Москвичи на время и навсегда

Петр I не любил старую столицу. С Кремлем у него были связаны тяжелые воспоминания детства. Во время пребывания в Москве он главным образом жил в селе Преображенском, как отметил Юст Юль, «на небольшом неказистом, плохом подворье, построенном исключительно из леса». Этот деревянный домик стоял на маленьком холме в окружении солдатских казарм и офицерских домов для личного состава гвардейского Преображенского полка. Ворота царского подворья всегда были заперты, и к ним приставлена стража, не пускающая никаких посетителей. Датский посланник подчеркнул, что «сюда царь удаляется с двумя-тремя приближенными не столько для занятий, сколько во избежание всяких посещений»(103).

Однако государю случалось останавливаться и в Кремле — вероятно, в ожидании каких-либо торжеств, аудиенций иностранных посланников или иных государственных мероприятий. Секретарь австрийского посольства И. Г. Корб, побывавший в царских апартаментах, отметил: «…в залах и комнатах, составляющих жилье государя, великолепная пышность драгоценнейших обоев и занавес нисколько не уступает роскоши и изящности украшений этого рода в лучших дворцах европейских»(104).

В летнее время Петр и члены его семьи нередко отдыхали в селе Измайлове. Поэтическое описание тамошней царской резиденции оставил тот же австрийский дипломат, побывавший в ней в конце июня 1699 года. «Измайловский замок, — пишет он, — служит летним пребыванием царя, чтобы он мог в нем наслаждаться прекраснейшим временем года. Замок окружает роща, замечательная тем, что в ней растут хотя и редко, но весьма высокие деревья; свежесть тенистых кустарников умеряет там палящий жар солнца». Посол императора Леопольда I Игнатий Христофор Лвариент отправился в Измайлово со своей свитой, «желая насладиться видом этих волшебных мест»; за ними «следовали музыканты, чтобы гармоническую мелодию своих инструментов соединить с приятным звуком тихого шелеста ветра, который медленно стекает с вершин деревьев». В то время в резиденции отдыхали царевич Алексей Петрович, вдовствующие царицы Прасковья Федоровна с юными дочерьми Екатериной, Анной и Прасковьей и Марфа Матвеевна. Корб поведал: «…желая немного оживить свою спокойную жизнь, которую ведут они в сем волшебном убежище… часто выходят на прогулку в рощу и любят гулять по тропинкам, где терновник распустил свои коварные ветви. Случилось так, что августейшие особы гуляли, когда вдруг долетели до их слуха приятные звуки труб и флейт; они остановились, хотя и возвращались уже в замок. Музыканты, видя, что их слушают и что их игра нравится, старались играть еще приятнее, соперничая между собой в том, что игра заставит всепресветлейших слушателей долее оставаться на месте. Князья царской крови, с четверть часа слушая симфонию музыкальных инструментов, похвалили искусство всех артистов»(105).

После перенесения в 1712 году столицы в Петербург Петр и его окружение наезжали в Москву только по необходимости, основную часть времени проводя в неблагоустроенной, с нездоровым климатом Северной Пальмире или в служебных поездках по стране и за границей. Пожалуй, единственным деятелем государственного масштаба, явно предпочитавшим насиженные места, был Федор Юрьевич Ромодановский.

Дом князя-кесаря Ромодановского находился на Моховой улице, около Большого Каменного моста. Столбы его ограды украшали геральдические черные драконы на золотом поле. Федор Юрьевич предпочитал в быту придерживаться старины. Хлебосольный хозяин щедро потчевал гостей, но требовал от всех особого почтения. Никто не смел въезжать к нему во двор, даже сам Петр оставлял свою повозку у ворот.

В 1690-х годах царь часто посещал Франца Лефорта в его отделанном на французский лад небольшом доме на берегу Яузы, в Немецкой слободе. В конце 1692 года решено было расширить дом Лефорта, сделав к нему большую деревянную пристройку, где могла бы собираться многочисленная пестрая компания, состоявшая из людей разных национальностей, образования и общественного положения. Дальний родственник Лефорта Сенебье писал на родину 22 сентября 1693 года: «Его превосходительство выстроил весьма красивую и обширную залу для приема 1500 человек. Она обита великолепными обоями, украшена дорогою скульптурною работою, везде вызолочена и, действительно, может быть названа прекраснейшею императорскою залою. Наш государь пожаловал ему 15 больших кусков шелковых тканей, с богатою золотою вышивкою. Помещение так велико и во всех частях исполнено так превосходно, что представляет нечто удивительное. Издержки простираются, говорят, до 14 000 талеров. Меблировка роскошная; много серебряной посуды, оружия, картин, зеркал, ковров, разных украшений — все вещи в высшей степени интересные и многоценные… У генерала большое число прислуги; на конюшне 20 кровных лошадей; у ворот дома постоянно караул из двенадцати человек». Сам Лефорт 9 марта 1694 года писал старшему брату: «В саду есть пруды, каких нелегко найти здесь, изобилующие рыбою. За садом, на другой стороне реки, имею я парк, где содержатся различные дикие звери… Словом мой дом красивейший и приятнейший в целом околотке. Русские приезжают осматривать его как диковинку». У Лефорта Петр чувствовал себя свободным от условностей старого московского уклада, здесь он не только веселился, но и решал дела.

