Глава XXI. Джибути

12 января. Сегодня я долго бродил по всему судну, отыскивая уголок, где можно было бы заняться писанием. В каютах и кают-компании невыносимо жарко. Командир предложил свою каюту, но и у него не лучше, несмотря на электрический вентилятор. Отправился на верхнюю палубу, где на юте под тентом мы целыми сутками теперь живем: работаем, обедаем, спим. У нас сейчас вторые сутки днем и ночью продолжается погрузка угля. Кругом бегают и галдят грузчики угля — сомалийцы с их однообразными криками: «Эго — эга! эго — эга!» В Джибути я первый раз. На низменном плоском полуострове расположен небольшой городок. Равнина тянется довольно далеко и окаймляется высокими горами. Рейд огромный, достаточно защищенный от ветров. Вход в него довольно затруднителен. Вправо невдалеке находится огромная, покрытая коралловыми рифами, банка, которая в отлив с часу до трех совершенно обнажается.

«Олег» и «Днепр» стали далеко, остальные ближе к берегу. Кроме наших судов здесь очень много немецких угольщиков; я насчитал их 12; все большие грузовики; на днях к ним должно присоединиться еще десять. Этой флотилией командует лейтенант запаса Германского флота. Мы его величаем шутя «адмиралом». Оказывается, немцы на многие свои суда-угольщики поназначали офицеров запаса (временно, конечно), для того, чтобы из опыта нашего похода извлечь наибольшую пользу для своего флота. Они и сами не скрывают этого. Наш крейсер послали отыскивать «Рион», который был оставлен в Красном море ловить два парохода — «Zambia» и еще какой-то с орудиями и снарядами. В поисках за ним мы шатались по Аденскому заливу, Баб-эль-Мандебскому проливу и, наконец, увидали «Рион», любезно жавшимся к двум английским пароходам, делавшим вид, будто они и не замечают его присутствия. Мы передали приказание вернуться в Джибути, и «Рион» с грустью повернул за нами, а те два — сразу дали полный ход и задымили вовсю — контрабандисты вне всякого сомнения. Дело в том, что у нас не было разрешения останавливать и осматривать другие пароходы кроме вышеназванных. Когда мы вернулись обратно, то узнали о получении телеграммы, сообщавшей о том, что настоящие-то контрабандисты прошли давным-давно — еще 15 декабря.

Нечего сказать, хороши наши сведения! За время стоянки в Джибути «Изумруд» выходил два раза на стрельбу; стрельба велась с довольно большого расстояния и, к великому нашему удивлению, отличалась поразительной меткостью. Правда, волнения совсем не было. После стрельбы, в самый разгар жары, с 12 до 14 ч, мы отдыхали, тихо колышась на едва заметной зыби залива. Утомленная команда заснула, а офицеры занялись зоологическими изысканиями. Мимо плыли огромные пестрые медузы. Лейтенант Р.24 захотел зачерпнуть одну деревянным ведром и уронил его в воду. Ведро стало отплывать по течению. Р., отличный пловец, не желая никого будить, разделся и выпрыгнул за борт, живо поймал казенную вещь, подплыл обратно, привязал ведро к поданному нами концу, стал в него ногами, а мы давай тащить. Только что Р. поднялся над водой, как под ним в воде шмыгнула огромная акула. Мы взглянули да так и ахнули — такая их здесь масса. Все эти серебристые отблески, отсвечивавшие в глубине, все это большие и маленькие акулы. И как только мы могли позабыть о них? Дело в том, что винты наши теперь не работают, они и собрались. Когда я поднялся на верхний мостик, то с вышины еще лучше разглядел, сколько их здесь. Особенно одна парочка меня поразила — мамаша с дочкой. Мамаша толщиной с добрую корову, а длиной сажени полторы. Медленно, едва заметно шевеля плавниками, они делали тур за туром вокруг нашего судна точно на прогулке. Я глядел на них с неизъяснимым чувством, предвидя в недалеком будущем печальную возможность более близкого знакомства с ними. Потом мы решили теперь же свести счеты, изготовили крюк, нацепили кусок солонины — ходят эти чудища близехонько, их спутники лоцмана даже обнюхивают приманку, а брать не берут. Я уверен, что лейтенант Р. в другой раз за борт не полезет.

Кроме акул и лоцманов ходило несколько штук очень красивых зеленых рыб с голубыми плавниками, величиной с большую щуку. Они поднимались совсем к поверхности воды. Распотешила всех одна рыбешка (не знаю названия), небольшая, темно-коричневая, с двумя парами плавников-крыльев. Я выстрелил из монтекристо*12 и напугал ее до чрезвычайности: она выскочила из воды и полетела, как добрая птица, чего мы от нее уж никак не ожидали. Подул ветерок, набежала рябь, и подводный мир скрылся из наших глаз. Мамаша с дочкой надолго остались у меня в памяти.

