Опричные приказные

Переезжая на новый опричный двор в Москве, а затем в слободу, царь должен был завести новое хозяйство. Летопись отметила ряд хозяйственных «дворцов» (Хлебенный, Сытный и др.) с ключниками, подключниками, поварами и прочими дворовыми людьми; были в опричнине и свои конюшни с конюхами. Раздел имущества царя на «опришное» и «земское» доходил до мелочей. Так, в царском архиве хранился «список судов серебряных, которые отданы в земское». Этими придворными службами и дворней ведал «особный» дворецкий. Таким «гофмаршалом» Таубе и Крузе называли князя Ивана Фёдоровича Гвоздева-Ростовского, погибшего во время казней опричников в 1571 году{30}. Шлихтинг же писал, что тот «скончался от моровой язвы» после отъезда польских послов летом 1570 года{31}. В 1572 году опричным дворецким был князь Юрий Иванович Токмаков-Звенигородский, разбиравший тогда дело суздальского Покровского монастыря.

Не менее важную роль играл казначей, в чьём ведении находился сбор налогов с богатейших областей Московского государства. Поскольку своего Поместного приказа в опричнине не имелось, то его функции также выполнял казначей, как это и было в первой половине XVI века до выделения из его ведомства Поместной избы. Казначей и подчинённые ему дьяки вели учёт поземельных сделок и записывали их в вотчинные книги. В частности, в грамоте от 12 июня 1569 года царь приказал казначею, чтобы тот «велел записать… в опришнине в книги за Кирилловым монастырем и вступатися у них не велел ни во что».

Обособившуюся от земской опричную казну некоторое время возглавлял видный приказный делец, дьяк Угрим Львович Пивов. Опричный казначей был человеком уже немолодым и хорошо известным царю. Вышел он из семьи бывших «окольничих смоленских», в Москве настолько «захудавших», что шли в «послужильцы» к более знатным землякам. Служить он начал ещё в малолетство государя, поскольку в 1542 году уже был одним из дворцовых дьяков. В 1549 году Угрим сопровождал царя в Казанском походе, с 1553 или 1554 года ведал только что образовавшимся финансовым приказом Большого прихода, сидел дьяком в Разряде вместе с такими видными бюрократами, как печатник Никита Фуников и будущий начальник Посольского приказа дьяк Андрей Васильев. В 1561 году он стал вторым печатником, товарищем знаменитого московского «канцлера» Ивана Михайловича Висковатого. Уже в это время Угрим Львов пользовался доверием царя и в июле 1555 года, когда Грозный стоял с войском в Коломне, вёл в Москве переговоры с прибывшими к митрополиту послами виленского архиепископа.

Далее в сохранившихся документах он уже выступает в качестве доверенного опричного казначея. На исходе столетия в местническом деле 1598 года ясельничий Михаил Татищев написал в своей челобитной: «У вас, государей, печатники сиживали за вашими царскими столами у яселничих, а Василий Щелкалов — печатник и дьяк. А у яселничего, государь, у Петра Зайцева, печатник Иван Новосилцов всегда сидел, и печатники же, государь, Угрим Львов сын Пивов и Иван Михайлов сын Висковатой всегда сидели у Петра Зайцева и у Василья Дровнина». Так что дьяку доводилось не раз присутствовать за царскими «столами» в обществе членов «ближние думы». Как и полагалось опытному и обладавшему реальной властью чиновнику, он держался в тени, но о его влиянии свидетельствует характерная деталь: по молодости дьяк писался, как и большинство служилых, по отцу — Львовым и даже Левкеиным (от уменьшительного «Лёвка»), но в названной выше грамоте 1569 года назван уже по фамилии и отчеству, как «большой» и родовитый человек. Именно к Угриму Пивову стекались все доходы опричного «удела»; он же решал вопросы о размерах различных пошлин и налогов: с кого их надлежало взыскать со всей строгостью, а кого «льготить».

