Батиевский Алексей Михайлович (интервью Константина Чиркина)

Родился я на Украине, в Городище, между Киевом и Полтавой[3].

Когда я увидел первый самолет? Мы идем по Подолу летом босыми ногами. Как в Киеве Подол, в Полтаве Подол, так и в Городище тоже Подол. Отец несет младшего брата на плечах, мать идет рядом. Мы были в гостях у родного деда. А над церковью летает большая птица. Самолет! Отец снимает с плеч младшего брата и говорит: «Это мертвая петля».

Вот так я увидел первый самолет. Когда я учился в 6-м классе, вдруг случилась паника — По-2 сел за леском. Вся школа повалила туда. Оказывается, у самолета было обледенение. Женщины принесли самовар с горячей водой, начали ею обливать мотор. Два авиатора в кожаных регланах и брюках разрешили ребятам вступить на одну ступеньку, заглянуть в кабину. Я заглянул: там полно приборов, механизмов.

Летчики разогрели и запустили мотор. Поднимая снежную пыль, взлетели, развернулись, помахали нам и улетели. Это было в пятницу. А всю субботу и воскресенье мы с братьями делали модели самолета, понесли их в школу. А старшеклассники вытесали из дерева такие крылья и хвосты, что их модели не влезли в двери школы.

Учительница русского языка предложила сочинение на тему: «Кем я хочу быть». Я написал, что хочу быть пилотом. И еще один мальчик, Иван, тоже так написал. Он потом погиб на фронте в пехоте…

Мы с отцом поехали на базар в уездный город Лохвица Полтавской губернии. Продали груши, сыр, яблоки… Отец предложил мне купить какую-нибудь книжку. Смотрю: «Хочу быть пилотом». Я ее взял. Интересно было читать про полеты, про то, какие бывают авиационные приборы. Был там рассказ о том, как один пилот сделал огромной важности полет: перелетел датские проливы из Швеции в Данию. А там всего-то 20 километров. Тогда это было чудом. Потом приходит один колхозник и говорит:

— У меня есть интересная книжка про авиацию, хочешь почитать?

Он был очень культурный, любил книги. Дает мне замусоленную книгу — сборник «Воздушный вестник». А там повесть «Крылья победы». О том, как красные летчики воевали в Гражданскую войну. Обе эти книжки и сейчас у меня. Он мне ее дал за то, что я его младшую сестру учил читать. Пришла комиссия, проверять, как я справился с обучением. Я ее предупредил: Сталин — это генеральный секретарь Коммунистической партии. Она на этот вопрос отвечает:

— Сталин — генерал Красной Армии.

Прошло… Посмеялись.

Украина, 1933 год — голод. Как это отразилось на вашей семье?

— Это было ужасно. Я, хоть и маленьким человечком был, все понимал. На нашей улице было 22 дома, умирали семьями… Сталин выколачивал зерно, чтобы продавать за золото и покупать технику. Это было необходимо — иначе мы не смогли бы подготовиться к войне с Германией.

Первые колхозные годы были урожайными, хотя бардак был полный. Хлеб выкачивали как: представители из района ходили с пистолетами. Осматривали сараи. У нас в свинарнике закрыли собаку. А там стояла бочка зерна. Ее могли забрать. Приехала какая-то городская активистка с пистолетом. Мы говорим, не открывайте, там такая собака, что мы ее не удержим. Активистка городская, не понимала ничего, и это нам сошло. А у другого не сошло, а на кого-то донос написали, а кто-то своровал и спрятал полмешка проса. И такие безобразия тоже были.

В 1932-м случился неурожай… Мой дед получил за войну с турками Георгиевский серебряный крест и большую медаль «За храбрость». Я в детстве играл этими наградами. Полковник ему подарил часы, которые играли мотив «Во поле березонька стояла». Когда дед вспоминал войну на Балканах, он плакал. И когда настал неурожай, отец отнес в «Торгсин» и Георгиевский крест, и медаль, и серебряные полтинники, а принес два мешка муки. У моего дяди было 8 детей, у другого дяди тоже 8 детей, никто из них не умер. У тех, которые жили напротив нас, была корова. И они тоже выжили. Сыновья были уже взрослые. Они могли работать, добывать что-то. У нас была пасека. И был еще прошлогодний мед. А мед ведь не портится. И еще рядом были две речки с заболоченной поймой. В болоте рос рогоз, корни которого съедобны и содержат много белка. Но люди рядом жили и не знали!

Ваша семья выжила за счет меда?

