Глава 9. От полемики к примирению
   Вновь построенный казенный дом, куда переехали Милютины, был огромный. Дмитрий Алексеевич был крайне заинтересован в том, чтобы все хлопоты по устройству дома предоставить ему, а вся семья вскоре разъехалась по разным направлениям. Врачи решили, что две старшие дочери должны поехать лечиться на Кавказские минеральные воды, заедут в тамбовское имение Вяземских и Вельяминовых, поедут в Одессу за матерью своей и младшей дочерью Марусей и только потом все съедутся в Симеизе, куда приедет и сын. Так что Дмитрий Алексеевич провожал с Николаевского вокзала один эшелон за другим с родными.
   «Со вчерашнего дня я остаюсь опять совершенно один в огромном доме, – писал Милютин в дневнике 1 июня 1874 года. – Если будет много свободного времени (так как теперь в делах государственных время застоя), то займусь приведением в порядок моей библиотеки, остающейся до сих пор в кладовой, а сверх того и работами по дому».
   С приездом императора из-за границы по дворцу разнеслись свежие новости, благоприятные для Милютина: граф Петр Шувалов назначен послом в Великобританию, шефом жандармов стал Потапов, а на его место в Вильну – генерал Альбединский, генерал Коцебу получил графский титул. Благоприятные новости для Милютина заключались в том, что вся шуваловская шайка распадается, Потапов как личность ничтожен, а значит, вреда от него будет гораздо меньше, чем от Шувалова. «Едва верится такому счастливому перевороту в нашей внутренней политике», – записал Милютин в своем дневнике 30 июня. В разговорах между придворными можно было услышать, что Шувалов сам попросил о перемещении в Лондон, он давно мечтал стать министром иностранных дел, государственным канцлером, но без дипломатической практики это было невозможно. «Он отступает, чтобы лучше прыгнуть», – говорили самые мудрые. Возможно, что и так. Но вскоре Милютин узнал, что обстоятельства отставки Шувалова были гораздо серьезнее: он вмешался в коммерческие дела, от которых ждала большой выгоды княгиня Екатерина Долгорукая, этого император не мог потерпеть, тем более что постоянно говорили о близости Шувалова к императору, о большой власти в империи. Тем более говорили и о том, что Шувалов якобы отважился непочтительно говорить об императоре. Все это вместе и решило исход Шувалова в Лондон. Вообще в связи с этими перемещениями в правительстве много ходило слухов, которые будоражили и Милютина. Во всяком случае шуваловская шайка, думал Милютин, не будет столь настойчиво беспокоить его. Да и император, кажется, чувствует себя более уверенным, повеселел в душе. Тем более вскоре ушел с поста министра путей сообщения граф Алексей Павлович Бобринский, который якобы был удален из-за того, что не поладил в чем-то с министром финансов Рейтерном, а нельзя налаживать железнодорожное строительство без финансового обеспечения. А Рейтерн строг к беспутству на строительствах железных дорог. И тут, чувствовал Милютин, вмешалась Екатерина Долгорукая, указавшая на одну очень большую слабость Бобринского: «Привычка говорить часто наобум, так что на слова его никто не полагается. Черта эта, по всем вероятиям, была замечена и государем. Гр. Бобринский держался, пока в силе был Шувалов, как один из самых ретивых сподвижников последнего. Говорят даже, что в шуваловской группе гр. Бобринский играл роль нимфы Эгерии, поднимая разные политические вопросы и внушая все новые затеи». Так думал и писал Милютин, так думали многие придворные дамы, так, скорее всего, могла думать и Екатерина Долгорукая, вложившая некоторые средства в строительство железных дорог, не раз обманутая в своих предположениях графом Бобринским. А этого император не прощал, внимательно прислушиваясь к тому, что говорит Екатерина. «Но все это только догадки, толки, сплетни», – завершает свои раздумья Милютин.
