слесарными инструментами — валами, тисками, большими и малыми»(54). Вся деревянная отделка дворца была выполнена из дуба, за исключением Зеленого кабинета на втором этаже (там стены покрывали расписные панели с зеркалами по парижской моде) и кабинета Петра I, отделанного орехом.

Дворец, имевший тонкие стены и одинарные оконные рамы, строили как летнюю царскую резиденцию. Петр очень любил ее и жил там с семьей с весны до поздней осени. Предметом его особых забот являлся входивший в дворцовый ансамбль знаменитый Летний сад с экзотическими деревьями, зверинцем и античными скульптурами.(см. илл.: 1 и 2)

Первый Зимний дом Петра I представлял собой маленький деревянный домик голландской архитектуры, который был построен к весне 1708 года на Адмиралтейском острове. В апреле 1711-го на Петровском острове по проекту Д. Трезини началось строительство каменного Зимнего дворца. К зиме того же года отделка здания была завершена. Планировка дворца представляла собой симметричную композицию: к сеням, расположенным по центру, примыкали с каждой стороны по две анфилады парадных и жилых покоев. Во флигелях были размещены хозяйственные и подсобные службы: поварня, мыльня и т. п. Всего в центральном корпусе насчитывалось около сорока помещений, а венчал его мезонин в три окна, где располагался рабочий кабинет («модель-камора») Петра. На гравюре А. Ф. Зубова «Свадьба Петра I» видно, что стены одной из больших палат, где проходил свадебный пир, были сплошь увешаны шпалерами, подоконное пространство покрыто голландскими расписными плитками, а плоский потолок украшен живописью. Освещался зал при помощи стенников со свечами, подвешивавшихся на цветных лентах.

Третий Зимний дворец Петра, расположенный на Адмиралтейском острове, начал строиться в августе 1716 года. К концу следующего года каменные работы были закончены, а отделка помещений продолжалась еще в течение нескольких лет, уже после новоселья в 1718 году. Свои личные комнаты, шесть низких маленьких «камор», в том числе столовую, прихожую, кабинет и спальню, Петр решил отделать «галанскими плитками хорошею работою»(55).

На Петровском острове у царя были два увеселительных домика. По свидетельству Вебера, один из них «находился на самом краю берега, состоял из шести тесных покоев, ничем особенно не убранных, кроме мебели из нескольких стульев, столов и множества павлиньих перьев». На острове жили два финских крестьянина, присматривавшие за двадцатью коровами и дюжиной павлинов, а также семеро «самоедов»[32] с четырьмя оленями(56).

Петербургский генерал-губернатор А. Д. Меншиков не пожелал отстать от своего державного друга и в августе 1710 года на Васильевском острове рядом с деревянным домом, ближе к Неве, начал строительство каменного. Уже 1 октября 1711 года в нем праздновалось новоселье. Его первое описание сделано упомянутым выше Геркенсом и относится к 1716 — 1717 годам: «Построен он из кирпича в три высоких этажа, в итальянском стиле и покрыт железными листами, которые окрашены в розовый цвет. Спереди и сзади расположены флигеля, внизу имеется подвал со сводами, в котором есть всё, что нужно для хорошего дома. Особенно много внутри дома покоев и все богато обставлены, и прежде всего серебряной посудой и другими ценностями, которые у этого господина имеются в изобилии. В среднем этаже большой зал, в котором обычно проводятся большие празднества»(57).

Французский путешественник О. де ла Мотрэ описывает дворец Меншикова следующим образом: «…Фасад, вход и двойные марши лестниц величественны. Архитектурные украшения и роспись выполнены с утонченным вкусом и чрезвычайно радуют глаз. Залы между апартаментами, передние, комнаты и галереи расположены превосходно, всё здесь просторно и пропорционально; обстановка исключительно изысканная… Зал, где князь устраивал приемы, праздники, давал балы и т. п., необыкновенно длинный, широкий и высокий, там по обеим сторонам висели различные картины, вызывающие восхищение знатоков… Всё соответствовало великолепию этого дворца; были во множестве серебряные сервизы всевозможных видов и форм»(58).

На первом этаже дворца были расположены «поварня», а также «покой для дежурных матросов и гребцов», готовых в любое время дня и ночи отвезти петербургского генерал-губернатора на ялике по неотложным делам. Рядом с помещением для матросов Меншиков по примеру Петра I оборудовал токарную мастерскую. На втором этаже находились приемная, столовая, «предспальня», спальня, «кабинет с живописью», а также «портретная», «ореховая» и «плитковая» палаты, служившие для отдыха и приема гостей.

Интерьеры домов Меншикова заполняла как изготовленная русскими мастерами, так и купленная за границей мебель. Например, в 1716 году в Париже по его поручению были приобретены черный поставец с зеркалом и настольное зеркало. Позже посол во Франции Б. И. Куракин отправил светлейшему князю из Парижа через Амстердам десять ящиков с мебелью и спальными принадлежностями. Александр Данилович даже вел переговоры о приобретении лакового кабинета Людовика XIV, выставленного на продажу после смерти короля и оцененного в пять тысяч экю. Бережливый Петр I отказался от этой покупки по причине дороговизны, но «полудержавный властелин», по всей видимости, мог себе позволить даже такие расходы(59).