— Да. И коровы. Но даже те, кто имел корову, и то умирали. Кстати, коров в колхоз не брали, брали лошадей. Были попытки забирать телят. Была дурацкая ошибка — начальником поставили бедняка, лодыря и тупицу, у которого никогда не было коней. А кони тогда были главным транспортом. Коллективизацию организовали плохо, поэтому был голод.

Репрессии коснулись и Вашей семьи — посадили отца…

— Отца посадили, потому что завхоз решил зарезать дохлого коня, чтобы делать веревки. Зарезали. Участие моего отца было в том, что он — бригадир — отпустил с работы рабочего-цыгана, чтобы тот содрал кожу. За это дали 7 лет. Завхозу дали 10 лет. Цыгану тоже 10 лет. Мой отец и цыган вернулись. А завхоз не вернулся из лагеря, погиб.

Вы были комсомольцем?

— Я вступил в комсомол в войну. Был членом комсомольского бюро полка. И членом товарищеского офицерского суда чести полка…

Отца засудили в 1937 году на 7 лет тюрьмы. Мать осталась одна. В 9-м классе пришлось начать работать. Я стал кузнецом. Ковал все каникулы. Сначала очень уставали руки, через пару недель привык. В 10-м классе нужно было ходить в школу за семь километров… Скоро последнее занятие. Жара, май. Мы с другом Толей, круглым отличником, идем в школу. С обрыва горы бьет источник воды и выбивает внизу лунку. Я хлебнул воды — заломило зубы. А Толя много выпил и на следующий день не пришел в школу. Я пошел к нему. Смотрю: Толя лежит и харкает кровью — крупозное воспаление легких. Через три дня он умер. Я боялся подойти к гробу, увидеть его неживого… Все готовятся к государственным экзаменам, а у меня одна мысль: бедный Толя мучил себя, отлично учился, и что?.. Беру книжки и швыряю в кусты… Дома не сказал, что не ходил в школу. И все же экзамены сдал хорошо, кроме немецкого языка, который не терпел. Не то чтобы сам язык не нравился или способностей не было — тупой учитель был, заниматься не хотелось…

У умершего Толи были планы поступать на журналистский факультет Киевского университета. А мне куда идти?! Отец в тюрьме сидит, и денег нет. Хотя и дядя в чинах, и дед был первым председателем сельсовета, за ним еще деникинцы гонялись… Куда идти? Подаю в ближайший педагогический институт в городе Лубня за 12 километров от села. Мать дала мне кусок сала, три рубля денег, буханку хлеба, огурцы. Я пошел и сдал экзамен. На мандатной комиссии парень с голубыми лычками НКВД спрашивает:

— Тебе Маруся Батиевская знакома? Она тебе родственница?

Я сообразил, что это чемпионка Полтавской области по бегу. Отвечаю:

— У нас полно Батиевских.

Тот улыбается:

— Правильно, хорошо отвечаешь.

Приняли меня в институт. В это же время отец подал апелляцию на пересмотр дела, и через некоторое время его выпустили. А через два месяца Верховный Совет вообще снял с него судимость. Это был 1938–1939 год. Потом каникулы. Помню, дали стипендию за два месяца, так я купил гамак и радиоприемник.

Второй курс — немцы напали на Польшу. Война уже чувствуется. Во время Финской войны я закончил Лубненский педагогический институт. В 1940 году я сдал выпускные экзамены, получил диплом и направление работать в Харьковскую область.

Мои друзья уже были мобилизованы. Мобилизация была какая-то непонятная. Молодых ребят с девятью классами образования брали, опытных учителей забирали служить, а молодых отправили работать в школу.

Тут к нам в отпуск в голубой форме приезжает мой двоюродный брат Вася. Он был штурманом эскадрильи где-то под Самарой, старший лейтенант. Он предложил мне поступать в училище. А отец мой был моряком, членом революционного комитета линкора «Евстафий»[4], флагманского корабля Черноморского флота. Он вместе с Ревкомом разоружал Колчака — командующего флотом. Отец посоветовал:

— Поступай в морское.

Думаю: «Пойду, но в морскую авиацию». Хорошо помню свое состояние, когда мне выдали паспорт, — «я свободный, меня никто не удержит в колхозе». Тогда никого из колхоза не выпускали. Я бежал все 17 километров, в кармане у меня был паспорт…

Еду в Николаев, в военно-морское авиационное училище имени Леваневского[5]. Это училище летнабов — то есть штурманов. На одно место 20 человек претендентов. Экзамены сложные, но я справился. Дали мне бумагу, что я принят в училище.