   Император после возвращения из-за границы был гораздо приветливее во время докладов, но по-прежнему близости не было, как когда-то. Этому Милютин был очень рад, вот не пригласили его на поездку вместе с прусской военной делегацией в Кронштадт, а раньше приглашали, значит, займется своими текущими делами в Военном министерстве. Милютин не придавал особого значения отношению императора к нему, он все еще числился либералом, «красным», а потому и отношение императора было крайне изменчивым: то он холоден, официален, то до слез раскрывается перед ним, как это было с великим князем Николаем, то любезен и добродушен. Милютин не искал ни милостей, ни любезностей, совесть его была чиста. Как был бы рад, если бы мог сбросить с себя этот ненавистный для него гнет и стать совершенно независимым гражданином России и описать в своих воспоминаниях тот путь, который прошел. Но нет, надо работать, война скоро может начаться, нужны войска…
   19 августа 1874 года, получив отпуск, курьерским поездом через Белосток, Брест, Одессу и Ялту, прибыл в Симеиз, где нашел свою семью в сборе, а сын приедет через неделю. 24 августа вместе с архитектором Голиковым и агентом строительного общества Поплавским осматривали дом, который был еще не готов. «Почти неделю провел совершенно спокойно, вполне наслаждаясь деревенской свободой, – вспоминал Милютин. – Для помещения моей семьи нанят на все лето отдельный, уютный домик (известный под названием Потоцкого) в имении Ив. Серг. Мальцова (генерал-майор, промышленник, владелец ряда крупных заводов. – Ред.), на соседнем с купленным нами участком. Отсюда менее версты до того места, где строится наш будущий дом. Ежедневно по утрам хожу смотреть постройку и занимаюсь съемкой плана своего участка; вечером проводим в семейном кружке, читаем вслух или просто болтаем. Но вчера я должен был отлучиться из своего тихого гнезда, чтобы посетить невестку свою Марию Аггеевну Милютину в Урзуфе, где она поселилась на осенние месяцы в доме владельца этого прелестного имения – Ив. Ив. Фундуклея (член Государственного совета, действительный тайный советник. – Ред.). Пробыв целый день в Урзуфе с невесткой и племянницами, возвратился вечером в Ялту, чтобы там переночевать и на следующее утро (т. е. сегодня) ехать в Ливадию для принесения поздравления государю. Каково было мое удивление, когда вдруг явился ко мне в гостиницу фельдъегерь из Ливадии с грамотой и знаками ордена Св. Андрея. Сегодня утром, разумеется, я надел на себя новое украшение и отправился в Ливадию, немедленно же был принят государем чрезвычайно милостиво. Его величество, радушно обняв меня, сказал, что пожалованием мне Андреевского ордена желал показать перед всеми, как ценит мои заслуги и как мало на него действуют наговоры и нарекания моих врагов. Государь рассказывал с удовольствием, в каком превосходном виде нашел он все войска, осмотренные им на пути в Крым; говорил просто, непринужденно; видна полная перемена в отношении его ко мне; отпуская меня, повторил еще выражения благодарности и расположения».
   Позавтракав во дворце, вечером возвратился в свой «отрадный симеизский уголок», думая все дорогу о том, как круто сказалась отставка графа Шувалова на его судьбе, и орден, и благодушие императора трудно переоценить.
   Возвращаясь из Крыма в Петербург, побывал в Харькове у старого друга, командующего войсками Харьковского военного округа Александра Петровича Карцова, затем в Туле осмотрел оружейный завод, где началось валовое производство новых ружей, в Москве по утрам объезжал военно-учебные и другие заведения военного ведомства, дважды принимал участие на больших парадных обедах, побывал вечером в опере.
   А в Петербурге ждала его неприятная новость – начались студенческие беспорядки в Медико-хирургической академии, в университете и Технологическом институте, волновались студенты и других учебных заведений.
   Оказалось, что в Медико-хирургической академии возникли противоречия между начальником академии тайным советником Чистовичем и главным военно-медицинским инспектором тайным советником Козловым, между профессорами академии, а главное – студенты, недовольные лекциями Циона, а также стычки между профессорами Ционом и Груббером, бойкотировали лекции Циона, ответившего студентам грубостями и недозволенными колкостями.