В домах Меншикова в многочисленных поставцах и застекленных шкафах стояла хрустальная, фарфоровая и серебряная посуда работы венецианских, английских, французских и голландских мастеров. В 1716 году для него был куплен за 160 рублей у дочери адмирала Л. Ланга ореховый шкаф с китайской посудой(60). Меншиков часто заказывал сервизы за границей по баснословно высоким ценам. Де ла Мотрэ свидетельствует, что Александр Данилович «получил из Англии новый сервиз ценой в шесть тысяч фунтов стерлингов», однако «то, что князь уже имел, стоило значительно больше как по весу, так и по действительной ценности…»(61).

Семья Меншикова попеременно жила в деревянном и каменном домах на Васильевском острове. По всей видимости, первый служил главным образом летней резиденцией, а второй — зимней(62). Это подтверждается пометой в «Повседневных записках» Меншикова от 1 сентября 1716 года: «…Его светлость отъехал в дом свой на Васильевский остров. И по прибытии в палаты изволил приказать дражайших своих детей принесть, которые пребывали в деревянных хоромах…»(63).

Вокруг василеостровских домов Меншикова вскоре вырос целый квартал из хозяйственных построек, помещений для прислуги, обособленных флигелей для гостей, а также домов, сдаваемых внаем. Князь возвел даже собственную каменную церковь Воскресения Христова с колокольней и курантами. Рядом он построил трехэтажный особняк для своего гофмаршала Ф. А. Соловьева, превосходивший по размеру дворец канцлера Г. И. Головкина.

Петр I восхищался «маленьким городом» Меншикова, придававшим блеск столице. Он решил расширить его, застроив аналогичным образом весь Васильевский остров. Для осуществления этой задачи царь, по своему обыкновению, прибегнул к насилию, издав серию указов о принудительном переселении на берега Невы нескольких тысяч дворянских семей. По свидетельству де ла Мотрэ, «в соответствии со своим решением Петр I приказал многим боярам, которые, как он знал или слышал от князя Меншикова, были достаточно богаты, не только построить там кирпичные дома, но и приехать жить там со своими семьями в одном или нескольких домах, или чтобы по крайней мере некоторые из их женатых детей заселили дома своими семьями. Под страхом сурового наказания он предписал боярам не только число домов, которые они должны были построить, но также их материалы и форму, участки для строительства, предписал ширину и длину улиц, род камней для мощения, глубину и ширину каналов, которые надлежало прорыть посредине большинства улиц по голландскому образцу».

Француз беседовал с некоторыми невольными переселенцами, которые говорили ему, что имели «прекрасные дома в окрестностях Москвы с плодоносными садами и землями, доходы от которых были достаточны для удобной жизни в удовольствиях вместе с семьями, но они были вынуждены приехать сюда и жить в этом нездоровом и неприятном климате, где не могут иметь ничего, кроме чрезмерно больших расходов, средства на покрытие которых им приходится получать издалека». Царь разрешал им возвращаться в свои подмосковные поместья «только на краткий срок по важному и неотложному делу», причем такое позволение «им приходилось выпрашивать на протяжении целых месяцев». Неудивительна ненависть представителей московской знати к новой столице: они признавались в том, что «часто желали, чтобы Петербург ушел под воду»(64). Тем не менее боярам пришлось осваиваться на берегах Невы и Васильевский остров интенсивно застраивался в соответствии с планом приглашенного в Россию французского архитектора Жана Батиста Леблона.

Помимо василеостровского «маленького города», к 1711 году сложились еще два аристократических района, которые, по большинству их населения, именовались Русской и Немецкой слободами. Первая из них располагалась на Городовом острове, неподалеку от кронверка Петропавловской крепости. Здесь находились дворцы вдовствующей царицы Прасковьи Федоровны, канцлера Гавриила Ивановича Головкина, вице-канцлера Петра Павловича Шафирова, обер-сарваера[33] Ивана Михайловича Головина и других высокопоставленных лиц. Немецкая слобода вытянулась вдоль берега Невы на Адмиралтейском острове. В 1714 — 1715 годах здесь, неподалеку от Литейного двора, был построен каменный дом генерал-фельдцейхмейстера Якова Вилимовича Брюса. Немецкий путешественник отметил, что «дом не слишком велик, но сделан хорошо»(65). Примерно в то же время был возведен каменный дом генерала Адама Адамовича Вейде, выделявшийся среди окружающих зданий своей красотой. Рядом проживала большая часть петербургских немцев и других иностранцев, в том числе царский кухмейстер Иоганн Фельтен и лейб-медик Роберт Арескин(66).

Немного ниже по течению Невы был построен дом вице-адмирала Корнелия Ивановича Крюйса. Неизвестный иностранец подчеркнул, что у того «прекрасный двор и здание; во дворе поставлена лютеранская реформистская церковь, которую посещают преимущественно занятые при флоте и некоторые другие живущие там и временно пребывающие немцы»(67). Ю. Юль добавил: «…вице-адмирал Крюйс построил в Петербурге лютеранскую церковь из одних бревен, как строятся дома в Норвегии и почти во всей России. В ней проповедует по-голландски священник магистр Толле»(68).

