Летописные свидетельства

В дни нашествия 1480 г. Ахмат не решился дать русским генеральное сражение. Изучение события затруднено тем, что мы не располагаем разрядными записями раннего происхождения, а сохранившиеся летописные версии существенно противоречат друг другу.

В литературе было высказано мнение, что ранний официальный отчет о «стоянии на Угре» был уничтожен. Однако это предположение было отвергнуто как недоказуемое. К числу ранних летописей относят Лихачевскую летопись с краткой повестью об «угорщине», которая, как полагают, «передает самый ранний официальный великокняжеский рассказ о событиях 1479–1480 гг.». Но в этой летописи описание военных действий в период «угорщины» вообще отсутствует.

Эту особенность памятника невозможно объяснить, если признать, что его автором был великокняжеский летописец. Обычно официальная великокняжеская летопись подробно описывала даже не очень важные военные кампании. Систематическое исследование летописей конца XV — начала XVI в. выявило позднее происхождение Лихачевской летописи.

К числу ранних летописей относится ростовская владычная (так называемая Типографская) летопись, связанная не с местной ростовской, а с официальной московской традицией. Составитель ростовского свода положил в основу своего сочинения великокняжеский свод 1479 г. В свою очередь, великокняжеский летописец при составлении нового официального свода 1490-х гг. использовал текст ростовского рассказа об «угорщине». Выявленное исследователями соотношение летописных текстов нуждается в пояснении. Обычно составление официальной летописи было делом митрополичьего дома и великокняжеской канцелярии. Однако из-за конфликта между Иваном III и митрополитом Геронтием в 1479–1484 гг. этот порядок оказался нарушенным, и вместо митрополита за составление летописи взялся ростовский архиепископ Вассиан Рыло, духовник Ивана III, энергично поддерживавший государя в конфликте с митрополитом. Вассиан принимал непосредственное участие в составлении ростовских записей об «угорщине». Однако следует иметь в виду, что владыка умер 23 марта 1481 г., а известия Типографской летописи, как правило, имеют характер не первоначальных записей, а литературной обработки таковых. Иначе говоря, авторами явились скорее всего те, кто продолжил дело Вассиана.

В дни угорского «стояния» владыка обратился к Ивану III с обширным посланием. Это едва ли не единственный источник, написанный знающим современником в разгар событий, а потому имеющий исключительную ценность. Давно установлен факт влияния «Послания» Вассиана на ростовскую и другие летописи.

В ростовской летописи нет точных дат, но весьма четко определена последовательность событий. Когда на Руси узнали о приближении Орды, Иван III занял позиции в Коломне, сына отправил в Серпухов, а удельного князя Андрея Меньшого — в Тарусу. Полки заняли оборонительные позиции по всему течению Оки. Ахмат не посмел атаковать русскую рать и, свернув на запад, предпринял обходное движение к Калуге. Иван III немедленно направил войска на Угру, в Калугу, а сам выехал в Москву «на совет и думу» к боярам и духовенству для подготовки столицы к возможной осаде.

Сделав все необходимое, Иван III выступил в Кременец, где и остался с «малыми людьми», тогда как сопровождавшие его отряды последовали на Угру. Орда пыталась овладеть угорскими переправами.

Бои шли «по многи дни». В результате татары были отбиты «от берегу» и понесли потери. Летописец подчеркнул, что действиями на переправах руководили наследник Иван Иванович («великий князь») и Андрей Меньшой. Сам Иван III оставался в Кременце, пока к нему не присоединились братья — князь Андрей Большой и Борис Волоцкий, прекратившие мятеж. Посреди осени грянули морозы, Иван III отступил к Боровску.

Вассиан направил письмо к государю после боев на Угре.

«Послание» отразило реальные факты. Духовник напомнил Ивану III о последней беседе «усты к усты», когда тот приезжал в Москву «добраго ради совета и думы». (Эти слова из «Послания» позже были повторены в ростовской летописи.) Вассиан горячо хвалил наследника, одержавшего победу над татарами. «Радуемся и веселимся, — писал он, — слышаше доблести твоя и крепость, и твоего сына Богом данную ему победу (имеются в виду бои на Угре. — Р.С.) и великое мужество и храбрость…» Обращаясь к духовному сыну с сугубо доверительным письмом, Вассиан не побоялся затронуть в нем некоторые нравственные моменты, касавшиеся лично государя и членов его семьи. Истолкование этих моментов затруднено тем, что составители ростовского и официального московского сводов прокомментировали их с предельным лаконизмом.