   Милютин принял студентов академии, в делегации к министру присутствовало от каждого курса по студенту, которые спокойно и четко изложили положение в академии. Студенты настроены спокойно и примирительно, они готовы заниматься, но без грубостей со стороны физиолога профессора Ильи Фаддеевича Циона (1842–1912), «не столько за его преподавание, сколько за экзамены и личное обращение его со студентами». Оказывается, профессор Цион написал брошюру, в которой резко писал о нигилистах и нигилизме и использовал кафедру физиологии для проповеди своих политических взглядов, что возмутило студентов, а на своих лекциях он популяризировал свою брошюру, раздавал ее студентам, возвеличивая себя и пускаясь в подробные объяснения. Разговор со студентами понравился военному министру, понявшему одно, что нужно решительно менять устав академии, нужно добиваться, чтобы академия решительно получила определенный статут принадлежности к Военному министерству, а профессора Циона надо удалить из академии, предоставить ему длительный заграничный отпуск. Как печально, что он заменил популярного Ивана Михайловича Сеченова, крупного физиолога и профессора Медико-хирургической академии с 1860 года. И какое потерпел он поражение со своими простодушными взглядами. Надо решительно менять положение в академии, в университетах и институтах.
   Милютин в первые дни после отпуска объезжал все военно-учебные заведения, совещался с начальниками главных управлений Военного министерства, из всех источников он узнал, что в академии существуют две профессорские партии, которые терпеть не могут друг друга, не избегая лжи и клеветы. Милютин, выслушав каждую из них, не поверил ни одному слову оппонентов. Осложнилось положение в других учебных заведениях.
   К Милютину на совещание собрались все министры, у которых есть учебные заведения: Рейтерн, граф Толстой, Тимашев, Валуев, генерал-адъютант товарищ шефа жандармов Мезенцов, товарищ министра путей сообщения Селифонтов, градоначальник Трепов, великие князья Константин и Николай Николаевичи. Но споры ни к чему не привели, положительного решения так и не появилось. Все ожидали возвращения императора из Ливадии. Милютин написал записку императору с изложением сути вопроса о назначении особой комиссии по рассмотрению этого сложнейшего вопроса, высказал и свое предложение назначить председателем этой комиссии генерал-адъютанта, члена Военного совета Артура Адамовича Непокойчицкого (1813–1881), человека обстоятельного, деловитого и спокойного. Но приехавший император не согласился с предложениями Милютина, просил еще раз собраться и под председательством Валуева решить этот вопрос. Значит, подумал Милютин, вопрос о передаче Медико-хирургической академии в другое ведомство все еще не вышел из головы императора, значит, снова тревога и досадные размышления все о том же деле. Значит, снова донкихотские возмущения неприглядной действительностью, когда одно принимаешь за другое и не знаешь, откуда ждать насмешки от зрителя.
   Валуев и Грейг осторожничали, мысли их крутились вокруг да около, но ничего существенного не предлагали. Дамоклов меч – уходить ему из Военного министерства или оставаться – продолжал висеть над головой Милютина.
   На одном из совещаний под председательством Валуева собравшиеся министры обсуждали причины беспорядков в среде учащейся молодежи, искали, где корни современного настроения русского юношества. И, слушая словоохотливую болтовню графа Толстого и высокопарные рассуждения Валуева, Милютин думал: «Сколько великих и обманчивых слов сказано здесь, коснулись и духовенства, и семейного быта, и школьной дисциплины, а к положительному выводу так и не пришли. Но явственно выразилось одно затаенное желание некоторых министров, что необходимо ограничить доступность массы народа к образованию, предоставить высшее образование только привилегированным сословиям. Мужик должен оставаться мужиком, зачем ему тянуться за господами… Все это слушать было досадно и грустно…»
   Встречаясь со своими коллегами, товарищами, друзьями, Милютин часто заводил разговоры о положении студентов в обществе, о том, что нигилистов не так уж много, нужно только умнее вести занятия, склоняясь к эволюционным процессам в обществе и показывая, насколько губительна революция, особенно внимательно изучите Французские революции начиная с 1789 года – сколько крови, разрушений, излома человеческих душ было в ходе этих революций. России нужна такая революция? А закончилась революция диктатурой императора Наполеона, тоже принесшего немало горя своему французскому народу. Заходил разговор и о Медико-хирургической академии, особенно интересен был разговор с давним приятелем профессором Александром Васильевичем Никитенко в какой-то из гостеприимных петербургских семей.