Рядом поселился дипломат, финансовый агент и купец, надворный советник Савва Лукич Владиславич-Рагузинский — один из богатейших людей в Петербурге. По словам того же автора, «у него красивый, однако деревянный дом, выстроенный в итальянском стиле»(69). Дом этот был возведен после переезда Владиславича из Москвы в Петербург в 1709 году, но не позднее начала 1711-го, когда Петр I отправил его за границу с дипломатическим поручением.

Далее вниз по течению Невы стояли хоромы генерал-адмирала графа Федора Матвеевича Апраксина. Автор «Известия о городе Санкт-Петербург» сообщил, что у него «добрый и большой хорошо построенный дом и двор, хотя целиком деревянный, в немецком стиле». По соседству жил адмиралтейств-советник Александр Васильевич Кикин, также имевший просторный двор. Этот предприимчивый делец, будучи до момента изобличения его в служебных злоупотреблениях в 1715 году одним из любимцев Петра I, сумел разными способами сколотить изрядное состояние, большую часть которого вложил в свои петербургские владения. Помимо упомянутого выше дома, Кикин имел еще четыре, из них два каменных, в том числе сохранившиеся до сих пор Кикины палаты.

Шведский пленный офицер Ларе Эренмальм при описании Немецкой слободы также назвал дома Апраксина, Крюйса, Владиславича-Рагузинского и Кикина, добавив, что в этом же районе живут все морские офицеры, большинство придворных служителей царя, иностранные министры, немецкие купцы и ремесленники, шлюпочные матросы и маринеры (морские пехотинцы)(70).

Для характеристики обыденной жизни петербуржцев в первые десять лет существования города важно отметить, что в нем в то время не было больших улиц: хорошие дома ставились главным образом вдоль берегов рек и каналов, а мазанки, избы, хижины и прочие строения с садами и огородами располагались живописными группами, без какого-либо плана (исключение составлял Васильевский остров — первый район регулярной застройки). Маленькие улицы и проулки между зданиями и дворами шли как придется. Немецкий путешественник в 1711 году удивлялся: «…ни одна улочка во всем Петербурге не имеет названия. При справках один другому описывает место, о котором спрашивает, называя того или иного, кто живет в этой местности, пока не нападет на того, кого знает, тогда можно продолжать расспросы»(71).

Новая столица далеко не сразу приняла подобающие ей очертания. Прибывший на берега Невы в феврале 1714 года брауншвейг-люнебургский резидент Христиан Фридрих Вебер отметил в своих записках: «…вместо воображаемого мною порядочного города я нашел тогда кучу сдвинутых друг к другу селений, похожих на селения Американских колоний»(72).

Жители Петербурга не спешили строить каменные дома, опасаясь их возможного сноса при перепланировке города. В 1717 году неизвестный иностранный наблюдатель отметил: «…только два года назад были размечены колышками направления улиц, которые вкривь и вкось прошли через участки, и пока неизвестно, какая улица и какой дом должны быть полностью или наполовину снесенными. Поэтому все откладывают работу, ожидая решения, чтобы не иметь двойные расходы…»(73). Действительно, Петр I активно вмешивался в планировку улиц и приказывал ломать строения, которые препятствовали прокладке новых «першпектив». При этом он не обращал внимания ни на знатность, ни на служебное положение их владельцев. Так, указ от 16 сентября 1715 года повелевал на вновь образованной большой улице за Зимним дворцом снести мазанки кабинет-секретаря А. В. Макарова, вице-адмирала К И. Крюйса, генерал-майора Г. П. Чернышева(74).

Мероприятия по перепланировке города дорого обходились петербуржцам, не исключая и близких к царю лиц. По свидетельству прусского дипломата Густава Мар-дефельда, одной из жертв фадостроительньгх нововведений стал генерал-адъютант Петра I барон Карл Густав Левенвольде. Ему «сначала приказали мостить улицу вокруг своего дома, потом взяли с него 20 руб. на деревья, которые следовало посадить около него, три дня спустя, наконец, после уплаты им всего требуемого, приказали ему совсем снести дом, так как царь хочет выстроить здесь квартал для своих преображенцев, который должен быть построен этим летом». Судя по всему, обреченный на снос дом был достаточно большим и удобным, поскольку часть его Левенвольде «сдавал внаем иностранным министрам и имел от этого годовой доход в 400 руб.», однако, замечал Мардефельд, «ему за это не возвратят ни гроша, это прямо следует из основных законов этой страны, в которой всё принадлежит Богу и царю»(75).

Новая столица строилась совсем не так, как города допетровской Московии. «Петербуржцы, — подчеркивал историк В. В. Мавродин, — не сидели, как медведи в своих берлогах, отгородившись от всего мира высокими заборами усадеб, как отсиживались "древле" их деды и прадеды. Петр запретил ставить дома внутри усадеб и отгораживаться от улицы заборами. Дома в Петербурге должны были выходить фасадом на улицу»(76).

