II. Патриарх Игнатий

Не одному отечеству нес Лжедимитрий грозные бедствия, но и православной Церкви. Не напрасно патриарх Иов в своей окружной грамоте о появлении самозванца с литовским войском в русских пределах извещал, что он уклонился в ересь и имеет намерение ввести латинскую ересь в России, и потому объявлял его, как изменника отечеству и как еретика и отметника от православной веры, достойным проклятия. Патриарх говорил правду.

Мысль обратить русских к латинству не оставляли папы и их клевреты и после пресловутой, но совершенно неудавшейся попытки иезуита Антония Поссевина при царе Иване Васильевиче Грозном. Едва только взошел на русский престол новый государь Федор Иванович, спустя два года после этой попытки, как папа Григорий XIII прислал в Россию с тем же иезуитом две грамоты: одну к царю, другую к боярам – и приглашал их верить Поссевину во всем и воспользоваться его услугами. Не видя никакого успеха, Антоний Поссевин возбудил польского короля Стефана Батория завоевать Московию для Польши и католицизма, и новый папа Сикст V обязался (1586) давать Баторию для этой цели по 25 тысяч скуди ежегодно. А между тем чрез того же Антония прислал письмо и к русскому царю и, уведомляя о замыслах Батория воевать против России и отнять у нее области Смоленскую, Псковскую и Новгородскую, уверял, что поручил Антонию употребить все свое влияние для предотвращения кровопролития между христианами, и просил иметь полное доверие к словам Антония и последовать его внушениям. Смерть Батория прекратила эти замыслы его и папы. В 1594 и 1597 г. папа Климент VIII присылал своего легата Александра Комулея, знавшего русский язык, к царю Федору Ивановичу и правителю государства Годунову и письменно приглашал их принять участие в союзе с прочими государями Европы против турок, а легату поручал хлопотать и о соединении Церквей. Но и от хлопот Комулея не было вожделенных плодов для папы. По восшествии Бориса Федоровича на престол польский король Сигизмунд III, желая заключить с ним вечный мир, присылал в Москву (1600) своего канцлера Льва Сапегу и в числе условий мира предлагал, чтобы поляки и литовцы могли селиться в России, приобретать земли и строить на них латинские церкви, а для польских и литовских купцов, ремесленников и других лиц, которые будут на службе в России, дозволено было строить латинские костелы в Москве и прочих русских городах. Бояре отвечали, что поляки и литовцы могут жшъ в России и оставаться при своей вере, но приобретать им в России земли и строить латинские церкви государь дозволить не может.

После стольких неудач можно судить, как обрадовались усердные слуги папства, иезуиты, когда попался в их руки искатель московского престола Лжедимитрий. Кто бы он ни был, Гришка ли Отрепьев и сознательный обманщик, или кто другой, подготовленный боярами по вражде к царю Борису и воспитанный ими в убеждении, что он есть истинный царевич Димитрий, или еще иной кто-либо, – только этот искатель русского престола очень хорошо рассчитал, явившись искать себе помощи в Литве и Польше, что лучшее средство для его цели – прибегнуть к иезуитам. Когда еще он был слугою у князя Адама Вишневецкого и, притворившись опасно больным, потребовал к себе духовника, чтобы исповедать ему пред смертию тайну своего царского происхождения, этим духовником оказался иезуит. Он тотчас открыл мнимую тайну князю Вишневецкому и своим собратиям, и, между тем как Вишневецкий передавал ее своему брату Константину, а тот своему тестю, воеводе сендомирскому Юрию Мнишку, и другим соседним панам, и Джедимитрия начали принимать у себя паны с царскими почестями, а Юрий Мнишка согласился даже выдать впоследствии за него свою дочь Марину, иезуиты окружили его