   – Я давно слежу за вашей деятельностью военного министра, – сказал Никитенко, – знаю о вашей борьбе с князем Барятинским, а сейчас с графом Толстым о классическом образовании…
   – А что думают в ваших профессорских кругах о классическом образовании в гимназиях? – спросил Милютин. – Столько разнообразных слухов идет от вашей среды…
   – Наше общество, Дмитрий Алексеевич, похоже на огромный резурвуар, наполненный бродящей кислотою. Что ни брось в него, все тотчас разлагается и только усиливает брожение. Смотрите, какая поднялась полемика об образовании в гимназиях, в университет можно поступать только со знанием классических языков – латинского и греческого. Недавно был я у Ивана Давидовича Делянова, товарища министра, а в то время он исправлял должность министра народного просвещения, и спросил его, как он относится к классическому образованию. Он посмотрел на меня очень внимательно, стараясь угадать, какого направления я держусь. Но я тут же сказал, что с министерством можно соглашаться в принципе, но никак нельзя одобрить способ приведения в действие новой системы гимназий. Способ этот крайне крут. Надобно было постепенно сроднить с этой системой общественное мнение, а не вооружать его против нее. В министерстве думают, что общественное мнение заблуждается насчет важности и пользы принятой системы. Пусть так, но все-таки оно есть сила, и без его содействия ничего прочного создать нельзя. Если и будет что создано, то скоро разрушится.
   – Примерно и я такого же мнения. Кто ж будет возражать, чтобы наша молодежь была гораздо образованнее, чем сейчас. Но вы правильно сказали, что нельзя же, только объявили новые правила, сразу же принимать по этим правилам. Вот у меня в некоторых военных округах не хватает медиков. Там просто караул кричат: «Дайте медиков, у нас огромный недобор». Посылают в академию студентов только с латинским языком, а греческого почти нигде не изучают. Где я возьму студентов не только с латинским, но и греческим?
   Как мы можем готовиться к войне, а она не за горами, если у нас нет медиков? А граф Толстой просто рвет и мечет, только дайте ему провести все, как царь повелел в своем декрете об образовании.
   – Я давно знаком с графом Толстым, он добрый и вроде бы симпатичный человек, но поступки его часто некорректны. Вот побывал он недавно в Самарской женской гимназии, ему показалось, что некоторые преподаватели заражены нигилизмом, он тут же их уволил, а земство подало на него жалобу в Сенат. Он не знает, что значит управлять и направлять, а знает только одно – как он силен при дворе, что может ломать направо и налево, требовать от всех беспрекословного повиновения, считая русский народ до того привыкшим к этой добродетели, что он считает ее единственною, на которой должна быть установлена вся система и жизнь этого народа и его правительства.
   – Беда графа Толстого в том, что он видит источник протестующего недовольства студентов в том, что они увлеклись идеями революционной пропаганды, а им вместо идей коммунистического и социалистического толка надобно изучать классические языки, это займет все их свободное время, им некогда будет заниматься этими нелепыми догматами. Циркуляр министра народного просвещения сетует на то, что эти пагубные идеи находят себе поддержку в обществе и семействах. А ведь началось все с того, что приняли знаменитую реформу в народных школах, в которой он принял такое активное участие. И начались конфликты…
   – Я давно утверждал, Дмитрий Алексеевич, при самом начале этой пресловутой классической системы, что она скоро лопнет из-за своей внутренней несостоятельности и насилия, с которым она проводится вопреки здравому смыслу и общественному мнению. Вот вы говорили здесь о военных округах, которым недостает офицеров-медиков, возникнут и другие недоумения. Сила самых вещей сломит это порождение индивидуальных мнений и произвола. Худо только то, что при этой ломке могут разлететься осколки, которые, чего доброго, многих могут ранить и изувечить.