Образцовые проекты каменных домов для «именитых» и «подлых» людей архитекторов Д. Трезини и Ж. Б. Леблона. 1717г.

Трудности жизни в петровском «парадизе» нашли отражение в поговорке того времени: «С одной стороны — море, с другой — горе, с третьей — мох, а с четвертой — ох!»(77) Северный климат, дикая природа и другие неблагоприятные естественные условия сказывались ежедневно и ежечасно. В августе 1703 года князь А. И. Репнин сообщал царю: «Зело, государь, у нас жестокая погода с моря, и набивает в нашем месте, где я стою с полками, воды аж до самого моего станишку, и ночесь в Преображенском полку в полночь и у харчевников многих сонных людей и их рухлядь помочило. А жители здешние сказывают, что в нынешнем времени всегда то место заливает»(78). Впоследствии наводнения происходили почти ежегодно. В письме от 11 сентября 1706 года Петр I писал Екатерине, что вода у него в хоромах была выше уровня пола на 21 дюйм (то есть более полуметра), а по городу обыватели свободно «ездили» на лодках: «И зело было утешно смотреть, что люди по кровлям и по деревьям будто во время потопа сидели… не точею мужики, но и бабы»(79). Самым сильным было наводнение 1715 года, когда, по словам очевидца, «были снесены почти все мосты и фольварки и можно было на судах ездить по улицам и вокруг домов»(80).

Дневник голштинского камер-юнкера Фридриха Вильгельма Берхгольца, ставшего в 1721 году свидетелем наводнений 5,10,11 и 12 ноября, донес до нас яркие картины стихийного бедствия: «вода вдруг с необыкновенною силою стала проникать в улицы и дома»; барку в канале «совершенно затопило»; другие суда были сорваны с якорей и унесены бурными волнами в море. Слуга царского генерал-адъютанта Александра Ивановича Румянцева утонул, пытаясь спасти принадлежавшее хозяину судно. Погреба в домах были полностью залиты водой, что неизбежно вело к порче основной части продовольственных припасов и другого имущества; в полуподвальных этажах вода подняла полы; на самом низком Петербургском острове дома были затоплены по окна. Вдобавок ко всему «ветер был так силен, что срывал черепицы с крыш».

В первый день наводнения императрица была обеспокоена долгим отсутствием супруга и послала на его поиски трех курьеров, один из которых утонул на Длинной аллее (нынешнем Невском проспекте). К счастью, государь через несколько часов вернулся во дворец невредимым; зная его энергичную натуру, можно не сомневаться, что всё это время он руководил спасательными работами.

По городу ходили слухи, что «от первого наводнения князь Меншиков понес убытку с лишком на 20 000 рублей». Эта цифра, разумеется, завышенная, но, тем не менее, она весьма показательна. «Легко поэтому вообразить себе, сколько бед наделали повсюду последствия наводнения, если князь один пострадал так много», — заключает свидетель происшествия(81).

Последствия разгула стихии перечислены в донесении французского посланника Жака Кампредона министру иностранных дел Франции кардиналу Гийому Дюбуа от 21 ноября 1721 года: «Страшным наводнением истреблено одних жизненных припасов более чем на 15 миллионов ливров. Все галеры выброшены на берег, а два корабля попали даже в царский сад, который весь попорчен. Множество людей погибло в волнах». Тремя днями позже о том же более подробно рассказал французский консул Анри Лави: «В воскресенье, 5/16 числа тек<ущего> мес<яца>, была у нас буря, продолжавшаяся с утра до трех часов пополудни, с такою страшной силою, что, продлись она еще часа два, весь город был бы окончательно разрушен. Бед она наделала неисчислимых: нет ни одного дома, который не пострадал бы более или менее. И у меня также было в комнатах почти на три фута воды. По моим наблюдениям, на этот раз вода поднималась на три фута два дюйма выше, чем в 1715 году, когда у нас в эту же пору было наводнение».

«Невозможно, — продолжает консул, — определить с точностью, как велики убытки, но несомненно, что они превышают цифру двух и даже трех мил<лионов> руб., ибо дома, погреба и магазины, наполненные товарами, всё попорчено; строевой лес и прочие строительные материалы, которые были запасены в огромных количествах, тоже испорчены и разнесены бог знает куда. На воде бурею причинено такое крушение, что, говорят, все галеры, числом 126, унесены водой в леса, где они и до сих пор лежат на суше»(82).

Строители и жители новой столицы периодически страдали не только от наводнений, но и от болезней. Сырой климат и низкая болотистая местность вокруг города способствовали ежегодным вспышкам болотной лихорадки (малярии), которая уносила тысячи жизней солдат и работных людей. Не щадила она и офицеров армии и флота, и представителей высшего общества. Тучи комаров и ныне являются напастью для пригородов Петербурга. Можно представить, какова была ситуация тремястами годами ранее, когда осушение болот только начиналось, а в черте города еще сохранялись большие лесные массивы. Хотя люди начала XVIII века относились к кровососущим насекомым с гораздо большим стоицизмом, чем их изнеженные потомки, жалобы на «машкару» часто встречаются в письмах сподвижников Петра, отправленных с берегов Невы.

