Медвежьи охоты
Охота на медведя, пожалуй, безопаснее, чем охота на рябчика. Охотятся на него зимою, когда зверь сидит в берлоге, или летом, с лабаза.

Положим, где-нибудь на прииске издохнет животное: лошадь или корова. На больших приисках это бывало почти ежедневно. Павшее животное обычно вывозили в лес, примерно за версту от прииска, и бросали его здесь в таком месте, где было удобно устроить на деревьях особого рода «полати» – лабаз. Эти полати устраивались на высоте 2– 3 сажен от земли и прикрывались кругом хвойными ветками, так что охотников, взбиравшихся на них, не было видно. В сумерки забирались на такой лабаз двое-трое охотников и, сидя тихо, не разговаривая и не куря, начинали выжидать появления зверя, который должен был подойти к падали.

Летом падаль быстро разлагалась и издавала сильное зловоние; чутье же у медведя такое, что он хоть за десять верст услышит этот запах и придет полакомиться если не в первую ночь, так в следующую, примерно в самую полночь. От охотников, сидевших на лабазе, невдалеке от приманки, требовалось соблюдение полнейшей тишины, чтобы не испугать зверя.

Интересно, как осторожно медведь подходит к падали. Не доходя полверсты до мертвого животного, он начинает красться и все прислушивается, хорошо понимая, что, возможно, и стерегут его где-нибудь люди. Подкрадывается медведь к падали так тихо и осторожно, что не треснет в густом лесу ни один сучок: кажется, даже заяц не смог бы тише прокрасться по лесу. Как это он ухитряется так проделывать, трудно даже понять.

Будучи еще сравнительно далеко от цели, зверь начинал останавливаться и подниматься на задние лапы и, стоя, осматриваться и прислушиваться: нет ли чего подозрительного. Стоял он так, совершенно недвижимо, минут пять и более, затем опускался, продвигался сажен на 20 и опять делал такую же стойку. Так он проделывал несколько раз, пока не подходил вплотную к падали. Обычно тогда уже охотники из лабаза, разглядев зверя, делали по нему сразу несколько ружейных выстрелов. Разумеется, медведя удавалось, большей частью, убить: если же охотники из-за сильной темноты или по каким-нибудь другим причинам промахивались по зверю, то зачастую последний, напутанный неожиданными выстрелами, заболевал известной болезнью и бежал, чтобы где-нибудь поблизости издохнуть.

Где же тут опасность при такой охоте на медведя?

Вот если, скажем, вы охотитесь в тайге на рябчиков, имея лишь дробовые патроны, то здесь может сложиться опасное для вас положение, когда вы встретитесь с медведем с глазу на глаз. Вообще же медведь старается уйти от человека, которого он обычно начинает чуять еще издали.

Мои многолетние наблюдения позволяют мне сделать заключение о том, что из всех зверей сибирской тайги медведь – самое умное животное. Жаль только, что он не может говорить, а то бы мог, пожалуй, поспорить, по своей понятливости, с каким-либо обитателем нашего русского глухого деревенского угла.

Пришлось мне все же один раз в своей жизни встретиться с медведем, исключительно опасным и дерзким.

Это было еще тогда, когда я работал в алтайской тайге, на приисках Асташева и Гинзбурга, находившихся на речке Солдатке, притоке реки Мрасы. Я решил поехать на один пустой, не работавший уже приисковый стан, чтобы в его окрестностях поохотиться на глухарей. Этот стан находился в 8 верстах от моих приисков. На нем жил только караульный, семейный человек, со стариками отцом и матерью, женой и ребятишками.

Я вышел на охоту, рассчитывая вернуться домой, на свои прииска, к вечеру.

Увлекшись охотой, я зашел далеко в тайгу и поздно вечером вернулся на стан. Было уже темно, ехать на свои прииска верхом одному, ночью, я побоялся и потому остался ночевать на стане. Постель мне постлали, по моей просьбе, в пустом складе, где я рассчитывал избежать неприятностей от клопов. Со мной улеглась спать в складе и моя охотничья собака – звали ее Амур. Позади склада тянулся небольшой ложок, в котором был устроен маленький дворик для скота, принадлежавшего караульному этого стана.

Только что я заснул (это было часов в десять или одиннадцать вечера), как услышал: заворчал мой Амур. Я цыкнул на собаку, она притихла, но несколько времени спустя заворчала еще сильнее. Я подумал, что к складу, где я спал, подошли, верно, собаки караульного и мой Амур ворчит на них; я рассердился на свою собаку и швырнул в нее сапогом. Она забилась под мою кровать и затихла.

Вдруг раздался ужасный, душу раздирающий рев, похожий на медвежий, который сразу поднял меня ото сна.

Что же оказалось?

Как потом все это выяснилось, медведь огромной величины подкрался тихо к скотному дворику, около которого я спал, схватил трехлетнего быка и поволок его в лес. Вот этот-то бык, находясь в объятиях медведя, и заорал диким, ужасным голосом, который я принял сначала за медвежий рев.