В 1697 — 1699 годах «постельный истопник, каменных дел мастер» Д. В. Аксамитов на средства казны возвел каменный дворцовый корпус, включив в общую композицию уже построенный зал. Эта огромная «столовая палата» была двусветной, то есть освещалась двумя рядами окон, расположенными один над другим. Здание состояло из отдельных палат с собственными шатровыми или коньковыми перекрытиями, соединенных переходами, типичных для традиционной русской архитектуры, но его симметрия, впервые возведенный портик над главной въездной аркой и пилястры коринфского ордера, а также внутреннее украшение помещений произведениями живописи и скульптуры приближали его к европейским постройкам.

Новоселье было торжественно отпраздновано 12 февраля 1699 года. Гостям было запрещено покидать дворец в течение трех суток. Они спали по очереди, сменяя тех, кто «водил хороводы и прочие танцы». Однако Лефорту суждено было прожить в своем дворце всего месяц. После его смерти здание было передано в ведение Посольского приказа, а зимой 1706/07 года пожаловано А. Д. Меншикову вместе со значительной суммой на достройку.

Один из работавших тогда в Москве итальянских архитекторов (возможно, им был Д. М. Фонтана) возвел несколько корпусов и парадный въезд, образовав обширный прямоугольный внутренний двор и объединив помещения дворца под единой крышей. Александр Данилович во время пребывания в Москве жил на этом большом великолепном подворье(106).

Но светлейший князь имел в старой столице еще один дом, расположенный на Мясницкой улице (сейчас на его месте находится Почтамт). Вероятно, жил он здесь не особенно часто, поскольку обстановка внутренних помещений была довольно скромной. В «крестовой палате», помимо образов, висели «пять картин в рамах черных заморских», «зеркало в рамах деревянных», «зеркало рамы золоченые», стоял «стол аспидной на деревянных подношках». Обстановка других помещений также не отличалась роскошью: «В средней полате верху в паникадиле кампас за стеклом. Образ Премудрости Божий… Персона… е<го> и<мператорского> в<еличества> написана на пергаменте в рамах деревянных золоченых. Персона князя Меншикова за стеклом в черных деревянных рамах. Три картины разных манеров… Пять стулов ветхих деревянных обиты кожею золоченою. В спальне образ Благовещения Пресвятые Богородицы… Зеркало стеное ветхое в рамах черных… Кровать английской работы дубовая ветхая. Подзоры и завесы камчатные двоякие по малиновой земле с бахромою шелковою разных цветов, подбита тафтою белою. Подзоры ж тафтяные белые с фалбары и з бахромою ветхие. Перина пуховая, на ней наволока атласная бруснишная. Одеяло отласное песочное стегано на бумаге. С одного края опушено отласом красным. Оная спальня обита разных цветов шпалерами китайскими ветхими. В той же спальне шпалер шерстеной заморской работы тканой. В сенях образ Алексея Митрополита… В других сенях образ преподобного Данила Чудотворца»(107).

Неподалеку, на берегу Яузы, в уединенном месте перед Немецкой слободой было расположено имение канцлера Головкина, именовавшееся Бахартовым двором по имени датского купца Давида Бахарта, у которого Гавриил Иванович приобрел его в первые годы XVIII века. Живописный пейзаж в этой части реки радовал глаз зелеными и водными партерами. Все строения усадьбы были деревянными, но, как отметил Юст Юль, имение «по своему уединенному загородному положению не подвергается опасности от пожаров»(108).