Должность эта при мнительном царе и завистливых опричниках была, надо полагать, многотрудной и рискованной — чего проще обвинить приказного дельца в «корыстовании» или злонамеренной «поноровке» налогоплательщикам? О конце жизни «особного» царского казначея сведений не сохранилось, но, кажется, Угрим Львович Пивов сумел избежать крушения; во всяком случае, ни в описаниях казней, ни в синодиках опальных его имя не встречается{32}. Известно только, что в опричнине состояли его родственники: сыновья Владимир и Михаил и ярославские помещики-братья Роман, Василий, Пётр и Дмитрий Михайловичи. Карьеру сделал только Роман Михайлович, который служил в заменившем опричнину «дворе», в 1578 году получил думное дворянство и на склоне лет постригся в ростовском Борисоглебском монастыре под именем старца Рафаила.

Следующим опричным казначеем стал дьяк Путила Михайлов, ведавший до того Поместным приказом, занимавшимся распределением земельных владений среди служилых людей. Видимо, Михайлов пользовался доверием государя, поскольку в 1564 году именно он читал москвичам грамоту удалившегося в слободу царя. Однако прослужил он в опричнине недолго — уже в следующем году покинул этот свет уже в качестве инока (то ли опричный дьяк принял постриг перед смертью, то ли ушёл в монастырь раньше, ведь после нахождения на такой должности ему явно было что замаливать). К тому времени дьяк сумел пристроить к службе во дворе сына Никиту — правда, на одну из низших должностей, поддатней (помощником) к третьему саадаку (лук и колчан со стрелами). За придворными чинами тот не гнался, пошёл по стопам родителя и стал дьяком — и не прогадал: и жизнь сохранил, и состояние сделал, и по душе покойного батюшки («по приказу отца своего Путала Михайловича, а во иноцех Сергия») дал вклад в московский Богоявленский монастырь — подмосковное село Нефимоново с девятью деревнями, отнюдь не последнюю из своих вотчин{33}.

Очень может быть, что, заводя опричнину, царь Иван поначалу не собирался устраивать в ней какие-либо органы центрального управления, подобные уже существовавшим к тому времени в государстве. С начала XVI века из отдельных поручений-приказов, дававшихся боярам и другим слугам князя, стали вырастать специальные государственные учреждения. К середине столетия действовала уже система важнейших общегосударственных приказов: Разрядный (Генеральный штаб), Посольский (тогдашнее Министерство иностранных дел), Ямской, Большого прихода, Разбойный (Министерство внутренних дел); существовал и особый Челобитный приказ, принимавший жалобы на работу других органов управления. Таким образом, XVI век стал временем рождения российской бюрократии — иерархической лестницы профессионалов-управленцев, назначавшихся сверху вниз и не подлежавших контролю со стороны управлявшихся ими подданных.

Становление приказной системы, конечно, отвечало духу времени — без неё управлять раскинувшимся на тысячи вёрст Московским государством было невозможно. Нарождавшаяся социальная сила, опиравшаяся на владение информацией, знание законов и новую «технологию» управления с помощью писаной бумаги, неизбежно должна была потеснить у кормила власти старую знать. Не случайно главный идейный оппонент Ивана IV, князь Андрей Курбский, упрекал царя в том, что он ищет себе опору в чиновничестве, возвышая его в ущерб знати: «Писари же наши руския, им же князь великий зело верит, а избирает их не от шляхецкого роду, ни от благородна, но паче от поповичев или от простого всенародства». О том же писал другой политэмигрант, стрелецкий голова Тимофей Тетерин, ливонскому наместнику боярину Михаилу Морозову: «Есть у великого князя новые верники (доверенные люди. — И.К., А.Б.) — дьяки, которые его половиною кормят, а другую половину себе емлют, у которых дьяков отцы вашим отцам в холопстве не пригожалися, а ныне не токмо землею владеют, но и головами вашими торгуют».

Оно, конечно, так. Но ведь крайне чувствительный к попыткам умаления своего достоинства государь и сам не мог не замечать могущества приказной машины. Каково было стремившемуся к безграничной власти Ивану Васильевичу сознавать, что и он, носитель божественной воли, всё же зависит от вовремя поданного доклада или должным образом составленной выписи? По сути, они подталкивали гордого самодержца к принятию определённого решения, но проверить содержание представленной ему информации он мог далеко не всегда. Мы не говорим уже о необозримых возможностях, открывавшихся перед приказными крючкотворами и делавших в бесписьменном обществе беззащитными перед силой «бумаги» не только простого мужика или посадского, но и знатного боярина.