и посоветовали ему войти в переписку с папским нунцием в Польше Клавдием Ронгони. Переписка началась и привела к тому, что Лжедимитрий дал письменное обязательство за себя и за Россию присоединиться к Римской Церкви, а Ронгони обещался быть ходатаем за него пред польским королем и пред папою. Когда вслед за тем Лжедимитрий с своим будущим тестем прибыл в Краков (в начале 1604 г.), Ронгони принял их у себя в доме чрезвычайно ласково, и здесь по требованию нунция мнимый царевич вновь подтвердил в присутствии многих вельмож свою клятву сделаться католиком. Ронгони представил его королю, и Сигизмунд, уже подготовленный иезуитами, признал его истинным царевичем Димитрием, назначил ему по 40000 злотых ежегодно на издержки и дозволил панам Мнишку и Вишневецким собрать для него рать из вольницы и вторгнуться в пределы России. Тогда самозванец решился действительно принять латинство, но, не желая, чтобы это огласилось и сделалось известным его будущим подданным, тайно пришел с каким-то польским вельможею (вероятно, Юрием Мнишком) в дом краковских иезуитов, исповедался пред одним из них, потом отрекся от православия и был присоединен к Римской Церкви. Ронгони сам преподал ему таинства миропомазания и Евхаристии. Возвратившись из Кракова в имения Юрия Мнишка, где уже собиралась польская вольница, чтобы идти на Россию, Лжедимитрий дал здесь (25 мая 1604 г.) своему будущему тестю клятвенную запись, что женится на его дочери панне Марине, как только утвердится на московском престоле, и тогда уступит ей в полное и безусловное обладание области Новгородскую и Псковскую с правом устроять в них латинские церкви, монастыри, школы и вообще свободно исповедовать римскую веру, которую он уже сам принял и намерен ввести во всем Московском государстве. От 30 июля написал собственноручное письмо к папе Клименту VIII и, утверждая, что ему обязан своим просвещением католическою верою, давал обещание содержать ее неизменно и всячески стараться о распространении ее в своем народе. Спустя два с половиною месяца, вступая с ополчением в пределы России (16 октября 1604 г.), взял с собою двух краковских иезуитов, которые и оставались при нем постоянно в качестве его духовных наставников и руководителей. Едва только начались успехи Лжедимитрия, едва покорились ему несколько украинских городов, как новый папа Павел V величал уже его (в генваре 1605 г.) государем всей России, московским, новгородским, казанским и пр., напоминал ему об его обещании распространить католичество в России; говорил, что ничем столько он не может возблагодарить Бога за все оказанные ему благодеяния, как если просветит русских, сидящих во тьме и сени смертной; хвалил его за то, что он уже собрал вокруг себя с этою целию несколько религиозных деятелей, и обещался прислать ему и других, если пожелает, даже епископов. Впрочем, несмотря на все эти влияния, Лжедимитрий еще в начале своего похода счел нужным показать русским свою приверженность к православию. Он велел, находясь в Путивле, который сдался ему добровольно, перенесть туда из Курска чудотворную икону «Знамения» Пресвятой Богородицы, встретил икону с особенною честию, поставил в своих палатах и каждый день горячо пред нею молился, потом взял икону с собою, и она сопутствовала ему в продолжение всего похода до Москвы. По своей ли мысли самозванец поступил таким образом или, быть может, по совету даже отцов иезуитов, во всяком случае это свидетельствовало, что если он и дал обещание обратить русских к католицизму, то желал по крайней мере вначале прикрывать свое намерение наружным вниманием и преданностию к их вере, хотя в то же время, как сейчас увидим, допускал и явное пренебрежение к их церковным уставам и обычаям.