   – Вот я тоже, Александр Васильевич, опасаюсь этого, особенно во время войны, если таковая начнется… Все больше и больше министров и придворный мир занимало строительство железных дорог, какие направления выберут строители, кто здесь больше всего выручит привилегий. Этим вопросам было посвящено множество заседаний, споров, полемики, страстной и неумолимой: за каждой из дорог стояли крупные аристократические семьи. Это сулило такие большие доходы, что княгиня Екатерина Долгорукая активно участвует в этих деяниях. И так уж много рассуждают о любовных интригах царского дома, а тут еще скандальные разговоры о корыстных подоплеках великих князей, дух спекуляций и жажда наживы императорского дома окончательно роняют прежнее благоволение к царскому дому. Говорят, великий князь Михаил Николаевич шлет одну телеграмму за другой наследнику и Константину Николаевичу, чтобы они отстояли Бакинскую дорогу.
   «Сегодня утром государь, – записал в дневнике Милютин 18 апреля 1875 года, – собрал под личным своим председательством всех лиц, участвовавших в бывших у государственного канцлера совещаниях по вопросу о закавказских железных дорогах. К сожалению, Чевкин отсутствовал по болезни. Государь предложил каждому из нас высказать, что находит нужным в дополнение к изложенному в журнале совещания. Первым начал говорить кн. Горчаков о политической стороне вопроса; после него я объяснил сравнительное значение обеих линий, насколько это было нужно для суждения о том, которую из них следует строить прежде. Государь перебивал меня несколько раз; однако ж нельзя было еще заметить, на которую сторону он клонит, ибо, когда после меня заговорил министр финансов, государь также перебивал и его аргументы. Затем говорили граф Шувалов и Посьет, несколько слов сказали кн. Мирский, вел. кн. Константин Николаевич. Видно было, что государь колебался и затруднялся, на которую сторону склониться. К счастью, Посьет, говоривший, как всегда, нескладно, попал случайно на такую мысль, которую я поспешил поддержать: зачем спорить о том, которая из двух дорог важнее, нужнее и выгоднее, почему не решить теперь же строить обе дороги; таким образом политические наши цели относительно Персии и Англии будут достигнуты одним этим заявлением; для успокоения же министра финансов можем условиться, что приступим теперь же к постройке Бакинской дороги, а Джульфинскую будем изучать и подготовлять, так чтобы персидское правительство видело, что мы со своей стороны не оставляем предположенного дела и не уклоняемся от данного обещания идти навстречу будущим персидским дорогам. Такая мысль, видимо, понравилась, она давала выход из трудного положения. Государь поспешил одобрить предложенный способ решения и тем прекратил прения. Министрам финансов, путей сообщения и иностранных дел поручено формулировать заключение в том смысле, что концессия будет дана общая на обе дороги, но капитал на первый раз будет определен, собственно, по размеру одной Бакинской линии, причем будет условлено приступить к постройке Джульфинской линии, когда правительство признает это возможным после надлежащих изысканий. Постановленное решение, видимо, успокоило и кн. Мирского и обоих великих князей, которые по окончании заседания очень любезно выразили мне свое удовольствие».
   19 апреля Дмитрий Милютин поехал на станцию Варшавской железной дороги встречать жену, приехавшую из Висбадена, где оставила двух дочерей, одна из которых все еще была больна.
   В это же время возникла интересная полемика между графом Толстым и князем Оболенским, тайным советником и сенатором, все о том же Министерстве народного образования, возникшая на заседании Комитета министров. Граф Толстой обрушился на князя Оболенского с гневной речью, козырял искаженными фактами и неверными цифрами. Обе записки спорщиков оказались у императора, который обвинил князя Оболенского и похвалил графа Толстого. Собравшиеся молча и недоумевая покинули заседание: давно установилась традиция – если есть резолюция императора, то правительство молчит, как бы ни велико было негодование на эту резолюцию.