Немец-опричник Генрих Штаден красочно и подробно описывал злоупотребления московских приказных людей и их начальников:

«…на Казённом дворе были Микита Фуников, Непрей Хозяин Тютин и дьяк (канцлер) Григорий Кокуров. Они получали все деньги из других приказов (канцелярий) — доход страны. Они, в свою очередь, давали распоряжения о выдаче из казны каждому по благоволению и повсюду забирали у простого народа третий пфенниг, с лихвой набивая мошну и одновременно представляя отчёт великому князю в полном порядке. Микита Романович сидел в приказе (канцелярии) подклетных сел: это дворы, которые относились к дворцовому хозяйству; как он там хозяйничал, о том никто ничего поперёк не толковал. Причина: так как он приходился зятем (шурином) великого князя.

В Поместном приказе были Путила Михайлович и Василий Степанович. Эти двое хорошо набивали свою мошну. Которым было назначено просто выделять имения, те были вынуждены половину покупать у этих двоих. А кто не имел что дать, тот не мог и ничего получить.

Иван Григорьевич были в Разрядном приказе (военной канцелярии). Которые князья и бояре давали в эти приказы деньги, тех не записывали в разрядный список. А кто не мог дать денег, тот должен был отправляться, даже если ничего, кроме палки, не мог принести на площадь для смотра. В этой канцелярии ведали всеми польскими делами.

Иван Булгаков сидел в денежной канцелярии. Деньги, поступавшие из других городов и областей, здесь считали и взвешивали так, что всякий раз одна монета из пятидесяти попадала в карман раньше, чем их заносили в ведомость, а в том, что канцелярия выдавала, всегда не хватало десятой деньги.

В канцелярии по делам об убийствах (Разбойном приказе. — И.К., А.Б.) сидел Григорьевич (вероятно, Григорий. — И.К., А.Б.) Шапкин. И если кто был пойман во всей стране — в областях, городах, деревнях и на больших дорогах, совершивший там убийство и задолжавший деньги (он должен был откупаться), того подучивали, чтобы он обвинял купцов и богатых крестьян, будто бы те помогали ему убивать. Так эти важные господа добывали деньги».

Штадена удивляло, что взятки чиновникам нужно было давать по всякому поводу, даже для того, чтобы войти в приказную избу. Немец делал неутешительный вывод: «Эти князья, великие бояре, облечённые властью, дьяки, подьячие, приказные и все, имевшие власть, были нанизаны друг на друга и повязаны друг с другом, как звенья в цепи. А когда один из них совершал большой грех, заслуживавший смерти, то во власти папы (митрополита. — И.К., А.Б.) было освободить его от рук судебного пристава и отпустить без наказания. И кто чинил разбой, убийство, кражи и бежал с добром в монастырь, тот был в монастыре свободен, как на небесах, в то время как он воровал деньги из казны великого князя или грабил на дороге то, что принадлежало великокняжеской казне. Одним словом, все светские и церковные господа, нажившие свое добро неправедно, усмехаясь, говорили: „Бог дал“»{34}.

Осуждая приказные безобразия, опричник-иноземец связывал воедино жадных дьяков и подьячих с князьями, «великими боярами» и потворствовавшим им церковными властями. Но в грамотах, которые будущие опричники читали москвичам в декабре 1564 года от имени отбывшего в слободу царя, говорилось о том же — об «изменах боярских и воеводских и всяких приказных людей, которые они измены делали и убытки государьству его до его государьского возрасту после отца его блаженные памяти великого государя царя и великого князя Василия Ивановича всеа Русии»: «И царь и великий князь гнев свой положил на своих богомолцов, на архиепископов и епископов и на архимандритов и на игуменов, и на бояр своих и на дворецкого и конюшего и на околничих и на казначеев и на дьяков и на детей боярских и на всех приказных людей опалу свою положил в том, что после отца его… в его государьские несвершеные лета бояре и все приказные люди его государьства людем многие убытки делали и казны его государьские тощили, а прибытков его казне государьской никоторой не прибавляли, также бояре его и воеводы земли государьские себе розоимали, и другом своим и племяни его государьские земли роздавали». А духовные пастыри, «архиепископы и епископы и архимандриты и игумены, сложася с бояры и з дворяны и з дьяки и со всеми приказными людми, почали по ним же государю царю и великому князю покрывати».