20 июня он торжественно въехал в свою столицу при колокольном звоне у всех церквей и при бесчисленном стечении народа. На Лобном месте встретили нового государя митрополиты, архиепископы и епископы и весь освященный Собор с крестами, иконами, хоругвями и при пении священных песней, но тут же, к изумлению православных, играли литовские музыканты и своими трубами и бубнами заглушали церковное пение. Самозванец сошел с коня, приложился к святому кресту и иконам и вслед за духовенством вступил в Кремль и в кремлевские соборы, Успенский и Архангельский, но ввел за собою туда же и многих еретиков, ляхов и венгров, что не могло не показаться народу прямым осквернением святыни. Осудим ли тогдашних святителей наших за то, что они покорились самозванцу? Это было бы несправедливо. Пока в России был законный государь и патриарх и Лжедимитрий не имел решительных успехов, архиереи противодействовали ему и своими анафемами, и своими убеждениями к народу. Но когда не стало ни государя, ни патриарха, когда Лжедимитрию покорились целые области России, все войско, все бояре и вся Москва и признали его, большею частию по убеждению, за истинного царевича Димитрия, тогда неудивительно, если и некоторые из архиереев могли поколебаться в своих прежних понятиях о нем и признать его за истинного царевича, т. е. покориться ему по убеждению, а другие, лучше знавшие правду, покорились, быть может, потому, что не в силах были, как и многие из мирян, противостоять всеобщему увлечению. Как на исключение можем указать только на Астраханского архиепископа Феодосия. Еще в то время, как Лжедимитрий действовал на юге России, не столько оружием, сколько своими грамотами, и ему передавались один за другим русские города, такое же движение обнаружилось и в Астрахани. Феодосии мужественно противился этому, убеждая народ, что называющий себя царевичем Димитрием есть самозванец, похититель царского имени. Но возмутившиеся жители едва не умертвили своего архипастыря и отвели его из архиерейского дома в Троицкий монастырь под стражу, а самый дом архиерейский разграбили. По воцарении Лжедимитрия они с бесчестием привели Феодосия из Астрахани в столицу и представили государю. Самозванец с гневом и раздражением сказал архиепископу: «Астраханские все смуты от тебя, и ты пред людьми называешь меня не прямым царем, да кто-де я?» Феодосии безбоязненно отвечал: «Знаю, что ты называешься царем, но прямое твое имя Бог весть, ибо прирожденный Димитрий царевич убит в Угличе и мощи его там». Смелый ответ так подействовал на Лжедимитрия, что он не только не предал казни Феодосия, но не велел даже его оскорблять.

Одним из первых действий нового царя, показавшим, по-видимому, его заботливость о православной Церкви, но вместе и пренебрежение к ее уставам, было избрание нового патриарха. По церковному правилу избрание патриарха в России было предоставлено Собору русских святителей, а государю принадлежала только власть утверждать одного из избранных Собором кандидатов на патриаршество. Лжедимитрий поступил иначе: он сам избрал патриарха, и, как можно догадываться, еще прежде, чем вступил в Москву. Выбор его пал на Игнатия, архиепископа Рязанского. Это был грек, занимавший прежде архиепископскую кафедру на острове Кипре. Вынужденный турками бежать из отечества, он поселился в Риме и будто бы принял там унию. Но, наслышавшись о благочестии русского царя Федора Ивановича и об его благосклонности к греческим иерархам, в 1595 г. прибыл в Москву, прожил в ней несколько лет и с 1603 г. получил в управление Рязанскую епархию. Игнатий угодил самозванцу тем, что первый из русских архиереев открыто признал его царевичем Димитрием и с царскою почестию встретил его в Туле, а по своей расположенности к латинству, о которой легко могли проведать сопровождавшие самозванца иезуиты, представлялся самым надежным орудием для осуществления их замыслов в России. Сделав выбор патриарха не по правилам Церкви и желая, может быть, придать своему выбору некоторый вид законности, самозванец будто бы посылал избранного испросить себе благословение на патриаршество у Иова, который, хотя и лишен был насильно своей кафедры, не был лишен своего сана церковною властию и считался патриархом. Но Иов не согласился благословить Игнатия, «ведая в нем римския веры мудрование». Самозванец вторично посылал Игнатия в Старицу с тою же целию и угрожал Иову муками, если не даст испрашиваемого благословения. Иов, однако ж, не устрашился и остался непреклонен. Тогда царь приказал архиереям возвести Игнатия в сан патриарха, и Игнатий был возведен 24 июня, т. е. спустя три-четыре дня по вступлении самозванца в Москву, откуда и следует заключить, что избрание и двукратная посылка Игнатия в Старицу, если признать их действительность, совершились еще прежде. От 30 июня новый патриарх разослал по России окружную грамоту, в которой, извещая о вступлении на прародительский престол прирожденного царя и великого князя Димитрия Ивановича, а также о своем возведении на патриаршеский престол по царскому изволению («по его царскому изволению учинены есмя в царствующем граде Москве на престоле св. чудотворцев... патриархом Московским и всея Великия России»), предписывал петь по всем церквам торжественные молебны за нового государя и впредь молиться о нем и об его матери инокине Марфе, чтобы Бог даровал им многолетнее здравие и возвысил их царскую десницу «над латинством и над бесерменством». Как православный патриарх, Игнатий, конечно, не мог иначе говорить православным, но что он был предан папе и готов был содействовать унии с Римом от всей души, об этом хорошо знали в Риме, и кардинал Боргезе положительно извещал (3 декабря 1605 г.) папского нунция Ронгони, находившегося в Польше.