Из окрестных лесов на улицы Петербурга нередко являлись «гости» покрупнее и пострашнее. 18 декабря 1704 года на часового у ворот Петропавловской крепости напали волки, «и он из мушкета стрелял, и тревога в гарнизоне учинилась». В марте 1708-го волк загрыз дворового человека вице-адмирала Крюйса, а в начале апреля «стаю волков от двора бригадира Кропотова отогнали». X. Ф. Вебер отметил, что в 1714 году волки загрызли перед Литейным двором двух часовых, а вскоре после этого «утром средь бела дня неподалеку от княжеского дома сожрали женщину»(83). Серые хищники тревожили жителей Петербурга и в последние годы петровского царствования.

Сущим бедствием в те времена являлись пожары. Самый первый крупный пожар в истории города случился 18 июля 1706 года в Санкт-Петербургской крепости.

В этот день в «Походном журнале» Петра I сделана краткая запись: «…в Санктпитербурхе в городе был немалой пожар, и много снаряду пропало и пороху 7 бочек взорвало, также и людей сгорело. Начался тот пожар пополуночи в 10-ть часов и было того пожару 4 часа».

В первом доме А. Д. Меншикова, так называемом посольском дворце, где в это время разместилась прибывшая из Москвы царица Прасковья Федоровна с дочерьми Екатериной, Анной и Прасковьей, пожар произошел 26 апреля 1708 года. Как отмечено в «Походном журнале», «оный дом загорелся в 10-м часу дня, и большая половина верхних житий сгорела»(84).

Восьмого августа 1710 года в 10 часов вечера начался сильный пожар в слободе за Невой; тамошний базар и свыше семидесяти суконных лавок были обращены в пепел, на площади не осталось ни одного дома; лишь находящееся рядом болото остановило дальнейшее распространение огня. Через двадцать дней были уничтожены пламенем «все постройки, служившие складочным местом жизненных припасов и провианта», что привело к резкому повышению цен на продукты питания и другие предметы первой необходимости(85).

Семнадцатого мая 1711 года в Петербурге произошло сразу два пожара: сгорели «кузница да двор Глебова». 11 октября 1713-го запылал дом генерал-майора А. И. Волконского. В 1714 году на невских берегах произошло пять пожаров. Один из них, случившийся в конце декабря, описан в донесении английского резидента при российском дворе Джорджа Макензи британскому статс-секретарю лорду Таунсгенду: «Во вторник вечером на этом острове, на котором стоит и царский дворец, в одном доме вспыхнул пожар. Менее чем в два часа дом сгорел дотла; в нем погибло двое детей, забытых в кровати. Когда о них вспомнили, спасти их уже не было возможности»(86).

Несколько раз горела губернская канцелярия. Историк П. Н. Петров полагал, что в 1715 году ее здание подожгли, «чтобы уничтожить дела, сильно затрагивавшие многих важных лиц и частию князя Меншикова»(87).

В 1716 году горели «двор дворового человека Ушакова», дом гвардии капитана Я. X. Бахмеотова на Адмиралтейской стороне и загородный дворец Саввы Рагузинского. Петербургский губернатор А. Д. Меншиков, услышав набат, сел в легкие сани и поехал было на пожар, но «за дальностию не доехав, возвратился»(88).

Несколько пожаров, произошедших в 1717 году, были потушены при деятельном участии петербургского губернатора. 15 января 1718 года в третьем часу ночи загорелось недостроенное двухэтажное правительственное здание на Троицкой площади, серьезно пострадали помещения, предназначенные для Сената и Военной канцелярии. Через пять дней в доме самого Меншикова «ввечеру загорелось было в верхних его светлости наугольных полатах, в которых домовая канцелярия, однако с помощию Божиею оной уняли, и токмо одну кровлю розломал и и потолок верхней»(89).

Два пожара случились во время ноябрьских наводнений 1721 года: 11-го числа запылала какая-то постройка возле двора австрийского посланника графа Стефана Кинского, а вечером 16-го недалеко от крепости на реке «загорелся от неосторожности корабль»(90).

Петр I принимал в борьбе с огнем самое активное участие. «Мне нередко приходилось видеть, — рассказывал Юст Юль, — как он первым являлся на пожар, привозя в своих санях маленькую пожарную трубу. Он сам принимает участие во всех действиях, прилагая руку ко всему, и так как относительно всего обладает необыкновенным пониманием, то видит сразу, как надо взяться за дело, отдает сообразные приказания, сам лезет на самые опасные места, на крыши домов, побуждает как знатных, так и простолюдинов тушить огонь и сам не отступится, пока пожар не будет прекращен. Этим царь часто предупреждает большие бедствия»(91).

В ночь на 13 января 1724 года Петр I тушил объятый пламенем двор в Морской слободе, а 28 октября — дом на Васильевском острове. Берхгольц отметил в своем дневнике: «28-го, вечером, когда император был у генерал-лейтенанта Ягужинского, на Васильевском острове произошел пожар. Его величество тотчас отправился туда и потом, когда огонь потушили, воротился опять к Ягужинскому»(92).