Я погулял почти месяц, провожал ребят на Финскую войну. Потом поехал в училище… В училище нас одели в синюю робу, кирзовые ботинки. Лейтенант с повязкой дежурного говорит:

— Протрите шваброй кубрик.

А я неумел. Он не постеснялся, сам все показал… Но на этом мое обучение в училище Леваневского закончилось. Часть из принятых в это училище, в том числе меня, направили в Ейское училище морских летчиков имени Сталина[6]. Мы туда поехали поездом. Прекрасные кубрики. Выдали нам тельняшки и со второго дня начались занятия. Порядок был в училище невероятный. Я никогда и нигде такого порядка, как там, строгого и умного, не видел.

Бывало, что курсантов отчисляли из училища. Например, кто-то на Новый год предложил распить флакон одеколона — вычитали, что в нем спирт есть. В 24 часа их уволили из училища. И никаких разговоров. Еще были исключены три родных брата-акробата. Все три на перекладинах делали стойки. Здоровые ребята, пошли в увольнение, и кто-то их там задел. Они связали дежурного вместе с сопровождающими. Их за это отчислили, но через год опять приняли.

За зиму прошли теоретическую подготовку. Весна 1941 года. Самолет По-2 с ободранными крыльями — чтобы не взлетел. Даешь газ, выдерживаешь направление. Так мы рулили несколько раз. И тут курсант зацепился за столб. Появляется начальник училища генерал-лейтенант Андреев. Подходит к старшине, улыбается и говорит:

— Что тут у вас творится? Разберитесь, чтобы был порядок.

После этих рулежек нас разбили на летные группы. На каждый самолет По-2 группа из шести курсантов с инструктором. Инструктор нашей группы был лейтенант Жора Чарин. В группе один из курсантов — сверхсрочник, старшина. У него в поселке жена с ребенком жила. Одет — «с иголочки». Так в училище не одевались даже офицеры. Очень демократичный, к молодым ребятам не задирался. Второй — старшина группы Петя Гнетов, белорус. Окончил медицинский техникум. Еще были Лёша Медянкин, сибиряк, Лёша Татаринов, из Липецка. И последний — Володя, такой горбатенький, очень вежливый. Оказалось, он был сыном члена ЦК партии, командующего Дальневосточной армией, которого расстреляли. А дядя его был кандидат в члены Политбюро…

Теоретически изучали скоростной самолет СБ, летали на По-2, уже стали самостоятельно выполнять пилотаж. Лёша Татаринов чуть меня не подвел. Мы друг друга катали. Один управляет, а другой сидит за пассажира. Я сижу за пассажира, смотрю — скорость 65, а должна быть 100 километров в час. А при скорости 60–65 километров этот самолет может сорваться в штопор… А парашюта-то нет, и если что — не прыгнешь. Когда сели, я его спрашиваю:

— Почему у тебя была такая малая скорость?

— А ты что, не видел, там впереди самолет был?

Оказывается, он ждал того самолета, как на телеге!

Такой был необразованный. Он себя на «мы» называл. Но ушлый, быстро вникал в обстановку. На первых занятиях все за голову хватались, ну как его приняли в авиацию. Руководитель курса морской тактики капитан первого ранга приказывает:

— Курсант Татаринов, принесите из лаборатории модели самолетов.

Тот пошел. Изучаем тактику. Смотрим, он несет, как дрова. А там тонкие проволочки… Преподаватель, как увидел, чуть в обморок не упал.

— Курсант Татаринов, откуда вы родом?

— Мы из Грязей, под Липецком.

— Понятно, заметно, что вы именно оттуда!

Но он быстро усваивал, что ему преподают, и потом выбился в большие начальники.

Старшина Саша Горбачев перед училищем был стрелком-радистом в экипаже наркома Николая Герасимовича Кузнецова[7], радистом в главном экипаже флота. А потом попросился у наркома в училище, и тот его отпустил в летчики.

Он был призван после Института физкультуры в Москве, где участвовал в эстафетах по Садовому кольцу. Бегал в трусах, палочку передавал. Когда его мать узнала, что он бегал голый, в трусах по Москве, она возмутилась: «Какой позор!»

Саша Горбачев был похож на Михаила Сергеевича Горбачева. Задолго до появления Горбачева на политической арене Саша говорил, что у него есть родственник на Кубани, руководит комсомолом.