В первые же дни по вступлении своем в Москву и на престол Лжедимитрий пожаловал не патриарху только, но и всем русским архиереям такое достоинство, какого прежде они никогда не имели: он сделал их сенаторами, преобразовав свою Государственную думу по образцу польской рады, или сената. Сохранилась подробная роспись всем членам нового русского сената, написанная еще в июне 1605 г. секретарем самозванца поляком Яном Бучинским. Из нее видно, что первые места в сенате предоставлены были святителям, а за ними уже следовали бояре и другие светские лица и что духовную раду составляли патриарх, сидевший особо по правую руку государя, потом митрополиты – Новгородский, Казанский, Ростовский и Сарский, архиепископы – Вологодский, Суздальский, Рязанский, Смоленский, Тверской, Архангельский (Елассонский) и Астраханский и епископы – Коломенский, Псковский и Корельский. Можно думать, что Лжедимитрий желал привлечь к себе наших архипастырей, даровав им такое почетное достоинство, но, вероятнее, он сделал это лишь потому, что так было в польской раде, которую он принял за образец для русской. Достойно, в частности, особенного внимания то обстоятельство, что Лжедимитрий, преследуя собственно свои личные цели, дал Русской Церкви такого иерарха, который вскоре сделался не только ее главою, но и украшением. Известно, что боярин Никита Романович Юрьев был родным братом царицы Анастасии, супруги царя Ивана Васильевича IV, и что сыновья Никиты, Феодор и прочие, приходились двоюродными братьями царю Феодору Ивановичу. Годунов, достигнув царской власти и опасаясь, чтобы она не перешла из рук его к кому-либо из братьев Романовых как ближайших родственников царя Феодора, нашел предлог разослать их в заточения, причем старший брат Феодор сослан был в Сийский Антониев монастырь и насильно пострижен в монашество под именем Филарета. Здесь сначала содержали его под строгим присмотром, не пускали даже в церковь и никого к нему не пускали, потом царь Борис смягчился к Филарету, позволил ему ходить в церковь, велел посвятить его в иеромонаха и сделать даже архимандритом Сийского монастыря. Лжедимитрий, заняв московский престол и выдавая себя за истинного сына царя Ивана Грозного, спешил вызвать из заточения и осыпать милостями своих мнимых родственников, в том числе и братьев Романовых, и предложил сийскому архимандриту Филарету сан митрополита на Ростовской кафедре. А как она была непраздна, то приказал Ростовскому митрополиту Кириллу Завидову отойти на покой в Троице-Сергиеву лавру, где он прежде был архимандритом. Когда совершилось посвящение Филарета Никитича на Ростовскую митрополию, с точностию неизвестно, но, без сомнения, до мая 1606 г., когда Лжедимитрия не стало.