Духовник напомнил Ивану III, что при посещении Москвы тот обещал крепко стоять против басурман, «духов же льстивых, шепчущих в ухо твоей державе, еже предати христианство, не слушати». Далее Вассиан пенял своему духовному сыну, что тот не исполнил обещания и послушал «духов». «Прииде же убо в слухи наша, — писал он, — яко прежнии твои развратници не престают шепчуще в ухо твое льстивая словеса и совещают ти не противитися супостатом, но отступити». Владыку более всего возмутило то, что, слушая «духов», монарх вступил в мирные переговоры с Ордой. «Ныне же слышахом», писал духовник, что Ахмат уже «погубляет» христиан, «тебе же пред ним смиряющуся и о мире молящуся и к нему пославшу…». Именно это известие вызвало наибольшую тревогу владыки и побудило его взяться за перо.

Послание Вассиана позволило историкам сделать ряд важных выводов. В дни войны с Ахматом, как полагают, дала о себе знать оппозиция — реакционная влиятельная группа бояр, противившихся решительной борьбе с Ордой. В подтверждение своего тезиса исследователи ссылаются на опалу бояр. Однако в источниках отсутствуют какие бы то ни было данные об опалах в 1480 г.

О каких «духах» писал Вассиан и в каких преступлениях он их обвинял?

Исполняя роль нравственного наставника, Вассиан заботился об исправлении поступков государя, вызывавших осуждение.

В момент решающих боев на Угре монарх уклонился от личного участия в военных действиях и оставался вдалеке от Угры. Примечательно, что в «Послании» Вассиан не жалел слов, чтобы внушить Ивану III мысль о необходимости пролить кровь за веру и отечество, пострадать «и до смерти», ибо такая смерть венчает христианина венцом истинного мученика. Великий князь Дмитрий, писал духовник Ивану III, не убоялся «татарского множества», не отступил, «не рече в сердце своем: жену имею, и дети, и богатство многое; аще и землю мою возмут, то инде вселюся». Приведенные слова дают ключ к пониманию конфликта, возникшего в кругу ближайших советников Ивана III. Каждый раз, когда татары грозили Москве, великокняжеская семья либо оставалась в «осаде», укрепляя ратный дух народа, либо искала убежище на севере, в недоступных для татар местах.

Дмитрий Донской отвергал возможность «вселиться» в иные земли (на север) с женой, детьми и богатствами в случае, если татары захватят Москву. Вассиан предлагал следовать его примеру.

Иван III не внял советам тех, кто противился отъезду великокняжеской семьи из столицы.

Ростовский владычный летописец расшифровал сведения, которые присутствовали в «Послании» Вассиана в виде полунамека.

«Тое же зимы, — записал он, — прииде великая княгини Софья из бегов, бе бо бегала на Белоозеро от татар, а не гонял никто, и по которым странам ходили (через Ростов на Белоозеро. — Р.С.), тем пуще стало татар и от боярских холопов, от кровопивцев крестьянских».

Столь резкий отзыв о поведении жены самодержца ставит вопрос: не был ли ростовский летописец в оппозиции к великокняжеской власти? Недоумение возрастает при обращении к официальным великокняжеским сводам 1490-х гг., автор которых заимствовал из ростовской летописи резкие обличения по адресу Софьи, нисколько не пытаясь смягчить их. Попробуем объяснить этот парадокс.

Восхваляя Ивана Молодого за победу на Угре и черня его мачеху за бегство на Белоозеро, ростовский летописец возвеличивал законного наследника престола Дмитрия.

Софья была матерью удельного князя. Ее интриги потерпели неудачу, результатом чего были кровавые казни 1497 г. Великокняжеский летописец, составивший свод в то время, повторил рассказ ростовского летописца, позоривший «грекиню» и ее слуг-кровопийц.