Саша улетел на Северный флот. Кстати, он после развода женился на вдове дважды Героя Советского Союза Сафонова, воевавшего на Севере. Он ее пережил. Мы с ним добились разрешения похоронить Женю Сафонову на Кузьминском кладбище. А потом и его там похоронили.

Горбачев был в пикировочном полку, несколько вылетов сделал. Потом его послали на Черное море… У него было своеобразное понимание коммерции. Выгодно было менять румынские деньги на наши. Они поменяли все деньги, купили ящик фильдеперсовых чулок. Прилетели в Одессу, сдали эту коробку на базар. Потом в полку все вместе пропили миллион денег.

Потом попал на Балтийский флот. Там сделал несколько вылетов. Награжден был орденом Красного Знамени. Он получил командировку в полярную авиацию. Летал вместе с Мазуруком[8]. Это единственный генерал, который никогда ничем не командовал, был депутатом Верховного Совета СССР и при этом сделал лично 200 с лишним посадок на лед. Саша рассказывал, что денег полно было. За дальность полета, за нагрузку, за беспрерывность полета, за темное время — за все им платили. Но Мазурук своим напоминал: «Жадность фраера сгубила». В авиации он был своим человеком, везде летал… Он был два раза руководителем полета на Северный полюс.

Жил он в Москве на Соколе, в курчатовских домах. Умер от рака.

Медянкина я встретил на Балтике на фронтовом аэродроме. Тогда я сел на соседнем аэродроме, чтобы заправиться перед боевым вылетом бомбами. У нас бомб не было, не подвезли. И тут я встречаю Лёшу Медянкина. Я ему говорю, прилечу, поделюсь с тобой боевым опытом. Но мне после боя пришла радиотелеграмма: «Возвращайся на свой аэродром, боеприпасы туда подвезли». А Лёша в первом же вылете погиб[9].

А старшина нашей группы Гнетов на севере вел трех торпедоносцев. Звеном шли. Они уже все горели, когда шли на сближение, чтобы сбросить торпеды. Так все звено Петра Гнетова погибло. Сбросили торпеды, но и сами сгорели. Но вот такова война[10].

Мир тесен. Наш штурмовой 35-й полк[11] прикрывал 12-й истребительный полк. А 7-й гвардейский полк нашей дивизии прикрывал 14-й гвардейский истребительный полк, там командовал Мироненко. Он мой земляк. Мы родились на одном поле.

Иван Георгиевич Романенко, впоследствии генерал, первым сбил финский самолет над финским аэродромом. А когда он был маленьким, то лечился у моего дяди, главного врача Лохвицкого района.

Вернемся к освоению СБ…

— Прилетает заместитель начальника училища полковой комиссар Пролыгин. В это время уже идет война в Польше, в газетах — «Дружба и взаимопомощь с Германией». А полковой комиссар на собрании говорит:

— Надо учиться так, чтобы фашистскую паутину поднять на краснозвездное крыло! Никакого мира с Германией!

Он говорил правду. А потом было 22 июня…

Напомню, что наше училище морских летчиков — единственное училище, которое в своих речах упоминал Гитлер! Он назвал его «осиным гнездом». Больше ни о каком советском училище не упоминал.

Поймали одну немецкую разведчицу. У нее был список на 138 человек с фотографиями и характеристиками. И не зря: первыми Берлин бомбили морские летчики.

22 июня, что это был за день? Что происходило?

— Дождливый день. Никто не летал, все сидели в палатках… Кто-то придумал какие-то занятия в палатках. И только после обеда в гарнизоне аэродрома Симоновка узнаем, что началась война. А перед этим мы очень увлеченно читали статьи в «Красной Звезде» о будущей воздушной войне генерал-лейтенанта Рычагова, героя испанских боев и боев в Китае.

Война. И все сразу переменилось. Начали посылать курсантов на поля в секрет, наблюдать, не появится ли чужой человек. Начали растаскивать самолеты и укрывать их пятнистыми сетками, подкапывать колеса, чтобы они ниже стояли и тени не давали. Такие меры, к сожалению, были характерны только для морской авиации. А для сухопутной ни черта подобного не было в первые дни войны.

Мы сидим в кукурузе с винтовками и смотрим на звездное небо. Что-то где-то шумит, а нам кажется, что это огромное количество самолетов летит. Настроение неважное. И вдруг, буквально на второй или третий день, над аэродромом проносится со страшной скоростью краснозвездный истребитель, весь зализанный. Прошел почти на бреющем, потом еще раз и скрылся в небе. Такой скорости еще никто не видал. Это был истребитель ЛаГГ-3. Хороший самолет, но дубоватый. Потом его перестали выпускать и перешли на «яки». Это были отличные самолеты. И еще мощнее по некоторым показателям были Ла-5.