Само введение опричнины Штаден объяснял тем, что Грозный «хотел искоренить всю несправедливость правителей и приказных в стране, так, чтобы по стране не осталось тех родов, которые не служили его предкам верой и правдой. Хотел устроить так, чтобы новые правители, каких он назначит, судили по судебникам без подарков, даров и подношений». Вместе с тем он нарисовал образ вельможи доброго старого времени, Ивана Петровича Челяднина, который «в отсутствие великого князя был верховным боярином и судьей в Москве»: «Он имел обыкновение судить только по праву, почему простой люд был к нему расположен».

Критические отзывы Штадена вполне согласуются с опричной пропагандой, провозглашавшей борьбу с коррупцией путём репрессий и утверждения личной власти государя, обращавшегося напрямую к народу, через голову бюрократии и связанной с ней знати. В этом смысле царское стремление к «вольному самодержавству» в каком-то смысле отвечало массовым представлениям о возвращении к былому общественному устройству, свободному от «приказных людей» и «бумаг».

Первоначально система управления в опричнине так и была задумана — в виде небольшого двора во главе с казначеем и дворецким. Вероятно, Грозный мыслил управление своим «уделом» по прежнему образцу, на основании личного поручения, чтобы государь без посредства корыстных приказных мог быть в курсе любых дел, тогда как в земщине он «дьяком и всем приказным людем велел быти по своим приказом и управу по старине». Однако такая «антигосударственная» риторика могла какое-то время служить способом преодоления сопротивления аппарата, но не заменить его. Поэтому тот же указ о введении опричнины подразумевал наличие в ней не только бояр и прочих служилых людей, но «и казначеев и дьяков и всяких приказных людей».

Кроме дворецкого и казначея при опричном дворе на первых порах не заметно каких-либо других органов управления. Судя по сохранившимся жалованным грамотам монастырям, по которым им передавались вотчины в опричных землях, высшей судебной инстанцией для них был старинный суд «боярина введеного»: «А кому будет чего искати на их приказщиках, ино их сужу яз царь и великий князь или боярин мой введеный в опришнине».

Однако обширная и с годами всё более увеличивавшаяся в размерах опричная территория уже не могла быть управляема таким образом, тем более что масштабные переселения и смены владений требовали соответствующего учёта и контроля, а огромные траты на военные нужды заставляли изыскивать способы пополнения оскудевшей казны.

В ведомстве дворецкого уже в первые годы опричнины образуется своя приказная изба, отличная от Большого земского дворца; дворцовым опричным дьяком был Пётр Григорьевич Совин, который выдавал грамоты монастырям, принимал от них челобитья и сносился с «земскими» приказами. Судом на московском опричном дворе ведал дьяк Осип Ильин; вместе с ним служили и его многочисленные родственники — Грязные, Ошанины и Ошанины-Молчановы.

Вместе с ростом опричного корпуса в опричнине появилась своя Разрядная изба, ведавшая назначениями воевод и прочих командиров (на основании разрядных списков походов, отличных от земских) и разбиравшая под контролем царя их местнические споры. Позднее, когда в 1570-х годах опричнина была переименована в «двор», там сидел разрядный «дворовый» дьяк Андрей Шерефединов, сопровождавший царя в Старицу и другие загородные резиденции.

Отдельного Посольского приказа в опричнине не было, поскольку не было отличной от земщины внешней политики, да и само наличие опричнины русские послы за рубежом должны были отрицать. Но в Александровской слободе и других опричных резиденциях Грозного имелись «избы» для приема прибывавших послов и гонцов, дьяки, переводчики и писцы, которые потом отдавали документы на хранение в архив приказа в Москве. Явно имелась и «розыскная» служба под началом доверенных опричников вроде Малюты Скуратова; на некоем пыточном дворе в 1574 году сам государь руководил допросом вышедших из крымского «полона» холопов и, чтобы добиться от них показаний, «…хто ж бояр наших нам изменяют», приказывал подследственных «пытати, огнем жечи».