В Петербурге разрушение строений происходило не только вследствие наводнений или пожаров. Наспех построенные из непросушенного кирпича дома, ставившиеся порой на неустойчивом болотистом грунте, нередко оседали, трескались и перекашивались, а иногда и разваливались.

Значительной проблемой для жителей Петербурга в первые годы его существования являлись продовольственные трудности и связанная с ними дороговизна продуктов питания. Доставка грузов на берега Невы была сопряжена с большими сложностями, поскольку дорог в окрестностях Петербурга до середины 1710-х годов практически не существовало. К 1717 году власти многое сделали для улучшения подъездных путей к столице, но и тогда иностранные путешественники не переставали удивляться их состоянию. Как отметил Геркенс в «Описании Петербурга», «не только сам город, но также и вся местность вокруг так низка и болотиста, что сюда можно приехать и отсюда выехать только по одной дороге, которая недалеко за городом делится на две. И эти две дороги в таком плохом состоянии, что в весеннее и осеннее время можно насчитать дюжинами мертвых лошадей, которые в упряжке задохлись в болоте… дальше от города дорога еще больше ухудшается…». Летом хватало даже короткого дождя, чтобы дороги стали непроезжими: «…всюду можно завязнуть в грязи, как за городом, так и в городе»(93).

С апреля по ноябрь для снабжения города продовольствием использовались главным образом водные пути. Грузы везли по Волге в Тверь, оттуда по системе рек на Ладожское озеро и по Неве в Петербург. В зимнее время грузы доставлялись санным путем. Однако неровный климат северо-запада нередко вызывал оттепели, из-за которых санные обозы могли надолго застрять в пути, что приводило к порче продовольствия и перебоям в снабжении городских рынков(94). 8 декабря 1719 года Лави сообщил в Париж своему начальнику Дюбуа: «У нас река еще не замерзла. Глядя на мягкую погоду, Царь заметил, что 10 лет тому назад река стала лишь перед Рождеством и что то же самое может случиться и ныне. Это было бы очень худо для здоровья и для пропитания народа, ибо без снега московские обозы запоздают, а следовательно, и вздорожают хлеб и всякая провизия, которые обыкновенно доставляются сюда в санях из Москвы и даже из Архангельска»(95).

Значительными продовольственными трудностями был отмечен 1710 год. В мае Юль на страницах своих записок сетовал: «В Петербурге всё было дорого, а съестных припасов порою и вовсе нельзя было достать, ибо весь край с обеих сторон, как Ингерманландия, так и Карелия, откуда припасы эти подвозятся, был вконец опустошен русскими и казаками. Большого труда и издержек стоило мне добывать необходимое на каждый день продовольствие»(96).

Основное место в рационе представителей высшего сословия занимали продукты питания, доставленные в Петербург из поместий. Например, астраханский губернатор Артемий Волынский во время своего пребывания в столице требовал привозить ему с каждых пяти крестьянских дворов «по одному гусю, по одной утке, по одной русской курице (были еще «индейские курицы», то есть индейки. —  В.Н.), по одному поросенку и по двадцати яиц». Кроме того, в декабре каждые пять дворов обязаны были поставить пуд свиного мяса, три фунта масла «коровья», а в июне — молодого барана. Волынский требовал также присылать ему сушеные грибы и ягоды, гречневую, ячневую, овсяную и просяную крупу, «крупчатую муку, масла льняного по 5 ведер, масла конопляного по 10 ведер, семени конопляного по 3 четверти, маку по четверти, отваривать грибы в соленой воде и, залив коровьим маслом, присылать»(97). Этих припасов должно было хватить как для нужд семьи Волынского, так и для многочисленной дворни.

Таков был относительно скромный рацион питания среднего помещика. Можно представить себе уровень потребления А. Д. Меншикова, в распоряжении которого имелось свыше 400 тысяч крепостных. Необходимо еще учесть, что в доме светлейшего князя не менее трех раз в неделю обедали его друзья и сослуживцы числом от пяти до двадцати человек. Не менее чем раз в две недели Александр Данилович потчевал государя. Известно, что Петр I любил бывать в гостях у своего фаворита. К середине 1710-х годов их отношения испортились из-за бесчисленных служебных злоупотреблений светлейшего князя, но после 1718-го начали вновь налаживаться. Столы ломились от изысканных кушаний, на десерт подавались ананасы, арбузы, «смоковицы» и другие редкие для северного климата угощения. Инжир, конечно, был привозной, но прочее вполне могло оказаться собственной тепличной продукцией. При ораниенбаумском и василеостровских дворцах Меншикова имелись обширные огороды и большие оранжереи, в которых, по всей видимости, произрастали экзотические фрукты и овощи. Во всяком случае известно, что ананасы и арбузы с успехом выращивались в Петербурге иностранными «торгующими садовниками»(98).

Немалые трудности петербуржцы испытывали при заготовке дров, поскольку «его царское величество под страхом смертной казни запретил срубать в С.-Петербурге и особенно на острове Ретусари[34] хотя бы ветку, не говоря уж о дереве». Дрова, преимущественно тонкие и мелкие, приходилось доставлять издалека водным путем(99).