Мы начали удирать от немцев. Инструкторы перелетели на самолетах, а мы перебазировались на эшелонах через Сталинград. Меня поразило, какой это длинный город, километров на 70 тянется вдоль Волги. Перешли на другую сторону, пошли на север, на Саратов. Там уже леса появились. И страшная беднота… На каждом полустанке стоят две-три бабушки, торгуют огурцами, квашеной капустой. Грустные такие…

Мы добрались до аэродромного узла Самары, тогда Куйбышева. В Самаре были авиационные заводы. Там и штурмовики выпускали. А в Чапаевске был огромный учебный центр.

Немецкие разведчики иногда к нам залетали. Сколько усилий затратили, чтобы копать окопы, щели!

Бои под Москвой совпали с сильным похолоданием. Под Куйбышевом стояли морозы до 40 градусов. Часовые, охранявшие самолеты, менялись через 20–30 минут. Тулуп и летное обмундирование — меховые брюки, куртка, на голове шапка, вязаный шлем с очками — не спасали. Морозы страшные…

Был такой случай. Сел на наш аэродром самолет. Под крыльями бомбы. Что такое?! Оказывается, дальний бомбардировщик взлетел, чтобы бомбить немцев, а погоды не было, и он заблудился. Шуранул аж под Самару.

Наши инструктора выполняли спецзадания. Вдруг несколько самолетов СБ куда-то улетают. Секретное задание, никто ничего не знает. Примерно через 10–12 дней возвращаются. Обветренные лица, видно — много летали. Летчики рассказывали, им было приказано загрузиться реактивными снарядами для «катюш» и лететь под Сталинград. Они говорили страшные вещи: им приходилось садиться на поле, где самолеты прыгали по замерзшим, не убранным трупам. Тут же выгружали реактивные снаряды, разворачивались и улетали. Там были напряженные бои.

Организуют 7-ю эскадрилью, и мы перебазируемся в училище Леваневского — отрабатывать слетанность в составе экипажей. Дали мне штурмана. Один раз я выполнял обыкновенный полет, отрабатывал виражи. Вдруг ко мне подлетает какой-то самолет, покачивает крыльями, «уходи». Радио нет. Я ничего не понимаю. Я слушаюсь, ухожу в сторону. И вдруг мимо меня проходит такой же СБ, только с овальными окнами в фюзеляже. Я сажусь, докладываю о произошедшем. А знаешь, кому я заступил дорогу? Ворошилов летел принимать парад в Куйбышеве! Сталин принимал в Москве, а он в Куйбышеве.

А как замыливали глаза иностранным послам, которые в Куйбышеве собрались… На самом большом Симоновском аэродроме собрали все самолеты, которые только могли летать, все УТ-2 и Р-10, которые собирались списывать, все СБ — всех выстроили. Набрали чуть ли не 400 самолетов… Дали задание: взлететь, пролететь воздушным парадом над Самарой. Потом удалиться, перестроиться и опять, но в другом строю, уже не тройками, вновь пролететь.

Когда чуть позже появились штурмовики Ил-2, часть курсантов стали готовить на них. Нас в 7-й эскадрилье было 40 курсантов. Сначала жили в палатках. Меня назначили старшиной группы. Я должен был всех вести на аэродром. А это километров семь! В меховом обмундировании! Я впереди ставил двух самых ленивых: Борю, подзабыл фамилию, и Леню Капустина, чтобы не отстали. Иначе нельзя было, замерзнут, простудятся…

Там много разного происходило… К примеру. Я сплю. Вдруг меня дергают:

— Товарищ старшина, может, сделаем подъем?

— Что такое?

— Горит соседняя палатка.

Горит техническая палатка. Техники набрали много угля, накочегарили побольше. Образовалось много сажи, и она взорвалась. Один техник погиб. Стали разбирать остатки палатки и обнаружили полный чемодан денег. Там было и судебное дело.

Уже заканчивался 1942 год. Тогда летчиков выпускали пилотами-сержантами. Хороший солдат идет на курсы командиров взвода и через полгода уже лейтенант. А мы прошли полный трехгодичный курс обучения — сержанты. Причем я разговаривал с армейскими летчиками. У них какая подготовка: один самостоятельный полет, и полетели на фронт громить противника. А я, прежде чем попасть на фронт, имел 24 учебных бомбометания на Ил-2.