В 21-й день июля совершилось коронование и миропомазание Лжедимитрия на царство по прежнему чину. Священнодействовал патриарх с другими архиереями и, без сомнения, сказал царю речь, как положено в чине. Но по окончании священной церемонии приветствовал царя речью, к изумлению православных, и латинский патер, иезуит Николай Черниковский на непонятном для них языке. В этот же, можеть быть, день, когда вокруг самозванца раздавались поздравления со всех сторон, сказал или поднес ему свое приветствие и протопоп придворного Благовещенского собора Терентий. «Благословен Бог, – говорил, между прочим, отец Терентий, – Который освятил тебя во утробе матери, сохранил тебя Своею невидимою силою от всех твоих врагов, устроил тебя на царском престоле и венчал твою боговенчанную главу славою и честию... Радуемся и веселимся мы, недостойные, видя тебя, благочестивого царя, Богом возлюбленного и св. елеем помазанного, всея России самодержца, крепкого хранителя и поборника святой православной веры, рачителя и украсителя Христовой Церкви, и молим твою царскую державу и, повергаясь пред тобою, вопием: о пресветлый царю, будь нам милостив, как Отец наш Небесный милостив есть, отврати слух твой от тех, которые говорят тебе неправду и производят вражду между тобою и твоими людьми... Мы никогда не сотворили зла твоей царской власти и не сотворим, но только молим всещедрого Владыку о твоем многолетнем здравии... Призри на нас, помазанник Божий, и ущедри нас...» Это приветствие, написанное, очевидно, уже после царского венчания Лжедимитрия, может служить одним из свидетельств, что и в среде духовенства некоторые признавали его за истинного царевича Димитрия.

Теперь, когда Лжедимитрий окончательно утвердился на царском престоле, латиняне спешили напомнить ему о принятых им на себя обязательствах. Папа Павел V в июле месяце письменно приветствовал самозванца с восшествием на престол и убеждал его Божиими благодеяниями, которых он удостоился за принятие будто бы католической веры, хранить ее твердо и неизменно всегда; в августе прислал к нему новое приветственное письмо и своего чиновника, графа Александра Ронгони (внука нунциева), которому просил верить во всем; в сентябре приветствовал самозванца с венчанием на царство и убеждал, увещевал, умолял его стараться всеми мерами о распространении католической веры между его подданными, прислал ему для этой цели еще несколько иезуитов и обещал прислать даже епископов, если пожелает. В то же время папа писал к сендомирскому воеводе Мнишку, чтобы он, пользуясь своим влиянием на Лжедимитрия, возбуждал в нем ревность к латинской вере и к распространению ее в России, писал и к кардиналу Бернарду Мациевскому, чтобы он действовал с этою целию на самого Мнишка. Папский нунций в Польше Клавдий Ронгони, приветствуя с своей стороны нового русского царя и посылая ему в подарок крест, четки и латинскую Библию, убеждал его исполнить обет свой и совершить соединение вер (унию), но советовал действовать «неоплошно, и мудро, и бережно», чтобы для него самого не произошло «страху и убытка какого». Лжедимитрий так и старался действовать, только не всегда. Он в душе был латинянин, но казался православным и посещал православные церкви, держал при себе иезуитов как своих духовных руководителей, но избрал себе и православного духовника – архимандрита владимирского Рождественского монастыря. Он подарил иезуитам в Кремле, неподалеку от своего дворца, огромный дом, и они завели здесь костел, начали совершать богослужение с возможною пышностию при звуках органа для привлечения любопытных московитян; писали к своим собратиям в Польшу и просили высылать поскорее новых деятелей, знакомых с русским языком и обычаями, и книг религиозного содержания на славянских наречиях для распространения в народе; писали о том и к Антонию Поссевину, который еще был жив и принял в деле самое живое участие. Но с другой стороны, самозванец благодетельствовал и православным архиереям и обителям, назначал им ругу и угодья, жаловал несудимые и тарханные грамоты, не отказал в своей царской милостыне даже членам Львовского православного братства, известным своею неприязнию к унии, и писал к ним: «Видя вас несомненными и непоколебимыми в нашей истинной правой христианской вере греческого закона, мы послали к вам из нашей царской казны на построение храма Пресвятой Богородицы соболей на триста рублей, да созиждется храм сей во утверждение истинной нашей непорочной христианской веры и в прибежище правоверным христианам». Чтобы ослабить в русских излишнюю привязанность к их церковной обрядности и отвращение ко всему иноземному, по их понятию еретическому, Лжедимитрий показывал пренебрежение к их церковным уставам и обычаям и во всем образе жизни следовал иностранцам, особенно полякам, например, не крестился пред иконами, не велел благословлять и кропить святою водою свою трапезу, садился за нее без молитвы, ел телятину даже в Великий пост, нарочно приказал находившимся при нем полякам и людям всяких других вер ходить в Успенский собор и по всем московским церквам с саблями. И, получая сведения, что русские только сначала поговаривали об этом между собою тайно, а потом замолчали и как будто стали привыкать, полагал, что успешно достигает своей цели, но он горько ошибался. Иногда прибегал и к мерам жестоким. Некоторые стрельцы говорили в народе, что царь разоряет веру. Услышав об этом, Лжедимитрий велел разыскать их – их было семь человек, – потом, собрав во дворец всех московских стрельцов с головою Микулиным, приказал привести и тех, которые его хулили, назвал их своими изменниками и предоставил будто бы самим стрельцам справиться с этими мнимыми изменниками, между тем как еще прежде дал Микулину тайный наказ непременно умертвить их. И несчастные тут же были изрублены в куски своими товарищами.