Петр I насаждал в новой столице культ воды. Он мечтал превратить свой «парадиз» в северную Венецию или Амстердам, изрезав его каналами, которые бы заменяли улицы. Жители должны были перемещаться по городу на судах под парусами, пользоваться веслами разрешалось только в безветренную погоду. Нарушители этого правила, согласно царскому указу от 18 июня 1710 года, облагались большим штрафом — в 20 — 30 рублей. В марте 1714 года последовал новый указ: «чтобы, как только сойдет лед, никто, под опасением тяжкого денежного и телесного наказания, не смел плавать по Неве на веслах, но чтоб постоянно употребляли паруса». Браун-швейгский резидент X. Ф. Вебер по этому случаю отметил: «…хотя с людьми случались ежедневные несчастья», царь «ничего не слушал и хотел силою принудить своих русских к изучению маневров на парусах; принуждение это образовало уже немало искусных людей»(100).

Мостов через Неву при Петре I еще не существовало, так что волей-неволей приходилось плавать. Впрочем, большинство состоятельных петербуржцев охотно пользовались водным способом передвижения, так как после частых дождей немощеные улицы совершенно раскисали и проехать по ним в карете было невозможно, а идти пешком не позволяли амбиции.

Сам царь с его страстной любовью к мореходству едва мог дождаться, когда откроется вода. По словам Юля, «когда еще вследствие сильного ледохода не представлялось почти возможности плыть по реке, царь не без опасности перешел чрез нее первый на своем голландском буере, как всегда это делает, если при вскрытии Невы находится в Петербурге. Царь и назад прошел благополучно. Судном управлял он сам, делая на нем все необходимые распоряжения». В «Походном журнале» подобные случаи отмечались неоднократно: «…река Нева прошла, и того же часу господин контр-адмирал (то есть царь. — В.Н.) ездил по реке в шлюпке»(101).

Что же касается плаваний по Балтике, то они занимали весьма значительное место в повседневной жизни Петра. По подсчетам современного исследователя Г. А. Богуславского, в 1718 году он выходил в море 27 раз, в 1719-м — 92 раза (то есть почти ежедневно в летнее время), в 1720-м — 31 раз, в 1723-м — 48 раз(102). Петербург и море были для Петра неразделимы.

Реалии повседневной жизни первых петербуржцев определялись многочисленными, преимущественно неблагоприятными факторами, влияние которых с течением времени ослабевало. Постепенное складывание инфраструктуры города, интенсивное развитие торговли через Петербургский порт, устранение военной угрозы со стороны шведов, освоение жизненного пространства, осушение болот, мощение улиц, создание петербургской полиции, зорко следившей за поддержанием порядка и чистоты, — всё это к середине второго десятилетия XVIII века обеспечило достаточно сносное существование обитателей петровского «парадиза». Разумеется, трудности быта сказывались на монархе и его приближенных в меньшей мере, чем на рядовых сподвижниках преобразователя. Но общим для всех являлся напряженный трудовой ритм новой столицы с немногими часами отдыха, строго регламентированного указами самодержца.


41. См.: Кротов П. А. Основание Петербурга: Загадки старинной рукописи. СПб., 2006. С. 110-112.

42. См.: Пыляев М. И. Старый Петербург. М., 1990. С. 10; О зачатии и здании царствующего града Санктпетербурга // Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Введение. Тексты. Комментарии. Л., 1991. С. 258 — 259.

43. См.: Предтеченский А. В. Основание Петербурга // Петербург петровского времени: Очерки. Л., 1948. С. 25.

44. См.: Предтеченский А. В. Указ. соч. С. 28 — 29.

45. См.: Зязева Л. К. Домик Петра I. Л., 1983. С. 31.

46. См.: Андреева Л. А. Где жил «полудержавный властелин»? // Родина. 2007. № 11. С. 91-92.

47. См: Ведомости времени Петра Великого. Вып. 1. М, 1903. С. 95 — 96.

48. ПиБ. Т. 4. Вып. 1. СПб., 1900. С. 184; X 6. СПб., 1912. С. 168.

49. Цит. по: Андреева Е. А. Указ. соч. С. 92.

50. См.: Там же. С. 93.

51. См.: Петров П. Н. История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления по учреждениям о губерниях. 1703 — 1782. М., 2004. С. 71; Крюковских А. П. Дворцы Санкт-Петербурга: Художественно-исторический очерк СПб., 2001. С. 10.

52. См.: Калязина Н. В. Архитектор Леблон в России //От Средневековья к Новому времени: Материалы и исследования по русскому искусству XVIII — первой половины XIX в. М., 1984. С. 113.

53. См.: Баринова И. Н. Летний дворец Петра I // Три века Санкт-Петербурга: Энциклопедия: В 3 т. Т. 1. Кн. 1. СПб.; М., 2003. С. 543 — 545.

54. Петербург в 1720 г.: Записки поляка-очевидца // Русская старина. 1879. №6. С. 287.

55. См.: Михайлов Г. В. Зимние дворцы Петра I // Три века Санкт-Петербурга. Т. 1. Кн. 1. С. 366 — 368.