Перед войной был девиз: «Малой кровью на чужой территории». А тут отступаем. Какое было настроение?

— В училище Сталина был такой настрой: как бы ни отступали, мы все равно их разгромим…

19 человек выпускников ВМАУ попали в наш 35-й полк, который начал воевать 22 июня 1943 года, в годовщину войны, с аэродрома Каменка, это возле Комендантского аэродрома.

Вместо стрелков летали штурманы, окончившие училище. Летчикам дали звание младшего лейтенанта, а стрелки так и остались сержантами. Были даже такие стрелки, которым вообще забыли дать звание. Например, Петя Репин погиб старшим матросом. Он сделал выдающуюся фотографию в войну. На ней видно, как горят на земле немецкие самолеты Ю-88 со свастикой… Он с воздуха сфотографировал…[12]

Эта фотография обошла все главные газеты Советского Союза. Тогда группу вел майор Хроленко, командир 7-го гвардейского полка. В том вылете над аэродромом наши еще сбили на взлете немецкий самолет. Петя тогда не прозевал, сделал хорошую фотографию, а это трудно в воздухе. Потом через несколько вылетов он погиб. Старшим краснофлотцем… Даже не сержантом. Родом он был из Красного Холма, это в Калининской области.


Горящие Ю-88 на аэродроме Котлы 20.03.43


Перед самым началом активных боевых действий в полк прибыли командиры эскадрилий, к нам в эскадрилью — капитан Потапов. В сухопутной форме, с орденом Боевого Красного Знамени и с орденом Отечественной войны. Тогда еще погонов не было. Мы погоны получили чуть позже.

И вдруг задание. Шесть или восемь, я не помню, самолетов полетели под Ленинград для выполнения боевого задания под руководством капитана Потапова.

Прилетают ребята, мои знакомые курсанты с училища. И я спрашиваю:

— Ну и как война? Как? Что? Стреляют?

А ребята смущенно мямлят что-то… Нет четкого ответа. Ну не говорят, вернее, говорят, но как-то странно.

И тут мы перелетели на аэродром Каменка. Тут нам и морскую форму выдали, и погоны. Выдали пистолеты ТТ. И кто-то тут же выстрелил в землю из ТТ — не знал, как с ним обращаться… Потом тоже бывали такие случаи с личным оружием…

И только тут выяснилось, что утром они вылетели штурмовать аэродром Городец, где, по данным партизан, сосредоточилось много немецких самолетов ударной авиации — бомбардировщиков, наверное, для налетов на Ленинград. Но туман был, рядом болота, аэродром они не нашли. Поэтому ничего мне и не рассказывали. Партизаны обиделись. Они рисковали жизнью, наблюдали.

Был суд. Но капитана оправдали, учли, что был сплошной туман. Но, может быть, у него и до этого какие-то прегрешения были, и с должности командира эскадрильи его сняли и отправили рядовым летчиком на Черное море, где капитан Потапов и погиб[13].

22 июня начинаются боевые действия всего полка. Группы по несколько самолетов летают днем на Синявинские высоты. В восьми-десяти километрах южнее Ладожского озера стоят пушки, почти в открытую.

Ведущим был старший лейтенант Стратилатов. Меня взяли последним. Я лечу, а мотор все хуже работает, и скорость падает… Скоро Нева, по ту сторону немцы. Наших самолетов впереди уже не видно. Скорость все падает, и чувствую, скоро упаду. Я ныряю вниз, там аэродром Приютино, Бернгардовка. За пороховыми погребами разворачиваюсь, скорость малая, могу сорваться в штопор. А аэродром — деревянная полоса по болоту. Сажусь, выпускаю колеса, но не могу довернуться, не хватает скорости. А у меня опыт уже был, я много летал. В 35-м полку пока не научат — в бой не пускали:

— Зачем тебе в море лететь, когда не умеешь прицеливаться.

А тут вот такая неудача. Я сажусь на колеса, но меня сносит с полосы в болото. Что делать? Убираю колеса и ползу на брюхе в кусты. Врезаюсь в кусты, задеваю какой-то столбик крылом. Выхожу ошалелый из самолета, веду какие-то переговоры с начальством… Меня сажают на По-2 пассажиром и отвозят на Каменский аэродром, дают другой самолет и приказывают лететь. Наше командование было опытное: не нужно давать летчику переживать неудачу, иначе он растеряется. Ему нужно дать вылет.