С сентября Лжедимитрий начал вести переговоры о своей женитьбе на Марине Мнишек, и эти переговоры и женитьба вызвали его яснее обнаружить свои отношения к православию и латинству. Русские были убеждены, что Марина, латинянка, не может сделаться супругою их царя, если не отречется прежде от латинства и не примет православия, а русские святители в самой своей архиерейской присяге давали клятву не допускать браков православных с латинами и армянами. И нашлись святители, каковы Казанский митрополит Гермоген и Коломенский епископ Иосиф, также протоиереи, которые смело говорили самозванцу, что невеста его должна быть крещена по-православному, иначе брак его на ней будет беззаконием. Самозванец велел разослать этих смельчаков из столицы, одних – в их епархии, других – в другие места. Но увидел необходимость сделать некоторые уступки и православным. Он просил (15 ноября) папского нунция Ронгони, чтобы Марине дозволено было, по крайней мере наружно, исполнять обряды православия, ходить в русскую церковь, поститься в среду, а не в субботу, принять святое причастие от патриарха в день коронования, иначе она коронована не будет. Ронгони отвечал (от 3 февраля 1606 г.), что при всем желании он не может сам удовлетворить воле царя, ибо это дело по своей трудности и важности требует гораздо высшей власти и более зрелого обсуждения, но присовокупил: «Я не сомневаюсь, что когда ваше величество обстоятельнее и прилежнее взвесите это дело, то силою своей высочайшей власти, которой никто не должен противиться, преодолеете все препятствия и не допустите никакого принуждения вашей невесте. Да и не новое это дело: повсюду почти видим, что латиняне берут себе невест греческого закона, а держащиеся греческой веры женятся на латинянках и оставляют своих жен невозбранно при их вере и обрядах. Говорят, что один и из ваших предков, когда хотел жениться на польской королевне, то предоставлял ей сохранять и исповедовать свою веру и обряды». Дело, однако ж, по просьбе Лжедимитрия было представлено папе, и 4 марта кардинал Боргезе уведомил Ронгони, что оно рассмотрено конгрегациею кардиналов и богословов и решено несогласно с желанием московского государя. Но то, чего не разрешили гласно, верно, нашли возможным разрешить негласно, по крайней мере Марина поступила совершенно так, как хотел Лжедимитрий, а она не сделала бы этого без дозволения папы или его агентов. По римскому обряду обручение и бракосочетание ее с московским царем было совершено еще 12 ноября 1605 г. в Кракове кардиналом Мациевским в присутствии польского короля Сигизмунда (причем место жениха занимал посол его Власьев) и воспето в латинских стихах иезуитом Гроховским. Но в Москву она прибыла только 2 мая 1606 г. в сопровождении множества поляков и литовцев (около 2000), в том числе и пяти новых иезуитов. Самозванец хотел, чтобы по православному обряду совершены были в один и тот же день, 8 мая, и обручение его с Мариною, и царское коронование ее, и их бракосочетание. Обручение совершал протопоп придворного Благовещенского собора Феодор утром в столовой палате дворца, причем благословлял крестом как царя, так и его невесту, и она целовала православный крест. Когда обрученные отправились вместе в Успенский собор, где ожидал их патриарх с духовенством и бесчисленное множество народа, и когда царь начал в соборе прикладываться к святым иконам и мощам Московских чудотворцев, точно так же прикладывалась за ним и Марина. Коронование ее совершал патриарх посреди собора, на амвоне, где поставлены были три седалища: посредине для царя, с правой стороны для патриарха, и с левой для Марины. Царь сказал патриарху речь, а патриарх благословил царя и Марину и отвечал также речью. Потом, следуя чину коронования, патриарх возложил на Марину по порядку бармы, диадему и корону, которые подавали ему то митрополиты, то архиепископы, не раз благословлял ее животворящим крестом, читал молитвы, возлагал на главу ее свою руку. По окончании коронования патриарх совершал литургию и после Херувимской песни возложил на Марину пред царскими дверями золотую Мономахову цепь, а во время причастна также пред царскими дверями помазал