   С горьким разочарованием смотрел на все эти интриги Милютин. Негодуй, как Дон Кихот, бросайся на мельницу или думай, что ты строишь прекрасную жизнь на острове, а на самом деле все это подделка, смеются над всеми этими причудами окружающие.
   Вновь возникли сомнения императора во время докладов Милютина о правильности расходов в Военном министерстве.
   – Дмитрий Алексеевич, – перебил министра Александр Второй, – государственный контролер генерал-адъютант Грейг восстает против долгосрочных подрядов провианта в своих отчетах в практике Военного министерства.
   – Ваше величество! Не могу признать генерал-адъютанта Грей-га или его товарища Михаила Николаевича Островского более компетентными судьями в деле военного хозяйства, чем Военный совет в полном составе и лица, специально заведующие интендантской частью. Сейчас нам предстоит вновь заключить долгосрочный контракт на петербургскую провиантскую поставку, будет объявлена надлежащая конкуренция между благонадежными торговцами или известными коммерческими фирмами. Но прежде чем обсудить это обсуждение на Военном совете, я должен заранее знать ваше личное мнение об означенной системе долгосрочных договоров.
   – Кажется мне, что вы правы, я не очень хорошо разбираюсь в этом вопросе, я попрошу рассмотреть его в финансовом комитете с приглашением главного интенданта.
   – Кстати, ваше величество, очень прошу вас соблюдать тайну этого рассмотрения, дабы не нарушить права и компетенцию Военного министерства.
   – В этом можете не сомневаться. Кстати, о подрядах. Объясните мне, что у вас получилось с Овсянниковым и всей этой историей. Плохие новости слышал я о военных чиновниках, будто брали у Овсянникова взятки.
   – Это ложные слухи, ваше величество, будто при аресте Овсянникова нашли список интендантских чиновников, которые будто бы брали взятки у приказчика Овсянникова. Обычная история в конкурентной борьбе. 2 февраля 1875 года по приказу миллионера Овсянникова подожгли паровую мельницу обанкротившегося подрядчика Фейгина и купленную конкурентом Овсянникова откупщиком Кокоревым, который и должен был поставлять подряд муки в министерство, а Овсянников должен был выплатить огромную арендную плату. А оставив Кокорева без паровой мельницы, Овсянников мог сохранить за собой подряд. Овсянникова арестовали и осудили, но в его бумагах нашли список лиц, получавших взятки, среди них были и три чиновника окружного интендантства, которые уже уволены. Но по городу распространяются слухи, что в списке Овсянникова были и генерал-майор окружной интендант Петербургского военного округа Николай Николаевич Скворцов и генерал-адъютант Дмитрий Сергеевич Мордвинов, начальник канцелярии Военного министерства. Ничего подобного, ваше величество, это наглая ложь и клевета. Все это, разумеется, сильно подействовало на интендантство и на канцелярию Военного министерства. Адвокат и судебный деятель Анатолий Федорович Кони, принимавший участие в процессе, прислал обнаруженный у Овсянникова список, там указаны совсем другие лица. Ваше величество, вся канцелярия Военного министерства просит вас для прекращения зловредных слухов наградить Мордвинова и Скворцова внеочередными наградами.
   – Подойдет черед, и наградим, а пока дайте в «Правительственном вестнике» краткую заметку в опровержение ложных и преувеличенных слухов. Слухи, Дмитрий Алексеевич, покоя не дают. Недавно по всему миру разлетелся странный слух, будто Пруссия снова попытается разгромить Францию и только ищет предлога к нападению, а другой слух, будто Пруссия готова напасть на Австрию. Это не может смутить правителей европейских держав; очевидно, что Бисмарк действительно что-то готовит. Он в этом случае чем-то похож на Наполеона Первого, который по окончании каждой войны сейчас же искал предлога к началу новой.