Техник самолета Иван Харламов около самолета, я, расстроенный, снимаю и бросаю ему ботинки:

— Забирай!

Сажусь в грязных носках в самолет и вылетаю с другой группой, но тоже последним. Летчики пикируют и стреляют реактивными снарядами, из пушек, пулеметов по гнездам артиллерийским. Взрывы… Кругом все в огне. И видно зенитные огни… В заход по одной бомбе… А бомб — четыре. Третий заход делаем, четвертый… Отстреляли все…

Прилетаем домой. Иван Харламов стоит возле самолета, держит ботинки. Смотрю: а ко мне идет группа офицеров. Впереди, вижу еще издали, тогда зрение было не то что сейчас — идет высокий моряк, с большим козырьком, шагает широко. Я соображаю: это, наверное, командующий флотом Трибуц. За ним на дистанции идет Михаил Иванович Самохин, командующий Балтийской авиацией. Они подходят, я докладываю:

— Товарищ командующий, младший лейтенант Батиевский выполнил боевое задание. Оружие и материальная часть работали исправно.

Командующий пожимает мне руку:

— Товарищ младший лейтенант, поздравляю Вас с боевым вылетом. Желаю Вам много воевать и летать, и чтобы этого было поменьше.

Показывает на что-то за моей спиной. Поворачивается и пошел строевым шагом. Я оглянулся на свой самолет, оказывается, у меня звезды на правом и левом крыле вот такими дырками, сантиметров по пятнадцать, пробиты. Летим второй раз. Опять по одной бомбе бросаем. Четыре захода, четыре атаки. Прилетаем, опять обе звезды мне пробили вот такими дырками. На третий вылет у меня только одна звезда разбита была. На первые девятнадцать вылетов у меня было примерно тридцать пять атак.

Кто летал на разведку в Вашем полку?

— Я тебе могу пересказать историю, которую мне рассказала Лидия Ивановна Шулайкина[14]. Она летчик-штурмовик была. Она сделала тридцать вылетов на корабли. Эти тридцать вылетов стоят трехсот вылетов «ночных ведьм», которые на «кукурузнике» взлетали, перелетали ночью линию фронта в темноте, бросали бомбу одну и летели назад. Заправляли бомбу и опять тридцать километров пролетели — сбросили. Они молодцы, эти девушки. Они же по семьсот вылетов сделали. И все-таки сравнивать их с тридцатью вылетами Лиды Шулайкиной нельзя. Там все-таки легче было, понимаешь.

А у меня подбили Петю Мирошниченко, он подлетел и мне показал, что не хватает горючего. И не успел даже развернуться на берег, сел на воду. И видно было жилет его красный и надувную лодку, я засек. Я прилетел:

— Дайте, я полечу, покажу летчикам, где он…

Но сказали:

— Нет, ты готовься ко второму вылету. А полетит другой экипаж на летающей лодке.

Не нашли болваны, не нашли его. Он рядом с берегом был недалеко. Я полетел бы, нашел бы. Это я об этом пишу с сожалением. Вспоминаю, как он на моих глазах два раза бомбой попадал в корабль. Петр Мирошниченко. Вот такие штуки[15].

А заместитель командира полка, в котором воевала Лида Шулайкина, — я забыл опять фамилию, — он возил разведчиков в тыл противника на «Иле». Получилось так, что не на чем летать, кроме «Ила». Но это другой рассказ.


Удар по эшелону ЖД ст. Волосово 9.10.43


Меня интересует фоторазведка, кто с фотоаппаратами летал в полку? Как подбирали, кто полетит? Или были специальные экипажи?

— Нет. С фотоаппаратами летали все. И я летал с фотоаппаратами. В 35-м полку бред собачий получился. У одного летчика чуть ли не сто вылетов с фотоаппаратом. И ни одного снимка в архиве 3-й эскадрильи нет. Сто вылетов, и ни одного снимка нет.

Надо сказать, что фотоаппараты были поставлены на «Иле» не совсем удачно. Чтобы уловить в прицел то, что ты хочешь фотографировать, надо было закрыть носом самолета цель. Якобы при этом можно фотографировать, куда падает бомба. Это так, если ветра нет, а если ветер есть, то фото цели будет, а бомба упадет мимо.

Обычно последний летит с фотоаппаратом. Я как-то погорел на этом. Решил подняться повыше, чтобы лучше сфотографировать. Я вижу: бомбы падают, взрываются. Я поднялся, чуть отстал, зенитка — бам, и мне оторвало кусок крыла.