Для эффективной связи опричных уездов с центром путём создания системы перевозок казённых грузов и отправлявшихся с поручениями служилых людей — «ямской гоньбы» — в опричнине появился аналогичный земскому Ямской приказ, ведавший содержанием станций-«ямов» и ямщиками.

Скоро справляться с финансовыми проблемами одному опричному казначею стало не под силу. В его ведение была переведена из земщины «четверть» — приказ, собиравший с посадского и крестьянского населения опричнины все доходы и ведавший судом над ним. Собранные деньги расходовались на выплату опричникам «четвертного жалованья». В 1570-х годах «четверть» (получившая название «дворовой») стала основным финансовым учреждением «государева двора» и была отделена от ведомства казначея.

Опричные приказы были устроены по образцу прежних и в своей деятельности не меняли сложившегося порядка управления. Их документы, известные нам, похожи на обычные приказные грамоты того времени, и только по скрепам дьяков можно отличить грамоту опричного учреждения от документа, исходившего из земщины. На местах же порой в одном и том же уезде действовали и земские, и опричные власти. Так, например, Белоозеро не было взято в опричнину, но в его уезде находилось несколько дворцовых опричных сел, а смежная с Белозерским уездом Чарондская округа состояла в ведомстве опричнины. В 1571 году белозерские губные старосты получили из земского Разбойного приказа инструкцию «по разбойным и татиным делам». Она предусматривала ведение «смесных» дел, то есть таких, в которых были замешаны земские и опричные люди, и предписывала земским выборным старостам ведать, судить и решать подобные дела совместно с опричными губными старостами. Высшей инстанцией, куда те и другие выборные чиновники должны были присылать дела на доклад, был земский Разбойный приказ.

«Четверть» была поначалу поручена дьяку Фёдору Рылову, но уже с лета 1566 года в ней появился новый дьяк Дружина Володимеров; он подписал грамоты о зачислении в опричнину «именитых людей» Строгановых и их вотчин — Соли Вычегодской и земель по реке Чусовой. Скоро он стал главным начальником «четверти». Как и другие крупные приказные деятели того времени, Дружина являлся универсальным специалистом — ему довелось служить и по дипломатической части, а в опричнине он не только возглавлял важнейшее финансовое учреждение, но и разбирал местнические дела воевод И. Д. Колодки-Плещеева и князя Д. И. Хворостинина. Но главной его обязанностью оставалось взыскание «четвертных» и других доходов с «опричного» населения, в том числе получение от «земщины» стотысячного чрезвычайного налога «за государев подъем». Для подобных операций были необходимы не только опыт и организаторские способности, но и жестокость.

Сам дьяк, конечно, никого на правёж (когда неплательщика били палками по ногам) не ставил — для этого вполне годились опричники во главе с Басаргой Леонтьевым, лихо выбивавшие платежи с населения поморских волостей Кольского полуострова. Память об этом опричном погроме долго сохранялась у его современников, которые ставили его в один ряд с самыми страшными стихийными бедствиями. Даже в официальных документах писцы признавали: «…Запустели Керецкои волости дворы и места дворовые пустые и тони и варницы и всякие угодья от лета 76-го (1568. — И.К., А.Б.) году от лихова поветрья и от голоду и от Босаргина правежу». Но, должно быть, уж слишком большим был ущерб, так что в 1569 году начальник опричной «четверти» всё-таки был смещён. Но допустивший опустошение богатых северных промысловых угодий Дружина Володимеров легко отделался — перешёл на службу в земщину, где вскоре занял место дьяка Разбойного приказа, требовавшее соответствующей квалификации по части сыска и наказания преступников.

«Четвертью» стал командовать другой дьяк, Иван Курган Васильев сын Лапин, перед тем неудачно съездивший в Швецию в составе посольства боярина И. М. Воронцова и В. И. Наумова (после свержения короля Эрика XIV и воцарения его брата Юхана русские послы были арестованы и ограблены практически до нитки — «в одних сорочках поставили»). Можно считать опричными служащими и посланных в Лондон в 1569 году дьяка Семена Савостьянова и подьячего Андрея Григорьева, поскольку именно слобода ведала отношениями с Англией, а дьяк Курган Лапин наблюдал за торгом английской Московской компании.