Марину святым миром для присоединения ее к православной Церкви и причастил ее Христовых Тайн. Вслед за литургиею последовало и бракосочетание царя с коронованною его невестою, которое совершил благовещенский протопоп Феодор. При Марине находился в соборе ее духовник иезуит Савицкий, а другой иезуит, Черниковский, тут же сказал ей приветственную речь на латинском языке. Совесть иезуитов нимало не смущалась, когда их духовная дочь пред ними и пред всеми притворялась православною и лицедействовала: они знали, что это недостойное средство ведет ее к браку с московским царем, а брак этот обещал для них и для излюбленного папства великие выгоды. Но не лучше была совесть и Русского патриарха, когда он из угодливости пред царем в присутствии православных преподавал, по их убеждению, еретичке таинства православной Церкви.

Брак Лжедимитрия с Мариною чрезвычайно обрадовал папу. Еще в то время, когда только совершилось обручение и венчание их по латинскому обряду, папа, получив об этом известие, поспешил разом написать три приветственных письма (от 1 декабря 1605 г.): одно – к Лжедимитрию, другое – к Марине, третье – к ее отцу. В письме к Лжедимитрию, восхваляя его брак с Мариною как дело, вполне достойное его великодушия и благочестия и подтвердившее надежды всех, папа говорил: «Мы несомненно уверены, что как ты желаешь иметь себе детей от этой избранной женщины, рожденной и воспитанной в благочестивом католическом семействе, так вместе желаешь привести народы Московского царства, наших вожделеннейших чад, к свету католической истины, к святой Римской Церкви, матери всех прочих Церквей. Ибо народы необходимо должны подражать своим государям и вождям... Верь, ты предназначен от Бога, чтобы под твоим водительством москвитяне возвратились в лоно своей древней матери, простирающей к ним свои объятия... И ничем столько ты не можешь возблагодарить Господа за оказанные тебе милости, как твоим старанием и ревностию, чтобы подвластные тебе народы приняли католическую веру...» Марине папа выражал свою радость по случаю ее бракосочетания с царем и убеждение, что этот брак принесет великую пользу католицизму, что Марина как благочестиво воспитанная и ревностная католичка употребит все усилия вместе с мужем своим к приведению его подданных в лоно Римской Церкви и тем всего лучше выразит свою благодарность как Богу, столько ее возвеличившему, так и своему мужу, возведшему ее на трон. Наконец, отца Марины, Юрия Мнишка, папа просил, чтобы он и сам и особенно чрез свою дочь всеми мерами возбуждал московского царя ввести в России католичество. Спустя два с небольшим месяца папа прислал новую грамоту к Лжедимитрию (11 февраля 1606 г.), напоминал ему об его обещании, данном еще папе Клименту VIII, подчинить русских Римскому престолу и выражал надежду, что царь поспешит исполнить свое обещание. А еще через два месяца опять писал (10 апреля): «Зная твою преданность престолу нашему и твое пламенное усердие помогать христианскому делу, мы ждали от тебя грамот с таким нетерпением, что начали было винить посланного тобою иезуита Андрея Лавицкого в нерадении... Наконец он прибыл, отдал нам твои письма, рассказал о тебе вещи достойные и своими словами доставил нам такое удовольствие, что мы не могли удержать слез от радости. Мы уверены теперь, что апостольский престол сделает в тех местах великие приобретения при твоем мудром и сильном царствовании... Пред тобою поле обширное: сади, сей, пожинай, повсюду проводи источники благочестия, строй здания, которых верхи касались бы небес, пользуйся удобностию места и, как второй Константин, первый утверди на нем католическую Церковь. Обучай юношество свободным наукам и собственным примером направляй всех на путь христианского благочестия...» В то же время и чрез того же Лавицкого папа прислал свои грамоты к Марине и ее отцу: Марину учил воспитывать своих будущих детей в ревности к католической вере и просил доверять иезуиту Лавицкому во всем и любить все общество иезуитов, принесшее столько пользы всему миру, а Юрия Мнишка уверял, что всего более полагается на его благочестие и ревность в деле распространения католицизма в Московии.