Я выскочил на улицу. Было темно – ничего было нельзя рассмотреть. Слышен был только какой-то шум, и доносился рев похищенного быка из молодого березника за скотным двором; по этому березнику зверь и тащил свою жертву. Поняв, в чем дело, я выстрелил в воздух несколько раз дробовыми патронами по тому направлению. Медведь не обратил никакого внимания на мою стрельбу и продолжал тащить несчастного быка в лес.

Из дома караульного выскочили женщины, отец его зажег факел, сделанный из березовой коры, и все двинулись отбивать быка у медведя; я продолжал стрелять на ходу из ружья. Но ни стрельба, ни горящие факелы не помогали: медведь не отпускал своей жертвы. Наше наступление продолжалось, может быть, шагов двести; бык продолжал дико вопить, но наши факелы уже начали тухнуть, и наконец наша экспедиция вернулась без всякого успеха.

И, только придя домой и несколько успокоившись, мы стали рассуждать: а что было бы, если бы этот дерзкий медведь бросил тащить быка и занялся нашими персонами? Мы решили, что нам не поздоровилось бы тогда.

Медведь утащил быка сажен на 200 от скотного дворика, задавил его, полакомился его внутренностями; затем выкопал яму, в которую свалил задавленное животное, и засыпал его сверху землею.

Возвратившись к себе на прииски, я послал рабочих к тому месту, где лежал задавленный медведем бык, чтобы сделать там лабаз. Вечером мы двое – я и один казак-охотник – отправились к лабазу, для охоты за медведем. Приехали мы на место засветло, когда только что закатилось солнце. Рассчитывая, что зверь придет к падали еще не скоро, мы расположились пока под лабазом, присели на землю и закурили.

Но вышло не так, как мы предполагали. Неожиданно для нас зверь пожаловал ужинать засветло и застал нас, охотников, сидевшими и курившими на земле, под лабазом. Это был громадный медведь; он шел по тропе от приисковой постройки нашим следом, а не из леса, откуда только мы и могли его ожидать. Мы увидели его, когда он был всего уже саженях в 50 от нас. Залезать на спасительный лабаз было некогда. Мы схватили в руки ружья и стали наблюдать за зверем. Не знаю, заметил ли он нас, но он свернул с тропы и подошел к месту, где был им закопан бык; тут он остановился, поднял голову и стал смотреть на лабаз. В этот момент одновременно раздались два наших выстрела.

Медведь дико рявкнул, поднялся на задние лапы, перевернулся через голову и, снова поднявшись, побежал в лес. Мы пошли по его следу: кровь из раны зверя текла по обе стороны его пути. Прошли мы по лесу сажен 100, а дальше идти побоялись, зная, что раненый зверь бывает опасен: может лежать где-нибудь под колодой, а потом вскочит и бросится на человека, а не побежит от него.

Решили мы оставить раненого медведя в покое до завтра. На другой день, рано утром, приехали к нам на прииск два татарина из соседнего улуса и сообщили нам:

– Ваша медведя приехала наша покоса, пропадила.

Послал я людей снять шкуру с медведя. Зверь, судя по снятой шкуре, оказался необычайно громадных размеров.

Кстати сказать, об этом исключительно дерзком медведе я слышал еще ранее, приблизительно недели за две до описанного мной эпизода. Он посетил три смежных улуса – это небольшие деревушки местных туземцев. Зверь выходил к улусам без всякого стеснения, днем подкрадывался к пасшимся лошадям или коровам, хватал одну из них и уволакивал в лес, где потом и съедал свою добычу. Через несколько дней хищник являлся в следующий улус, где повторял нападение на скот, и так обошел он три улуса.

Татары приезжали даже на наш прииск с жалобой на этого медведя-разбойника и просили оберечь их от его набегов.

Мы их спрашивали:

– Почему же вы сами не устроите охоты на него?

Татары отвечали:

– Этот зверь не боится ни людского крику, ни выстрелов; у нас винтовки малопульные, на такого большого медведя не годятся, потому мы и боимся на него охотиться.

И вот судьбе угодно было распорядиться так, что я лично принял участие в охоте на этого страшного зверя и положил конец его разбойным похождениям.

Многое вспоминается мне из моих охотничьих впечатлений, но обо всем не напишешь.

Расскажу я все же о комичном эпизоде, случившемся на одной осенней охоте, устроенной Иваном Матвеевичем Иваницким, верстах в 6 от Чебаков. Набралось нас на эту охоту человек восемь. Охота была рассчитана на козу; при случае могла подвернуться и лисица. Все охотники имели с собой только дробовые патроны.

Один из участников охоты, земский заседатель, сказал нам:

– Вас, охотников, и так тут много; пойду я лучше в загон к татарам.

Сказал и ушел. Мы, остальные охотники, рассыпались цепью вдоль холмов, уселись. Начался загон.

К нашему удивлению, вдруг появился бежавший вдоль цепи небольшой медведь-муравьятник, видимо крайне напуганный загонщиками. Охотники начали угощать дробовыми патронами бежавшего зверя, дико рявкавшего после каждого выстрела, совершенно его изуродовали и добили.