   – Несколько дней назад, ваше величество, генерал Обручев подал мне записку, в которой развивает мысль о том, что Пруссия испытывает огромное давление папизма, как и в других европейских странах насаждения католичества, а это поведет к началу общеевропейской войны, которая, может быть, окажется гораздо ближе, чем мы думаем. Сначала я эту записку положил под спуд, а теперь, ваше величество, прошу с ней познакомиться. Думал, Обручев фантазирует, но ваши слова настораживают…
   После доклада Милютина император заслушал министра внутренних дел, министра юстиции и шефа жандармов об аресте молодых нигилистов и вредной пропаганде ими среди нижних чинов. Серьезный вопрос, то и дело возникают молодые нигилисты, которые ратуют за свержение императорского трона. Может, подумал император, создать нечто вроде бы пенитенциарных (от лат. poenitentia – раскаяние) колоний, куда можно было бы сгонять всех осужденных? Но вопрос так и не был решен… Вскоре Александр Второй уехал в Берлин на встречу с императором Вильгельмом.
   Эта встреча в Берлине многое прояснила в политическом положении европейских государств: Александр Второй, возвратившись в Петербург, заявил, что опасения войны вроде бы рассеялись, император Вильгельм выразил Александру Второму просто недоумение по этому вздорному предположению, будто Пруссия снова хочет воевать с Францией; а Бисмарк с негодованием заявил, что это газетная клевета и сплетни самого французского правительства.
   – Приписывать мне агрессивные действия против Франции равносильно обвинению меня в идиотизме и полном отсутствии ума, – заявил Бисмарк князю Горчакову, – а то, что говорил маршал Мольтке о будущей войне с Францией, это только с точки зрения военного, но в политике он просто молодой человек, лишенный всякого влияния.
   Так что ничто пока не грозило войной после поездки Александра Второго в Берлин, он заверил Францию в своей поддержке, кроме того, и Великобритания сообщила русскому императору всю мощь своего флота бросить на сдерживание немецких ретивых упований.
   Но это были только первые признаки накопившихся европейских проблем, которые вскоре должны были обостриться.
   20 мая 1875 года наконец состоялось долгожданное заседание Комитета министров, на котором должны были наконец обсудить и решить вопрос о Медико-хирургической академии. Подходили летние каникулы, председатель Комитета министров генерал-адъютант Игнатьев готов был покинуть Петербург на все лето, Самуил Грейг тоже надеялся уехать в отпуск… Во время болезни Милютина бронхитом навещали его и Грейг, и Игнатьев, известили его также о том, что вскоре будет рассмотрен вопрос об академии, так что, дескать, поправляйтесь, пора решить эту тягостную продолжительную неопределенность судьбы академии, что сказывается и на самой академии. Грейг и Игнатьев предупредили Милютина, что в заседании будет принимать участие и великий князь Николай Константинович. Почему великого князя так заинтересовала Медико-хирургическая академия? Ведь никогда он этим не интересовался… Но тут его знакомые рассказали совершенно банальную историю, как один из профессоров академии был приглашен к балерине Кузнецовой. Когда у нее серьезно заболел ребенок, никто к ней не приходил, а этот профессор пришел, ребенку ничем не помог, ребенок вскоре умер, но завязались отношения между профессором и великим князем, который хотел отблагодарить профессора, мечтавшего перейти из Военного министерства в Министерство народного просвещения.
   Милютин, как только открылось заседание, заявил, что выступать он не собирается, готов представить заседанию справки и объяснения, если они понадобятся по ходу полемики. Граф Толстой также заявил, что выступать он не собирается.
   «Комитет как будто готовился к сражению», – записал в дневнике Милютин.
   Грейг, выступивший первым, сказал, что он изучил дело, выслушал бесконечные толки, справки и показания с обеих сторон. Милютин опасался, что Грейг будет отстаивать позицию своего давнего приятеля графа Толстого, но он неожиданно для многих высказался в пользу Военного министерства. К этому решению присоединились все присутствовавшие члены Комитета министров, но тут выступил великий князь Николай Константинович и твердо наказал голосовать за Министерство народного просвещения. Грейг и Милютин вновь выступили с дельными предложениями, но граф Толстой и представитель Министерства внутренних дел князь Лобанов-Ростовский вновь горячо высказались в пользу перехода академии в Министерство народного образования.