На рейде нам очень досаждают крики назойливых чертенят — маленьких сомали: они подплывают на своих душегубках-пирогах, выдолбленных из дерева, цепляются за иллюминаторы, заглядывают в каюту, высматривая, где что плохо лежит, и, не переставая, орут во все горло: «A la mer, a la mer»*13 или «tararabumbia» и даже «viens, poupoulem viens, poupoule, viens»*14. Все это проделывается с тем, чтобы обратить на себя внимание и выклянчить монету, которую они тут же в воде и ловят с неподражаемым мастерством, как далеко им не кинь. Тут же в воде они и потасовку между собой заводят. У каждого на руке кожаная браслетка с талисманом от акулы: в ней зашито изречение из Корана. Акулы их действительно не трогают; но дело в том, что они гастрономы и предпочитают мясо белых.

Как-то раз меня спешно вызвали на немецкое судно «Helene Horn». На борту его в этот самый день утром умер от солнечного удара матрос, а теперь требовалась помощь другому — пораненному ядовитой рыбой. Больной орал на весь пароход. Я провозился с ним около двух часов и оставил в хорошем состоянии. Немцы угостили великолепным пивом.

Солнечные удары у немцев на их угольщиках частое явление — наши переносят жару хорошо. Уж больно много дуют пива эти немцы — чего-чего, а пиво у них всегда в изобилии. По праздничным дням немцы обязательно нализываются и на шлюпках под парусами гоняют по всему рейду, с песнями, гармониками, совсем наши подгулявшие мастеровые. Когда эта компания режет нам корму, крича «hoch»*15, нам видны их смешные багровые налитые пивом физиономии. На днях в одно из подобных праздничных катаний утонул старший офицер немецкого транспорта. По судам мне приходится разъезжать довольно часто: то комиссия, то консультация. Познакомился с судовым врачом Добровольного флота с крейсера «Рион» Ч. Пресимпатичный хохол, общий любимец. Мы оказались с ним земляками, оба уроженцы Херсонской губернии — отыскали много общих знакомых. Так и повеяло на меня родным!

На берегу я был всего один раз. Теперь здесь зима, и туземцы кутаются, дрожат от холода в овчинах, в то время как мы умираем от жары. Тьма назойливых мальчишек окружила нас на берегу: вертятся под ногами, галдят, затевают перебранку, слова не дают сказать. Местные полицейские — высокие сомалийцы, видя беспомощное положение иностранцев, пришли на защиту и жестоко отлупили мальчишек бамбуковыми тростями по башкам, спинам — по чему попало. Уж и не рады были мы, что за нас вступились. Но это помогло лишь на секунду.

На почте мы застали длинный хвост публики — нашей же судовой. На приеме корреспонденции работает всего один чиновник-француз, разрывается на части, а сам злой, презлой. За всю свою службу здесь он, должно быть, впервые видит такую обширную корреспонденцию; марки уже все вышли.

Городок Джибути состоит из нескольких приличных деревянных домиков, принадлежащих французам, а затем сомалийских грязных юрт-плетней, обвешанных разным тряпьем (с целью защиты от солнечных лучей); когда мы проходили мимо, из этих жалких хижин выскакивали полуголые женщины, невообразимые уроды, от которых мы с ужасом отворачивались; они говорили что-то непонятное на своем гортанном языке, но жесты их были более чем понятны.

За городом узкоколейная железная дорога ведет в Харрар.

В гости к Менелику надо собраться в другой приход, а пока поглядим гордость Джибути «Jardin des plantes»*16, отстоящий от города верстах в пяти. Дорога к нему скучна: солончаки, бугры, песок, редкие колючие кустарники; видны пасущиеся стада верблюдов. Попадаются грифы, подпускающие довольно близко. Мы обгоняли абиссинских воинов, с мохнатой курчавой шевелюрой, не боящихся жгучих лучей солнца и не знающих шляп; вооружение их — кожаный щит и несколько копий-дротиков. «Jardin des plantes», конечно, жалок — впрочем, он недавно разведен французами; молодые деревья усердно поливаются. Лучше других принялись гранатовые; кокосовых, финиковых пальм, бананов не видать. Почва страшно выжжена солнцем. Горы отсюда недалеко, в них водятся львы, барсы. Ночью львы спускаются и иногда подходят совсем близко к сомалийской части города и своим ревом наводят страх и трепет на жителей. Нам предложили устроить охоту. При других обстоятельствах можно было бы и поохотиться.

Обедать пришлось в городе в «Hotel des Arcades»; мы пили недурной ordinaire*17>; конечно, набросились на устрицы, за что и поплатились впоследствии — словом, было все, что полагается по расписанию.

