Первые шаги
Начальник Чкаловского особого отдела Борис Александрович Суворов принял меня приветливо и с порога заявил:
— Ну вот что, Николай Николаевич, есть у нас Савва Саввович, который уже умаялся в ожидании своего скорого отъезда в Одессу для продолжения там службы. Так что быстренько прими объект и отпускай его... Действуй!
Я принял в оперативное обеспечение так называемый «космический полк» и стал осваиваться. В числе дел первого порядка я внимательно изучил материалы расследования гибели Юрия Гагарина и Владимира Серегина — эта трагедия произошла восемь лет назад — и обнаружил много для себя интересного, чем и поделился с командованием полка.
При этом я заметил, что многие, казалось бы, второстепенные ошибки, произошедшие тогда, каким-то нелепым образом перекочевали в настоящее время. Впрочем, люди часто забывают ошибки прошлых лет, а потому в силу все того же человеческого фактора повторяют их вновь и вновь. Вместе с командирами мы стали устранять недостатки и быстро убрали все «хвосты», мешающие нормальной работе.

Через некоторое время мы вместе с командиром Лавровым пошли к начальнику Центра подготовки космонавтов им. Ю. А. Гагарина Георгию Тимофеевичу Береговому, дабы он своим решением утвердил ряд положений, гарантирующих работу с космонавтами без предпосылок к летным происшествиям и тем более ЧП. Эти положения убирали некоторые «вольности», которые допускали летчики-космонавты, облегчая, как им казалось, себе жизнь, но на самом деле ставя ее под большую угрозу...
Я впервые был на докладе у Берегового, и он, оценивающе посмотрев на меня, спросил: «Откуда таков?» Я представился по полной программе, но кратко, обратив его внимание на то, что работал с известными летчиками-испытателями в Ахтубинске, и они могут дать характеристику мне и как человеку, и как оперу.
Разговор сложился и принял еще более доверительный характер, когда Георгий Тимофеевич, расспрашивая меня о житье-бытье, узнал, что я родом с Донбасса, и мы с ним земляки, да еще оказалось, что он когда-то был знаком с красивой дивчиной — начальником железнодорожной станции в моем родном городе Константиновке — Верой.

Тут я чуть было не вскрикнул, но сдержал себя и спокойно сказал:
— Да это же моя родная тетушка!
Ответ Георгия Тимофеевича был по-украински лаконичен:
— Та ты шо?!
Затем он посмотрел на часы — было уже 12:30 — и, почти как в свое время известный всем «папаша Мюллер», сказал командиру авиаполка:
— Лавров, ты иди, готовься к полетам, а ты, Рыбкин, — останься!

После этого Береговой завел меня в комнату отдыха, находящуюся рядом, и открыл бутылочку хорошего коньяка. Выпили мы по традиции три рюмочки, ну а проговорили еще полтора часа, то есть все обеденное время... В 14:00 зашла секретарь и сообщила, что в приемной Георгия Тимофеевича ожидают заместители и начальники управлений.
Береговой попрощался со мной, пожелав успехов на новом месте, уже в присутствии зашедших начальников, чем сделал мне неоценимую услугу. После такого приема я легко установил хорошие отношения со многими космонавтами-руководителями и другим начальствующим составом. Дальше все зависело от меня, и я рад, что мне удалось задать всем своим личным контактам деловой тон. Я никогда даже не пытался делать ссылок на какие-то личные, особые отношения ни с одним из руководителей и в этой связи ни разу не был вовлечен в межличностные отношения, конфликты и иные интриги...

Иногда в дружеской обстановке Г. Т. Береговой приветливо обращался ко мне: «А, Антоша Рыбкин!» На мой недоуменный вопрос: «Почему?» — он сослался на героя кинофильма военной поры «Разведчик», где главным персонажем был мой однофамилец по имени Антоша.
Но самое главное, что я усвоил сразу — это необходимость знать все обо всем, всех и всегда. Никакие личные отношения тебе не помогут, если ты упустишь какой-то момент даже третьестепенной важности, способный неожиданно повлиять на выполнение основной задачи по подготовке космонавтов к очередным космическим полетам. Очень важным было умение правильно распорядиться получаемой информацией.
Стоит учесть еще и то, что все основные данные по оперативной линии докладывались лично председателю КГБ СССР Ю. В. Андропову и его первым заместителям — Г. К. Циневу и С. К. Цвигуну. И ведь не дай бог, если какой-либо факт они узнавали не по своей «вертикали», а из других источников. Так что оперативный работник мог быть «профилактирован» в любой момент, и дабы такого не случалось, приходилось стараться изо всех сил.
Через десять дней в Звездный прибыл мой начальник с Лубянки и поинтересовался, как идет процесс становления и какие есть просьбы и пожелания. Наряду с оперативными вопросами я обратился с неожиданной просьбой — разрешить мне при исполнении служебных обязанностей постоянное ношение гражданской формы одежды. Я пояснил удивившемуся генералу, что герои-космонавты, у которых на груди больше звезд, чем у меня на погонах, смотрят на меня сквозь призму моего звания. А я седой и явно уже не юноша, но на погонах — три маленькие звездочки старшего лейтенанта. У многих военных при встречах со мной всегда возникал этот вопрос, и приходилось объяснять, что я не неудачник и т. д. и т. п. В гражданской одежде я мог бы чувствовать себя с собеседником, что называется, на равных.

Мои доводы оказались убедительными, и было получено «добро». Уже теперь, сквозь прожитые годы, могу с уверенностью сказать, что моя седина и правильно выбранная, независимая линия поведения сыграли положительную роль и в оперативном, и в ином плане. Так и «дорос» я до полковника, фактически ни разу не надевая военную форму. Она, правда, всегда была наготове, и когда в момент увольнения в запас в 1998 году космонавты спросили: «Николай, а ты хотя бы военный или как?!» Я с гордостью достал из шкафа парадный китель с погонами полковника и с двумя боевыми орденами — Красной Звезды и Мужества — и многими медалями. Удивлению не было предела, поскольку я никогда не скрывал ничего, однако и не бахвалился своими подвигами и достижениями. В этом, правда, была некая интрижка и маленькая тайна, но, на мой взгляд, это правильное решение...

<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 3136

X