Дом князя Матвея Петровича Гагарина находился в центре старой столицы, на Царской (Тверской) улице вблизи Камергерского переулка. Это было роскошное четырехэтажное каменное здание в стиле венецианских дворцов; оно выходило фасадом на улицу, образуя портал с двумя павильонами; в уступах между ними на арках была устроена открытая терраса с балюстрадой. В бельэтаже у портала и в павильонах висели балконы из белого камня, украшенные вычурной резьбой.

Внешнему великолепию дворца соответствовала его внутренняя обстановка. Апартаменты были отделаны деревом дорогих пород, мрамором и бронзой; повсюду были украшения из золота, серебра и хрусталя. Зеркальные потолки отражали блеск множества люстр и канделябров, разноцветные наборные полы казались узорчатыми коврами. В больших хрустальных сосудах плавали живые рыбы. Вся эта роскошь демонстрировала несметные богатства Гагарина. Одни только усыпанные бриллиантами оклады образов в его спальне стоили, по оценке тогдашних ювелиров, более 130 тысяч рублей(109).

В петровское царствование Москва оставалась главным образом деревянным городом. И. Г. Корб замечал, что «дома частных лиц по большей части деревянные, некоторые только кирпичные; одни лишь знатные особы и богатые купцы живут в каменных домах; оттого в Москве столь часты пожары, уничтожающие тысячи домов»(110).

Десятого августа 1709 года английский посланник Ч. Уитворт писал из Москвы в Лондон статс-секретарю Ч. Бойлю: «Здесь на днях были ужасные пожары. 4 августа сгорели новый дворец князя Гагарина и около пяти тысяч других домов, из которых многие принадлежали знатнейшим лицам. На следующую же ночь та же судьба постигла около ста других домов, а 8-го загорелся собор. Самый храм успели отстоять, но ризница и прилегающие лавки уничтожены огнем»(111).

Страшный пожар произошел в Москве 13 мая 1712 года. Тот же Уитворт сообщал новому британскому статс-секретарю Генри Сен-Джону: «13-го выгорела почти третья часть Москвы (около пятнадцати тысяч домов, не считая надворных строений и служб), причем пострадала и большая часть… знати: дома князя Гагарина, графа Головкина, адмирала Апраксина разрушены, хотя они каменные; Литейный двор и пороховой магазин взорваны»(112).

Впрочем, не всегда причиной разрушения строений были пожары. 10 августа 1710 года секретарь английского посольства в Москве Людвиг Христофор Вейсброд сообщил Ч. Бойлю: «Шесть дней тому назад здесь во время пира у одного князя Масальского обрушился дом, при чем убито десять или двенадцать слуг и пять знатных лиц; между ними второй сын старого князя Бориса Алексеевича Голицына с женою и некто Бутурлин, заведовавший Земским приказом»(113).

Частые возгорания домов и весьма распространенные ночные кражи определили одну особенность московского быта, отмеченную Ю. Юлем: «Так как при здешней обычной деревянной стройке домов и при неосторожности простолюдинов всегда следует опасаться пожаров, с другой же стороны приходится остерегаться воров и разбойников, вламывающихся ночью в жилье, чтобы грабить и воровать, то всякий, кому позволяют средства, содержит особого человека для ночного дозора и охраны двора от воров и огня. По прошествий каждого часа сторож этот должен производить тревогу стуком в ворота и затем указывать медленными ударами, сколько пробило часов, дабы живущие в доме слышали, что он не спит, и знали, который час, а воры опасались бы пускаться на разбой и кражи, слыша, что во дворе бодрствуют люди»(114).

Двенадцатого марта 1708 года в Москву пришло царское предписание: двору, боярству, сановникам и богатейшим жителям старой столицы ехать в Петербург, чтобы встретить там государя, возвращающегося с театра военных действий. В их отсутствие все дела по управлению Москвой были поручены царевичу-наследнику Алексею Петровичу, московскому военному коменданту князю Матвею Петровичу Гагарину и главному судье Монастырского приказа боярину Ивану Алексеевичу Мусину-Пушкину(115). После переноса столицы России в Петербург управление Москвой было возложено на Тихона Никитича Стрешнева и князя Гагарина: первый заведовал гражданскими делами, а второй — военными(116).

В самый напряженный момент Северной войны старая столица спешно укреплялась, поскольку Петр не исключал возможности нападения на нее шведов. 24 сентября 1707 года Ч. Уитворт сообщил статс-секретарю Р. Гарлею: «Возведение укреплений вокруг Москвы настойчиво продолжается: первый бастион внутреннего городского вала окончен, по этому случаю один из знатнейших сановников, Гагарин, дал большой обед 21 сентября… после обеда он провел всех своих гостей на бастион и там провозгласил тост за здоровье и благоденствие царя при трех залпах из тридцати двух пушек, нарочно поставленных на бастион для этого торжества. Несколько тысяч рабочих, участников постройки бастиона, тоже щедро угощали при этом пивом и вином». 12 ноября последовало новое донесение: «…московские укрепления возводятся безостановочно, несмотря на жестокие морозы: для построек вода и дерн нагреваются с помощью больших костров»(117).