В официальный свод была включена такая подробность: великая княгиня бежала на Белоозеро «со своими боярынями». Создавалось впечатление, будто ответственность за отъезд Софьи на север несли она сама и ее советчицы-боярыни, и никто больше. На самом деле Иван III. отправляя жену на север, послал с ней некоторых своих ближайших советников.

В глазах патриотов сведения о мирных переговорах Ивана III с Ордой пятнали его репутацию, а потому они уклонились от каких бы то ни было пояснений на этот счет. В конце концов тревоги Вассиана Рыло не оправдались. Русские выиграли время, так что опасность столкновения с татарами окончательно исчезла.

Однако автор Ростовской летописи, продолжавший дело Вассиана, усмотрел в напрасных тревогах владыки сбывшееся пророчество. Когда Угра замерзла, записал он, Иван III отозвал полки с Угры на Кременец, чтобы объединить все силы и «брань сотворить». Тут-то и произошло чудо, вызванное вмешательством, с одной стороны, Богородицы, а с другой — дьявола. Преславное чудо Богородицы состояло в том, что едва русские отступили с Угры, как татары побежали прочь от границы, поддавшись страху перед русскими. Русские же «мнили», будто татары идут им вслед, и отступали все дальше и дальше. Вмешательство дьявола состояло в том, что Иван III послушал «злых человек сребролюбцев богатых и брюхатых и предателей хрестианскых» (это определение прямо заимствовано из «Послания» Вассиана) и побежал от Кременца к Боровску.

Автор московского свода 1490-х гг. повторил ростовскую версию, но постарался устранить из нее противоречия и дополнил некоторыми подробностями. При описании боев на Угре ростовский книжник не упустил случая упомянуть о том, что русские стрелы и пули произвели опустошение в неприятельских рядах, тогда как татарские стрелы «межю наших падаху и никого же оуязвляху». Эта подробность была вычеркнута из великокняжеской летописи. Кроме того, московский летописец впервые назвал по имени «предателя» Мамона, устами которого сам дьявол посоветовал Ивану III бежать от татар.

Официальный летописец заметил несообразность в рассказе ростовского книжника. После отступления с Угры русские предприняли энергичные действия против татарского царевича, вторгшегося в московские пределы к югу от Оки. В результате стремительного марша русских дружин татары поспешно бежали в степи. Эта подробность, сообщенная ростовской летописью, плохо согласовалась с версией о бегстве Ивана III к Боровску.

Московский летописец вычеркнул эпизод со «злыми советниками» и отступлением Ивана III к Боровску, а сведения о предательстве соблазненного дьяволом Мамона отнес к рассказу об отступлении полков с Угры к Кременцу. Обличая Мамона, книжник старательно списал из Ростозской летописи неуместную ссылку на соблазнение дьяволом Адама и Евы: «Сам бо дьявол тогда усты Мамоновы глаголаше, той же древле вшед возми и прельсти Адама и Еву».

Приведенный рассказ о «злых советниках» Ивана III, обличенных Вассианом, несет на себе отчетливую печать позднего литературного сочинительства.

Уникальные сведения о «стоянии на Угре» сообщает неофициальная московская летопись (Софийский II свод), отразившая свод 1518 г. Полагают, что известие этой летописи об Угре имеет раннее происхождение и отличается такой же достоверностью, как записи ростовской летописи.

Такая оценка вызывает сомнения. В самом деле, могут ли быть одинаково достоверными сведения, решительно противоречащие друг другу?

Авторы летописи (по спискам Софийской II и Львовской) включили в свое сочинение полный текст «Послания» Вассиана и составили наиболее подробный комментарий к нему. Результатом явилось удвоение рассказа о возвращении Ивана III с Оки на Москву. Первый рассказ воспроизводил московскую версию о том, что Иван III, напрасно прождав татар в Коломне, вернулся в Москву, чтобы приготовить город к осаде, затем получил благословение и отправился на Угру. Вторая версия, служившая как бы иллюстрацией к «Посланию» Вассиана, гласила, что «злые советники» убедили Ивана III уже в самом начале войны бросить армию и «бежать» из Коломны в Москву. Страх перед татарами был столь велик, что государь приказал сжечь Каширу. Беспокоясь за сына, оставшегося на Оке, Иван III приказал воеводе насильно препроводить наследника из армии в столицу. Однако в отличие от струсившего Ивана III наследник «мужество показа, брань прия от отца, а не еха от берега, а кристьянства не выда». Рассказ о бегстве государя в Москву очевидным образом противоречил данным ростовской летописи и официального свода 1490-х гг. Иван III и его сын стояли на границе до тех пор, пока Орда угрожала Москве.