Вечером, после загонов, у нас начались охотничьи разговоры, стали мы делиться своими впечатлениями о сегодняшней охоте, вспомнили, конечно, и о медведе, убитом нами. Каждый из охотников старался доказать, как ловко именно он выстрелил по медведю. Земский заседатель тоже не утерпел и выступил со своими возражениями другим охотникам, сказав им:

– А чем вы можете доказать, что попали в медведя? Я в загоне выстрелил в него пулей и попал; в доказательство у меня имеется клок медвежьей шерсти.

На это Иваницкий остроумно заметил заседателю:

– Да уж вам, полицейским, хоть клок шерсти – да подай сюда…

Выше я привел рассказ об одном дерзком медведе-разбойнике; теперь же я расскажу один случай, который будет говорить о медвежьей кротости, смирении и уме.

На Алтайских кабинетских золотых промыслах, вблизи Гурьевского железоплавильного завода, находилось подтаежное село Уруш, населенное крестьянами-землепашцами. Много лет тому назад здесь был кабинетский промысел, но потом образовалось большое село.

Однажды я проезжал через это село. Зашел я там в дом одного зажиточного крестьянина по фамилии Рубцов, ранее, при проездах моих через это село, всегда возившего меня на своих хороших лошадях. Помню, зашел я в дом Рубцова и спрашиваю его домашних:

– Дома хозяин-то?

– Дома, – отвечают, – лежит вон в горнице.

– Почему лежит?

– Да медведь изувечил.

Стал я расспрашивать, как это вышло, и мне рассказали следующую оригинальную историю.

Недалеко от села Уруш находилась поскотина, то есть место, отведенное для пастьбы скота. Появилась на этой поскотине медведица и мирно прожила здесь все лето. Она не задавила ни одного животного, паслась вместе со скотом, и последний привык к ней. Деревенские жители, отправляясь на покос или пашню или возвращаясь оттуда, нередко проезжали вблизи этой оригинальной медведицы совершенно спокойно: лошади крестьян тоже настолько привыкли к ней, что совсем перестали ее бояться и смотрели на нее как на домашнее животное.

Пришла осень. Медведица устроила себе берлогу. Для этого она нашла в поскотине сухое место, выкопала в нем яму и в ноябре улеглась в эту яму на всю зиму – спать и сосать собственную лапу.

Казалось бы, такому небывалому явлению нужно было только удивляться и кротости такого страшного зверя только радоваться. Кому и чем мешала эта тихая и добродушная медведица?

А вышло так – люди оказались неразумными, хуже зверя. Собралась в селе компания охотников, четыре человека, которая и решила медведицу в ее берлоге убить. Вошел в эту компанию и Рубцов. Охотники сделали у берлоги все необходимые подготовительные работы: навозили лесу, обложили наружный выход из берлоги бревнами, оставив только небольшое отверстие, в которое зверь должен был высунуть голову, если бы охотники вынудили его бежать из берлоги. Если бы медведица показала голову, то последовал бы залп выстрелов в нее.

Сделав все эти приготовления, охотники начали травить медведицу, понуждая ее подойти к выходу из берлоги. Для этого они начали проталкивать в берлогу зажженную бересту и солому, но, сколько они ни старались вызвать зверя этими способами, ничего поделать не могли: медведица не подавала никаких признаков своего присутствия в берлоге. Тогда охотники решили, что берлога пустая и что медведица ушла отсюда в другое место. Решив так, они с огорчением убрали от берлоги навезенный лес, и один из охотников, именно Рубцов, человек небольшого роста, изъявил свое желание слазить, любопытства ради, в берлогу и осмотреть ее устройство.

Сказано – сделано. Рубцов пролез по норе сажен 5, уткнулся в конец берлоги, потом стал подниматься на ноги и ощупывать берлогу руками – и как раз наткнулся рукою на спящую медведицу. Она на это только уркнула и осталась лежать на устроенных ею в норе полатях.

Любопытно, что полати эти были устроены зверем, очевидно, на тот случай, чтобы при раннем таянии снегов вешняя вода, попав в берлогу, не помешала бы зверю спать.

Обнаружив медведицу, Рубцов со страху заорал во все горло и стал пятиться назад; тогда охотники вытащили его из берлоги за ноги. Медведица продолжала спокойно лежать на своих полатях. Охотники, видя ее добродушие и не принимая поэтому особых мер предосторожности, стали снова выживать зверя из норы.

После долгих усилий охотникам удалось-таки заставить медведицу покинуть берлогу. Когда она выскочила наружу, то стоявший у норы Рубцов попятился назад и, запнувшись за жердь, упал на спину, вскинув ноги кверху. Выскочившая медведица, обозленная и выведенная из терпения жестокой травлей, схватила зубами ступню Рубцова и сильно стиснула ее. Охотники взялись за ружья, последовали выстрелы, и бедное миролюбивое животное было убито.

Эта история заставила меня глубоко задуматься. Я не знал, кому в данном случае надо было отдать преимущество в разуме и наклонности к миролюбию: людям или животному, так бессмысленно ими убитому…



<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 5081