Значительным событием в жизни Москвы стал торжественный въезд победителей в Полтавской битве, состоявшийся 21 декабря 1709 года. Петр спешил провести это мероприятие, несмотря на то, что, по свидетельству Ч. Уитворта, «триумфальные арки и прочие приспособления» еще не были вполне готовы.

Процессию открывал Семеновский полк, за ним следовали артиллеристы с пушками. Потом шли шведские офицеры, взятые в плен под Лесной. Эта часть шествия замыкалась ротой Преображенского полка. «Затем, — пишет Уитворт, — шли остатки шведской армии, погибшей под Полтавой и близ Переволочны, в следующем порядке: 1) унтер-офицеры; 2) прапорщики и подпоручики; 3) поручики; 4) штабс-капитаны и капитаны пехотные и кавалерийские; 5) артиллерийские офицеры и рядовые; 6) артиллерия; 7) барабаны и знамена; 8) майоры, подполковники, полковники и генерал-адъютанты; 9) приближенные короля шведского и штаб его с носилками, на которых он был в день битвы; 10) отдельные старшие офицеры: гвардии полковник Поссе, генерал-майоры: Гамильтон, Штакельберг, Розе, Крузе, Крейц и Шлиппенбах; генерал Левенгаупт, фельдмаршал Реншильд и первый министр граф Пипер».

Далее во главе Преображенского полка следовал Петр I; по правую руку от него был князь А. Д. Меншиков, а по левую — князь Г. Ф. Долгорукий. Уитворт подчеркнул, что «шведские офицеры все шли пешком, а Его Величество ехал верхом на прекрасной английской лошади, подаренной ему королем Августом, и с обнаженной шпагой, которую некогда король Август подарил королю шведскому», — она досталась Петру в качестве военного трофея.

Процессия прошла через семь триумфальных ворот. У первых из них царь был встречен сановниками, у вторых — московским комендантом князем М. П. Гагариным, у третьих — дворянством, у четвертых — именитыми русскими купцами, у пятых — духовенством, у шестых — вдовствующими царицами и царевнами, у седьмых — московскими обывателями. Петр рассчитывал произвести особый эффект на находившихся в Москве иностранных дипломатов: тем «для созерцания торжества отведены были особые дома, перед которыми его величество несколько приостанавливал шествие»(118).

Другим важнейшим событием в жизни старой столицы стало грандиозное празднование зимой 1722 года подписания Ништадтского мира. В середине января французский посланник Жак Кампредон писал из Москвы министру иностранных дел Гийому Дюбуа: «Вступление царя в город уже совершилось. Он вошел пешком, во главе своей гвардии и шествовал по городу, протяжение коего громадно, под приготовленными для встречи триумфальными арками, от семи часов утра до шести вечера. Монарх поместился в селе, называемом Преображенским… вместе со своей и царицыной свитой, очень многочисленной, потому что царь приказал сопровождать его в Москву всем сухопутным и морским офицерам и всем главнейшим членам Сената и прочих коллегий»(119).

В феврале того же года в Москве проходил грандиозный маскарад, ставший частью торжеств по случаю заключения мира. На санях было сооружено 64 модели морских судов. Кампредон рассказывает:

«…царское судно представляло 36-пушечный корабль, идущий на всех парусах. За ним следовал кит громаднейших размеров. На этом ките находились карикатурные маски во всевозможных национальных костюмах, а на хвосте помещались наряженные разными животными. Адмирал Апраксин ехал на галере. Царица и придворные дамы — в крытых, очень чистых барках, остальные участвующие — в беспалубных шлюпках. Во главе процессии ехал офицер, указывавший путь. За ним следовали двое саней или шлюпок, наполненных одни — кавалерами, другие — дамами, а за ними — князь-папа, изображающий патриарха. Он сидел на большой, высоко поднятой раковине, за которой следовали так называемые кардиналы, верхом на волах. После них ехали сани, запряженные свиньями, потом другие, запряженные медведями, и третьи, запряженные собаками. Затем кн. Меншиков, на очень роскошном судне. Он был распорядителем празднества, и у него на палубе находились цимбалы и трубы. За ним следовала барка княгини Меншиковой, затем царский корабль, кит, царица, потом герцог Голштинский, а непосредственно за ним — наше (французской миссии. — В.Н.) судно. Все суда были нумерованы, так что в шествии не произошло ни беспорядка, ни путаницы».