56. Вебер Х. Ф. Записки Вебера о Петре Великом и его преобразованиях / Пер., предисл., прим. П. П. Барсова // РА. 1872. Вып. 6. Стб. 1087.

57. «Описание… столичного города С.-Петербурга…» // Белые ночи: Очерки, зарисовки, документы, воспоминания. Л., 1975. С. 224.

58. Цит. по: Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. С. 236 — 237.

59. См.: Саверкина И. В. Вещный мир семьи Меншиковых // Петр Великий и его время. С. 122.

60. См.: Там же. С. 123.

61. Цит. по: Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. С. 237.

62. См.. Андреева Е. А. Петербургские дома А. Д. Меншикова // Меншиковские чтения — 2003: Материалы чтений к 330-летию А. Д. Меншикова. СПб., 2004. С. 44.

63. Повседневные записки делам князя А. Д. Меншикова. 1716 — 1720, 1726 — 1727 гг. // Российский архив. Т. 10. М., 2000. С. 65.

64. Цит. по: Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. С. 239.

65. «Описание… столичного города С.-Петербурга…». С. 208.

66. См.: Там же. С. 212 — 213.

67. Точное известие о… крепости и городе Санкт-Петербург, о крепостце Кроншлот и их окрестностях // Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. С. 53.

68. Юль Ю. Указ. соч. С. 88.

69. Там же. С. 54.

70. См.: Эренмальм Л. Ю. Описание города Петербурга, вкупе с несколькими замечаниями // Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. С. 92.

71. «Описание… столичного города С.-Петербурга…». С. 213.

72. Вебер Х. Ф. Указ. соч. Вып. 6. Стб. 1062.

73. «Описание… столичного города С.-Петербурга…». С. 216.

74. См.: Агеева О. Г. Указ. соч. С. 120.

75. Сб. РИО. Т. 15. С. 185.

76. Мавродин В. В. Основание Петербурга. Л., 1983. С. 184.

77. Яковер Л. Б. Указ. соч. С. 57.

78. Цит. по: Предтеченский А. В. Указ. соч. С. 24.

79. Цит. по: Устрялов Н. Г. Указ. соч. Т. 3. С. 273.

80. «Описание… столичного города С-Петербурга…». С. 228.

81. Берхгольц Ф. В. Дневник камер-юнкера // Неистовый реформатор. М, 2000. С. 241-244, 257.

82. Сб. РИО. Т. 40. С. 347-349.

83. См.: Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. С. 124 — 125.

84. Цит. по: Базарова Т. А. Пожары в истории петровского Петербурга // Петровское время в лицах — 2005: Материалы научной конференции. СПб., 2005. С. 50 — 52.

85. См.: Сб. РИО. Т. 50. С. 358.

86. Там же. Т. 61. С. 333.

87. Петров П. Н. Указ. соч. С. 80.

88. См.: Базарова Т. А. Указ. соч. С. 53 — 55.

89. Повседневные записки делам князя А. Д. Меншикова. С. 194.

90. См.:Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 252,255.

91. Юль Ю. Указ. соч. С. 194.

92. См.: Базарова Т. А. Указ. соч. С. 59; Берхгольц Ф. В. Указ. соч. (окончание). С. 257.

93. «Описание… столичного города С-Петербурга…». С. 209.

94. См.: Семенова Л. Н. Быт и население Санкт-Петербурга (XVIII в.). СПб., 1998. С. 166.

95. Сб. РИО. Т. 40. С. 65-66.

96. Юль Ю. Указ. соч. С. 174.

97. Инструкция А. П. Волынского дворецкому И. Немчинову // Памятники древней письменности. Т. 15. СПб., 1881. С. 26.

98. См.: Семенова Л. Н. Указ. соч. 167.

99. См.: Беспятых Ю.Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. С. 58.

100. Вебер Ф. X. Указ. соч. Вып. 6. С. 1067.

101. Юль Ю. Указ.соч. С. 160; Походный журнал 1714 г. СПб., 1854. С. 8.

102. См.: Богуславский Г. А. Петр Великий и Петербург // Петербург — место встречи с Европой: Материалы XI Царскосельской научной конференции. СПб., 2003. С. 57.


31 К и р к а, кирха (нем. Kirche) — лютеранская церковь.

(обратно)

32 Самоеды — название, первоначально употреблявшееся применительно к саамам (лопарям, лапландцам), финно-угорскому народу Кольского полуострова, а в ходе освоения Европейского Севера перенесенное русскими на ненцев, нганасан, селькупов и другие родственные им народы уральской языковой семьи.

(обратно)

33 С а р в а е р (англ. surveyor — инспектор) — должность на русском флоте в XVIII веке, предусматривавшая наблюдение за строительством кораблей, состоянием верфей и судов действующего флота; соответствовала чину VI класса по Табели о рангах, равнявшемуся чину капитана 1-го ранга на флоте и полковника в армии. Обер-сарваер — главный инспектор кораблестроения; чин V класса, соответствовал генерал-майорскому.

(обратно)

34 Ретусари (фин. Retusaari) — Котлин, остров в Финском заливе Балтийского моря в 30 километрах западнее Петербурга, на котором находится город Кронштадт.

(обратно)

<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 10636

X