Ахмат не решился идти на Москву прямым путем и ушел на территорию союзной Литвы, после чего Иван III выехал в Москву. Для паники не было ни малейших оснований. Русь, а не Орда добилась неоспоримого успеха на начальном этапе кампании.

В «Послании» Вассиан упомянул о доверительной беседе с государем после возвращения того в Москву. Автор неофициальной московской летописи сочинил монолог владыки, следуя своим представлениям о сложившейся ситуации. Вот его рассказ. Когда Иван III «побежа» с Коломны от Ахмата, его «срете» митрополит Вассиан Рыло и другие лица. «Нача же владыка Вассиан зле глаголати князю великому, бегуном его называя, еще глаголаше: Вся кровь на тебе падет христианская, что ты, выдав их, бежишь прочь, а бою не поставя с татары и не бився с ними».

Обличительная речь духовника заканчивалась словами: «Дай семо вой (армию. — Р.С.) в руку мою, коли аз старый утулю лице против татар». Русская армия успешно защитила границу. Орда отошла с московского направления на запад. Как же мог Вассиан в такой ситуации обличать государя как «бегуна»? Предложение духовника взять на себя командование полками являлось позорным для чести Ивана III. Худшего оскорбления невозможно было придумать.

Составитель версии, получившей отражение в Софийской II и Львовской летописях, показал себя человеком осведомленным. Во всяком случае, он получал сведения от знающих людей. Тем не менее его рассказ в целом производит впечатление позднего комментария к «Посланию» Вассиана. В одних случаях он уточняет, в других грубо искажает содержание этого памятника. По указанной причине протограф Софийской II и Львовской летописей трудно отнести к раннему слою известий об Угре, датируемому 1480-ми гг.

Вассиан, судя по тексту «Послания», а также фактам биографии, был человеком безусловно лояльным по отношению к государю. Под пером неофициального московского летописца Вассиан превратился в его злейшего обличителя. Либо этот летописец преднамеренно искажал факты, либо он писал в сравнительно позднее время, когда смысл намеков и иносказаний «Послания» Вассиана был забыт.

Упомянув о малодушии Софьи, ростовский, а вслед за ним московский летописцы тщательно обходили вопрос об ответственности Ивана III за поведение жены. Совершенно иной смысл приобрели обличения автора Софийской II и Львовской летописей. Он утверждал, будто Иван III по трусости сам помышлял о сдаче Москвы татарам и бегстве на край света. Государь, записал летописец, послал жену «римлянку» на Белоозеро с казной, «а мысля, будет Божие разгневание, царь (хан. — Р.С.) перелезет по сю страну Оки и Москву возмет и им бежати к Окияну-морю». Известия о подобного рода позорных намерениях Ивана III якобы и послужили для Вассиана поводом обратиться к нему с письмом. Текст «Послания» Вассиана не оставляет сомнений в том, что оно было послано на Угру после боев с татарами. Из неофициального летописного свода следует, будто владыка отправил письмо не на Угру, а в Коломну, до того как начались военные действия. Иван III якобы не послушался «того писания владычня», а внял наказам «злых советников» и бежал с Оки в Москву.

Рассказ Софийской II и Львовской летописей впервые прояснил вопрос о лицах, несших ответственность за отъезд «римлянки».

С Софьей на север была отправлена государственная казна. Иван III распоряжался казной вместе с думой. Неофициальный летописец подчеркнул этот факт, указав на то, что государь послал на Белоозеро с «римлянкой» и с великокняжеской казной бидного боярина В. Б. Тучко-Морозова, окольничего А. М. Плещеева и дьяка В. Долматова. Выбор лиц, сопровождавших Софью, не был случайным.