В первый день праздника маскарадная процессия направилась в имение царицы Милитинской (Имеретинской), находящееся в шести верстах от Москвы. Там гости провели ночь, хотя самой хозяйки дома не оказалось. На следующий день участники маскарада вновь собрались в прежнем составе, объехали часть города и остановились на площади. С корабля и галеры было произведено несколько выстрелов из маленьких пушек. На третий день был сбор у триумфальных ворот, после чего процессия вновь направилась за город. Там маскарад четыре раза проехался кругом. «При этом, — рассказывает Кампредон, — все участвующие могли, так сказать, сделать общий смотр, и представившееся зрелище было очень красиво, как вследствие господствовавшего порядка, так и по роскоши и по красоте дам. Было очень холодно, и все разъехались в восемь часов вечера, получив приказание собраться на другой день. Обе принцессы (Анна и Елизавета Петровны. — В.Н.) не участвовали в маскараде, но в этот и во все прочие дни смотрели на него из кареты».

На четвертый день участники маскарада два часа прождали царя и царицу на месте сбора. Началась страшная метель, поэтому катание отменили. Некоторые его участники поехали в гости к князю Меншикову, а царь, царица и их свита отправились к герцогу Гольштейн-Готторпскому, устроившему у своего дома большую иллюминацию. Наутро Екатерина Алексеевна послала в подарок герцогу пять шуб: «две из рысьего меха, одну соболью и две из превосходного горностая».

«В этот день, — пишет далее Кампредон, — маскарад собрался, как и в предыдущие. Царя прождали до пяти часов вечера. Он не приехал, но прислал распоряжение насчет катанья, которое и совершилось при факелах в так называемой Немецкой слободе, а потом за городом. Ездили в село Преображенское, где живет царь, а оттуда за полмили далее, в дом покойной царицы Натальи, где, по повелению царя, приготовлены были, по случаю именин старшей принцессы (Анны Петровны. — В.Н.), большой ужин и фейерверк. Мы прибыли туда около восьми часов вечера. Корабль остановился на небольшой возвышенности, на расстоянии выстрела от дома, и сделал три выстрела, чтобы дать знать о приезде. Сели за стол. Во время ужина царь показывал нам большой кусок полотна, сотканного из камня (горного льна, или амианта. — В.Н.), который он сам держал над свечкой, чтобы показать его несгораемость…»

По окончании ужина был устроен фейерверк, а затем начались танцы. Петр танцевал с Екатериной; затем она пригласила герцога Гольштейн-Готторпского, а после Карл Фридрих ангажировал на танец обеих цесаревен по очереди.

В последний день маскарада катание длилось до семи часов вечера. «К счастью, — подводит итог Кампредон, — мы отделались только усталостью да холодом; всё остальное, т. е. главным образом выпивка, обошлось довольно прилично»(120).

Еще более значительным событием в жизни Москвы петровского времени стала коронация царицы Екатерины Алексеевны, состоявшаяся 7 мая 1724 года в Успенском соборе. В старую столицу прибыли сенаторы, президенты коллегий, генералы, церковные иерархи во главе с Синодом, губернаторы, придворные, иноземные послы, наконец, царствующая чета. По улицам разъезжали роскошные кареты, блистали золотом и серебром мундиры военных и гражданских чинов, дамы красовались в дорогих парчовых платьях, сшитых по последней версальской моде. В Грановитой палате, где решено было устроить торжественный обед, спешно обновляли обстановку. Улицы Москвы были украшены триумфальными арками, на площадях заканчивались приготовления к грандиозному фейерверку(121).

В день коронации императорская чета прибыла в Успенский собор в 11 часов утра под Звон всех московских колоколов и звуки полковых оркестров, расположившихся вместе с гвардией на дворцовой площади Кремля. Весь путь их величеств от дворца до собора был устлан красным сукном. Шествие торжественной процессии открывали 68 офицеров лейб-гвардии (первая половина ее личного состава) в сапогах со шпорами, с карабинами в руках. За ними шествовали 12 пажей императрицы в зеленых бархатных кафтанах и парчовых камзолах; на их головах были белокурые парики и шляпы с белыми перьями. Потом шли четыре денщика императора, а за ними — церемониймейстер во главе депутатов от провинций, бригадиров и генералитета. Далее следовали высшие придворные чины и другие должностные лица, которые несли императорские регалии. За ними выступал государь в летнем кафтане небесно-голубого цвета с роскошной вышивкой серебром, красных шелковых чулках и шляпе с белым пером. Рядом с Петром шли генерал-фельдмаршал князь А. Д Меншиков и князь А. И. Репнин, который в этот день был также произведен в фельдмаршалы.