После всего этого очень естественно, если Юрий Мнишек и его дочь, как только прибыли в Москву, принялись осаждать Лжедимитрия, чтобы он исполнил обещание, данное им святому отцу. Иезуиты с своей стороны, конечно, не дремали. И вот в первые же дни после своего брака самозванец решился приступить к осуществлению своего намерения. «Пора мне, – говорил он 16 мая князю Константину Вишневецкому в присутствии двух своих секретарей, братьев Бучинских, – промышлять о своем деле, чтобы государство свое утвердить и веру Костела Римского распространить. А начать нужно с того, чтобы побить бояр; если не побить бояр, то мне самому быть от них убиту, но лишь только побью бояр, тогда что хочу сделаю». Когда ему заметили, что за бояр русские станут всею землею, самозванец отвечал: «У меня все обдумано. Я велел вывезти за город все пушки будто для воинской потехи и дал наказ, чтобы в следующее воскресенье, 18 мая, выехали туда будто бы смотреть стрельбу все поляки и литовцы в полном вооружении, а сам выеду со всеми боярами и дворянами, которые будут без оружия. И как только начнут стрелять из пушек, тотчас поляки и литовцы ударят на бояр и перебьют их; я даже назначил, кому кого убить из бояр». Указав затем на некоторые прежние свои действия, весьма смелые, но имевшие успех, Лжедимитрий утверждал, что вполне надеется успеть и теперь, и в заключение с клятвою произнес: «В следующее воскресенье, 18 мая, непременно побить на стрельбе всех бояр, и дворян лучших, и детей боярских, и голов, и сотников, и стрельцов, и черных людей, которые станут за них. А совершив то, я тотчас велю ставить римские костелы, в церквах же русских петь не велю и совершу все, на чем присягал папе, и кардиналам, и арцибискупам, и бискупам и как написал под клятвою в записи своей (сендомирскому) воеводе». Но этому кровавому замыслу не суждено было осуществиться: русские упредили самозванца. Давно уже они негодовали на него за пристрастие его к иноземцам и всему иноземному и явное пренебрежение ко всему русскому, особенно к православной вере, но женитьба его на поганой польке, еретичке, наглые действия прибывших с нею поляков, их бесчинства в самых православных храмах еще более усилили это негодование. Князь Василий Шуйский и другие бояре, которых Лжедимитрий рассчитывал скоро перебить, составили заговор, и 17 мая, ранним утром в Москве произошло народное восстание, во время которого убит сам Димитрий и подвергся крайнему поруганию, а с ним погибло и множество поляков и других иноземцев, в том числе римских учителей – три кардинала, да четыре каплана, да два студента, и немецких учителей-мудрецов 26 человек.

Вскоре и избранник Лжедимитрия патриарх Игнатий за то, что, не крестив Марину по-православному, а только миропомазав, допустил ее к таинству причащения и к таинству брака, низринут был Собором иерархов от своего престола и даже от святительства и в качестве простого черноризца отослан в Чудов монастырь под начало. Управление Игнатия Церковию, как и царствование Лжедимитрия, продолжалось менее одиннадцати месяцев. Достойно замечания, что, низлагая Игнатия, отцы Собора вовсе не упомянули о том, якобы он был поставлен неправильно и был незаконным архипастырем Русской Церкви, на что всего прежде следовало бы указать при его низложении. И есть несомненные свидетельства, что Игнатия считали современники патриархом, а не лжепатриархом, хотя и признали потом еретиком.



<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 3041