Дьяк Андрей Васильевич Шерефединов в 60-х годах XVI века довольно долгое время состоял на посольской службе, а в феврале 1570 года был отправлен в Смоленск навстречу литовским послам. По возвращении он, по сведениям разрядных книг, был записан в поход 1571/72 года на «свицкие немцы» (то есть шведов. — И.К., А.Б.) как дьяк «из земского», а во время второго похода Грозного (1572/73) оставался в Москве на земском дворе, то есть являлся одним из главных лиц, чьей обязанностью было поддерживать порядок в столице. Вскоре, однако, он перешёл на службу по «дворовому» ведомству, стал дьяком «разряду дворового» и сопровождал царя в переездах из одной резиденции в другую. Несколько его однородцев погибли в годы опричнины, и их имена попали в синодики опальных, но сам Шерефединов сохранил доверие государя и выполнял обязанности думного дьяка в «государевом уделе»; датский посол Ульфельдт называет его «канцлером» наравне с думным дьяком в земщине Андреем Щелкаловым.

Его помощник Улан Айгустов был в прямом смысле слова «испытанным»: в феврале 1571 года он был подвергнут пытке и сознался, что «доводил» на земского дьяка Василия Щелкалова «по науку» царского шурина Михаила Темрюковича Черкасского «многие лихие дела». Подьячий поплатился потерей своих земельных владений, но не разделил участь казнённого в том же году Черкасского, а продвинулся по службе и стал во «дворе» вторым дьяком другой Двинской «четверти» — грамотные специалисты были более нужны, чем провинившиеся вельможи.

Опричная приказная бюрократия благополучно пережила саму опричнину и последующие события. Вот только способствовала ли она реализации царской мечты о справедливом правосудии невзирая на лица? Иван IV оправдывал введение «чрезвычайной ситуации» необходимостью искоренить неправду бояр-правителей и злоупотребления судей, но на деле она привела к неслыханному произволу в отношении земцев и попавших в опричнину мужиков-крестьян, творившемуся с санкции и под покровительством опричных чиновников. Да и сами представители опричной бюрократии использовали открывшиеся возможности для мошеннических проделою подбрасывали вещи во дворы земцев, вызывали их в суд и взыскивали крупные денежные штрафы. Используя свою близость к царю и родство с опричниками Пивовыми, Андрей Шерефединов показал себя беззастенчивым насильником, от которого тщетно пытались обороняться его соседи по имениям.

В следующем столетии бюрократия утвердилась окончательно. В XVI веке государи бумаг в руки не брали — это считалось «невместным» занятием для их сана. Даже теоретик и писатель Иван Грозный диктовал свои послания; мы не располагаем ни одной написанной им строчкой, и это даже породило сомнения в его авторстве. Через сотню лет ситуация изменилась: у царя Алексея Михайловича (1645–1676) уже появились собственная канцелярия — Приказ великого государя тайных дел, свой кабинет и письменный стол; он не ленился лично проверять расходные ведомости дворцового хозяйства, читал доклады послов и воевод, из-под его пера выходили десятки писем и сотни резолюций.

…А пока царь Иван ставил свой опричный эксперимент и надеялся утвердить великое православное «вольное самодержавство» с помощью своих верных слуг-опричников. Помимо нескольких первостепенных фигур в опричные ряды попадали десятки и сотни российских служилых людей, чьими руками устанавливался опричный порядок


30 См.: Послание Иоганна Таубе и Элерта Крузе. С. 54.

(обратно)

31 См.: Новое известие о России времени Ивана Грозного. С. 42.

(обратно)

32 См.: Садиков П. А. Очерки по истории опричнины. С. 308–312.

(обратно)

33 См.: Богатырёв С. Н. Путила Михайлов: поместный дьяк и опричный казначей // Реализм исторического мышления: Чтения, посвященные памяти А. Л. Станиславского. М., 1991. С. 38–39; Кобрин В. Б. Опричнина. Генеалогия. Антропонимика. С. 72.

(обратно)

34 Штаден Г. Записки о Московии. Т. 1. С. 71, 73, 91, 92.

(обратно)

<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 7261