«Вслед за государем, — рассказывает Ф. В. Берхгольц, — шествовала ее величество императрица в богатейшей робе, сделанной по испанской моде, и в головном уборе, осыпанном драгоценными камнями и жемчугом. Платье на ней было из пурпуровой штофной материи с богатым и великолепным золотым шитьем, и шлейф его несли пять статс-дам, а именно княгиня Меншикова, супруга великого канцлера Головкина, супруга генерал-фельдцейхмейстера[35] Брюса, генеральша Бутурлина и княгиня Трубецкая». Герцог Карл Фридрих Гольштейн-Готторпский вел государыню за руку; возле них шли генерал-адмирал Ф. М. Апраксин и канцлер Г. И. Головкин, а немного позади — генерал-прокурор П. И. Ягужинский и генерал-майор И. И. Дмитриев-Мамонов. За ними следовали еще шесть статс-дам Екатерины Алексеевны, а затем попарно — прочие дамы из свиты императрицы. Шествие замыкали придворные кавалеры, а в самом конце процессии шла другая половина лейб-гвардии.

У входа в Успенский собор императора и императрицу приветствовали иерархи Русской церкви в богатых облачениях. Затем Петр I ввел супругу на многоступенчатый огромный трон, где они остались в окружении высших сановников, придворных дам, поручиков и вахтмистров[36] лейб-гвардии. Новгородский архиепископ Феодосии Яновский обратился к Екатерине Алексеевне с благословением, которое она выслушала, преклонив колени на положенную перед ней подушку. Затем архиепископ взял императорскую корону и передал государю, который сам возложил ее на голову коленопреклоненной супруги. Когда она поднялась на ноги с короной на голове, три первые статс-дамы надели на нее большую императорскую мантию, причем Петр усердно им помогал. Во время обряда не умолкал звон колоколов собора, а в момент возложения короны государыни раздался сигнальный выстрел из пушки, стоявшей у дверей; по этому знаку раздался залп из всех орудий, находившихся в Москве(122).

Все эти торжественные мероприятия лишь на время будоражили старую столицу, продолжавшую жить своей тихой патриархальной жизнью, столь не похожей на напряженную жизнь молодого Петербурга.


103. Юль Ю. Указ. соч. С. 127,130.

104. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 205.

105. Там же. С. 152.

106. См.: Юль Ю. Указ. соч. С. 121.

107. Цит. по: Евангулова О. С. А. Д. Меншиков и Куракины. Дом на Мясницкой в Москве // Петровское время в лицах — 2000: Краткое содержание докладов научной конференции. СПб., 2000. С. 18.

108. См.: Евангулова О. С. Усадьбы Головкиных в Москве // Петровское время в лицах — 2009. С. 131.

109. См.: Пыляев М. И. Старая Москва: Рассказы из былой жизни первопрестольной столицы. М., 1990. С. 200 — 201.

110. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 208.

111. Сб. РИО. Т. 61. С. 230.

112. Там же. С. 205.

113. Там же. Т. 50. С. 358.

114. Юль Ю. Указ. соч. С. 116.

115. См.: Сб. РИО. Т. 50. С. 1.

116. См.: Там же. С. 385.

117. Там же. Т. 40. С. 419,429.

118. Там же. Т. 50. С. 291 — 292.

119. Сб. РИО. Т. 58. С. 5.

120. Там же. С. 48 — 51.

121. См.: Павленко И. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 197.

122. См.: Берхгольц Ф. В. Указ. соч. (окончание). С. 225 — 227.


34 Ретусари (фин. Retusaari) — Котлин, остров в Финском заливе Балтийского моря в 30 километрах западнее Петербурга, на котором находится город Кронштадт.

(обратно)

35 Генерал-фельдцейхмейстер (от нем. Feldzeug — орудие) — главный начальник артиллерии.

(обратно)

36 Вахмистр (от нем. Wachtmeister — начальник караула) — сержант, высший унтер-офицерский чин.

(обратно)

<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 5910