После недоразумений в Красном море с водой на «Изумруде» собралась комиссия инженеров; судят, рядят. Между прочим оказалось, что большинство водопроводных труб уже проедено соленой забортной водой. То здесь, то там прорвет и начинает хлестать. Я самолично подавал первую помощь нескольким трубам в аптеке, накладывал повязку из липкого пластыря, пока не прибежали машинисты.

На днях в провизионном погребе (рядом с бомбовым) загорелась обмотка — не очень приятно было слышать запах гари, видеть людей, суетливо бегавших с помпами, шлангами. Тифозных, слава Богу, больше нет; старые поправились. Есть случай скоротечной чахотки — в этом климате скрытые туберкулезные очаги вспыхивают ярким пламенем. Такого больного, конечно, оставить на судне нельзя, и он будет списан здесь в Джибути для препровождения в Королевский госпиталь в Пирее.

Среди болезней преобладают теперь ожоги в машине, фурункулы от грязи — самые жестокие, множественные. Есть несколько переломов голени, ребер. Сильно зудящая тропическая сыпь появилась уже у всех. При условиях нашей жизни она не поддается лечению.

Фельдшер образумился и больше не пьет. Зато теперь старший санитар уличен в пьянстве и спаивании товарищей... эфиром. То-то я все удивлялся, почему у меня так поразительно быстро испаряются эфир, гоффманские капли. Экий народ! Я все перетаскал к себе, и теперь моя маленькая каюта наполовину напоминает аптеку. Старшего санитара пришлось сменить. «Нет у меня помощников», — повторяют офицеры мою фразу, желая подразнить меня.

Относительно ухода еще ничего не известно; может быть, и завтра снимемся, а то задержимся надолго, получим какое-нибудь особое назначение. Не прикажут ли нам остаться при транспортах, которые скопились здесь и еще подойдут?

До Мадагаскара переход дней восемь. Где теперь Рожественский? Не ушел ли он с Мадагаскара? Куда? С ним мы еще не сносились, а только с Главным морским штабом. Беспокоим, запрашиваем Штаб о каждом пустяке и ждем ответа.

По слухам, японцы хозяйничают уже неподалеку и недавно где-то на Суматре потопили шесть громадных немецких транспортов в 10 000 тонн, с углем, признав за контрабанду25 — не стесняются, однако. Не то, что мы. Может быть, скоро и сюда пожалуют; что же — милости просим. Надоела вся эта канитель. Под влиянием неизвестности, ужасающей жары публика уже «дошла до грунта», нервничает, ссорится. Да и то правда — жизнь-то уж больно нерадостная. Инженеры травятся на непорядки в машине, старший офицер ничего не может поделать с ужасающей грязью; каждый специалист бранится по своей специальности.

Дня не проходит, чтобы со скрежетом зубным не вспоминали строительства Невского завода.

Питьевая вода мутна, солона, с громадным количеством ржавого осадка и пренеприятным машинным привкусом. А в эту жару пьется особенно много.

Если так будет продолжаться, то нам угрожают новые эпидемические заболевания. В судовых баках весь день заваривается чай, для придания вкуса прибавляется красное вино. Лазаретные дистилляторы уже испортились и не дают дистиллированной воды.

Я давно перешел на командную порцию и консервы Малышева (щи с мясом и гречневой кашей) нахожу прямо восхитительными. За кают-компанейским столом по-прежнему самое разнообразное меню: консервированные ростбифы, битки, сосиски — нет ничего ужаснее — это буквально резина, приправленная всевозможными острыми соусами. Вместо воды мы пьем красное вино; дешевого не было, закупили дорогое. Стол обходится очень дорого, около ста рублей в месяц. Вот в общих чертах картина нашего житья-бытья.

Один из боцманов, запасной, заскучал и решил притвориться сумасшедшим, объявил себя губернатором, забегал по палубе, рыча, как дикий зверь. Попав затем в лазарет и видя, что я не собираюсь списывать его на родину, на другой же день чистосердечно во всем признался. Теперь он служит верой и правдой.

Да, от хорошей жизни не полетишь и не забегаешь губернатором по палубе. Скорее бы к Рожественскому, в его железные лапки. Не дай Бог долго стоять здесь: в этой жаре, под раскаленной железной палубой, без спуска на берег, того и гляди, вся команда перебесится.


24 Вероятно, лейтенант В. В. Романов.

25 Слух оказался ложным. Два японских вспомогательных крейсера действительно совершили в декабре 1904 г. поход в район Сингапура и Батавии, но окончился он безрезультатно.


*12 Малокалиберная винтовка (Ред.).

*13В море, в море (фр.).

*14В море, в море (фр.).

*15 Германский приветственный возглас (Ред.).

*16 Ботанический сад (фр.).

*17Вино однолетней выдержки (Ред.).

<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 3988

X