Когда братья Ивана III Андрей Большой и Борис Волоцкий в начале 1480 г. подняли мятеж и ушли к литовской границе, государь послал к ним с увещеваниями сначала A. M. Плещеева, а затем владыку Вассиана и боярина В. Б. Тучко. Назначение названных лиц в свиту Софьи показывает, что более всего тревожило Ивана III. Великий князь решил отослать жену и малолетних детей на Белоозеро ко двору удельного князя Михаила Верейского. Этот князь располагал военной силой и сохранял верность Ивану III.

Софья выдала за сына князя Михаила Верейского свою племянницу, выписанную из Рима. Бояре Ивана III, только что ездившие для переговоров с удельными князьями, отправились с Софьей, по-видимому, для того, чтобы предотвратить любые попытки захвата мятежниками семьи Ивана III. Смерть государя на поле брани в обстановке мятежа грозила гибелью его семье.

По данным ростовской летописи, тревожные дни на Угре сопровождались вспышкой паники в столице: «…в граде же Москве всем в страси пребывающим». В неофициальной московской летописи можно прочесть целый рассказ о волнениях, якобы произошедших в столице в самом начале войны с Ордой. Когда Иван III «бежал» от татар из Коломны, москвичи стали его стыдить: «Егда ты, государь, князь велики, над нами княжишь в кротости и тихости, тогды нас много в безлепице продашь, а нынеча, разгневив царя сам, выхода ему не платив, нас выдаешь царю и татаром». Ввиду враждебного отношения столичного населения государь не решился приехать в Кремль, а остановился под Москвой, в Красном Селе, «боясь граждан мысли злыя поимания». Там он будто бы пробыл две недели в страхе и нерешительности.

Великий князь, заняв позицию в Коломне, надежно защитил подступы к столице с юга. Обвинять его в «выдаче» москвичей басурманам не было никаких оснований. Эпизод с москвичами, якобы угрожавшими схватить государя, был подчинен тому же идейному замыслу, что и «злые» обличения Вассиана, от начала и до конца сочиненные неофициальным летописцем.

В историографии свидетельству о московских волнениях было придано первостепенное значение. Л. B. Черепнин выделил решающую роль народных масс в событиях и заключил, что Вассиан выразил настроения посадских людей. В Москве, по его словам, «по-видимому, назревало антифеодальное восстание».

Однако достоверность исходного летописного текста более чем сомнительна.

Различное освещение в летописях получила тема «злых советников». В официальных сводах 1490-х гг. лишь упоминался некий Мамон, фамильное прозвище которого как нельзя лучше подходило для его изобличения. Автор неофициальной летописи не только назвал этого советника по имени-отчеству (Григорий Андреевич Мамон), но и сообщил любопытные подробности из его биографии. Отец Мамона служил боярином у удельного князя Ивана Можайского, который был одним из опаснейших противников Василия II. В период смуты Мамонова семья сумела доказать свою преданность Василию II. Удельный князь бросил отца Г. А. Мамона в тюрьму и приказал сжечь жену боярина как колдунью.

Неофициальный летописец подчеркивал, что недобрые советы государю подавал не только Г. А. Мамон, но и И. В. Ощера. Книжник считал корысть единственным побудительным мотивом этих двух лиц. «Те же бяху бояре богати, — писал он, — князю великому не думаючи (не советуя. — Р.С.) против татар за крестьянство стояти и битися, думаючи бежати прочь… и помышляюще богатство много, и жену, и дети». В действительности ни Мамон, ни Ощера не были «бояре богати». Мамон служил при дворе как сын боярский и не имел думного чина. Ощера принадлежал к кругу более влиятельных лиц, но в думу входил в низшем чине окольничего. По словам неофициального московского летописца, Ощера и Мамон напомнили Ивану III о пленении его отца татарами в битве под Суздалем, а также привели в пример Дмитрия Донского, бежавшего при нашествии Тохтамыша в Кострому, иначе говоря, советовали ему избегать риска, связанного с личным участием в бою. Сведения такого рода правдоподобны и согласуются с «Посланием» Вассиана, убеждавшего Ивана III биться с басурманами до крови и до смерти.



<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 4588