   Председатель Игнатьев предложил голосовать: оставить академию в Военном министерстве – 20 голосов, а перейти в Министерство народного просвещения – 3 голоса.
   Коллеги поздравляли Милютина с этим решением, хотя оно и было совершенно для него неожиданным. Подошел к Милютину и великий князь Константин Николаевич:
   – Вы, Дмитрий Алексеевич, не сердитесь на меня?
   – Сердиться не смею, ваше высочество, но удивляюсь.
   – Почему же? Разве я мог говорить противно моему убеждению?
   – Этого никто не может требовать. Но для чего нужно было вашему высочеству внести в это дело ваши убеждения? Вы знали, что это вопрос личный для меня. Приехав нарочно, чтобы подать голос против меня, вы, может быть, способствовали тем моему удалению из министерства.
   – Что вы? Помилуйте! Мы будем еще многие и многие годы идти вместе…
   «Какое двуличие великого князя, – подумал Милютин, прощаясь с ним, – ведь он прекрасно знал, как я отношусь к этому бесспорному делу, вокруг которого столько мути разлилось, столько слухов, сплетен. Кто будет победителем – граф Толстой, ближайший советчик императору, или Милютин, с которым недавно были ужасные столкновения с князем Барятинским? Как лихорадочный бред будет вспоминаться эта отвратительная история. А если государь поддержит Константина Николаевича с его меньшинством голосов, то я наконец-то решусь оставить свой министерский пост, избавлюсь от стольких забот и треволнений, не дававших мне много лет ни отдыха, ни покоя. А каков-то великий князь Константин Николаевич? Я знал давно, что он часто увлекается посторонними влияниями и действует всегда порывами, без обдуманности и сдержанности, а тут явился на заседание Комитета министров и совершенно неуместно исполнил обещание профессора Флоринского. Надо только подготовить все документы, чтобы сразу уйти сначала по болезни в отпуск, а потом в случае надобности распорядиться заочно…»
   21 мая Милютин простился в Царском Селе с членами царского семейства, потом отправился на Николаевскую железную дорогу, в Москве побывал в военных гимназиях и юнкерском училище, сделал несколько прощальных визитов, в том числе и с Марией Аггеевной Милютиной, а вечером снова в поезд до Ярославля, затем на пароход – и «вниз по матушке по Волге». Нижний Новгород, Казань, Симбирск, Вольск, Саратов, Воронеж, Елец, Орел, Харьков – во всех этих городах Милютин осматривал военные гимназии, знакомился с офицерами и солдатами, разговаривал с губернаторами, а потом – Севастополь, Ялта и долгожданный Симеиз, куда он прибыл 6 июня: «Здесь мы поместились кое-как в двух комнатках верхнего этажа не отделанного еще дома, – записал в дневнике Милютин. – Кругом нас идет работа: стукотня, пыль, мусор, грязь. За неимением еще кухни мы должны ежедневно ездить или ходить обедать за 3 версты – в гостиницу Алепки. Погода жаркая. Много забот с постройкой дома, разведением сада и обзаведением нового хозяйства. Мечта наша – иметь с нынешнего же лета спокойное и уютное пристанище – не осуществилась, семье приходится оставаться еще разбросанной».
   Начальник главного штаба граф Гейден прислал телеграмму Милютину: император наконец-то согласился с решением большинства Комитета министров и подписал указ – оставить академию в Военном министерстве, закрыв тем самым злободневный вопрос для Милютина оставаться в министерстве или уходить из петербургского «омута интриг и треволнений». Милютин был доволен исходом этой утомительной борьбы, удовлетворено самолюбие, авторитет военного министра и академия спасена от давления графа Толстого. Но он уже готов был оказаться на свободе, все приготовил для послания императору, а теперь снова будет вертеть колесо, может, еще долгие годы. А сколько сил он вложил в военные реформы! Сколько скандалов пережил он за это время… Если бы он освободился от поста военного министра, сколько его семья испытала бы от этой отставки. А сослуживцы, которых он привлек за это время и которые честно сотрудничали с ним, выполняя его задания… Нет им числа…


<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 3670

X