И тут началось: крыло в дырах, у меня в руках осколки торчат, кровь… Я «одеревенел» сразу, но вывел самолет из падения… И в это время, как рассказывал потом Федя Селезнев, на меня напал истребитель. У немцев была такая «хорошая» практика. Увидел, что самолет поврежден — добей его. Легче добивать, чем атаковать исправный. Стрелять по исправному опасней. И тут мне врезала трасса из «Мессершмитта», усеяла осколками голову, руки, ноги. С тех пор во мне десятка два осколков.

Один глаз почти не видит — осколок торчит в брови. Но вижу, что линия фронта уже подо мной. Скорость есть, и несусь вниз. На столбах висят провода, я через них перескочил, и тут болото, показалось, что ровное место. Я на это ровное место сажусь, а хвост за кусты зацепился и оборвался, торчит сзади… А я вваливаюсь в воронку. Казалось, ровное место, но болото, вода. А под ней была воронка огромная. И мотор врезался в стенку воронки, да так, что кабина сморщилась, и не открыть фонарь. В такой момент все делаешь автоматически: думаешь, сейчас взорвется самолет и загорится. Я лихорадочно отталкиваюсь ногами, а нога-то раненая, руку протягиваю вперед и пролезаю в форточку.

Я после выздоровления как ни примерялся, но вылезть в форточку не мог. Но потом такое было еще раз, и тоже после аварии, и когда тоже была сплющена кабина…

Я вылезаю, ногам должно быть больно, но я пока не чувствую боли, переваливаюсь через борт и становлюсь на ноги, у меня голова кружится, чуть ли не падаю. И тут Иван подбегает, мой стрелок, у него кровь по комбинезону течет — ранен в ногу. Он прозевал атаку истребителя, не стрелял по нему. А сколько раз я его тренировал, но он плохо видел и соображал. Иван меня поддержал, и тут из кустов вылезают и подбегают перепуганные бойцы, помогают мне, несут меня куда-то… Палатка, где уже хирурги собрались, шатается от взрывов мин, минами немцы бьют по самолету, по хвосту самолета, который остался в стороне, метров пятьдесят до него… Меня сразу раздевают:

— Будем тебе делать операцию, ты понял? Выпей стакан водки.

Дают мне стакан водки, я ее выпиваю. И мне намордник, усыпляют, и сквозь сон слышу голос:

— Какого Аполлона попортили…

Во мне тогда было пятьдесят пять килограммов весу при росте сто семьдесят пять. Просыпаюсь весь перевязанный. Плохо соображаю: где я, что я… Какой-то дежурный сидит. Я с ним заговариваю. В ответ:

— Успокойтесь, вас будем сейчас эвакуировать…

И понесли меня солдаты на носилках, по болоту чавкая. «Чав-чав-чав…» Рядом оказался Ладожский канал, на нем катер. Полковник в авиационной форме говорит:

— Не волнуйся, все нормально, будешь жить. А может, и летать будешь…

И катер пошел. А потом была какая-то теплушка, железнодорожный состав какой-то… Привезли в госпиталь, успокаивают меня:

— Мы вас будем лечить. Не волнуйтесь.

Тут я хватаюсь за брюки, а кошелька нет. В нем не деньги были, а медаль «За оборону Ленинграда» и большой осколок, который в предыдущих полетах залетел мне в кабину, ударился в подошву ботинка. Он горячий был. Я его взял на память… И вот куда-то делся с медалью… Меня лечат. Очень больно, когда перевязывают — отдирают бинты по живому. Лечился я больше месяца…

А в каком госпитале?

— Это было в деревне Мыслино, Новгородская область. Меня, как тяжелораненого, в этот госпиталь… А стрелка моего направили в ленинградский госпиталь.

Подлечили. Надо на фронт, надо воевать. Уже холодно — осень начинается. Мне дают шинель солдатскую, обгоревшую, порванную, осколками побитую. Надеваю ее поверх кителя, а китель мой тоже пробитый, погоны пробиты, рукав весь побитый…

К Ленинграду подъезжаем ночью на полуторке. Полуторка прыгает по бревнам, по болотистой дороге. Иногда вокруг снаряды рвутся… Остановились:

— Вы, наверное, летчик. Отдыхайте, только вы там не шалите.

Чего не шалите, непонятно. Натопленная комната, девица пышная лежит, спит. Кто это, откуда взялась? Ребята посматривают, как я реагирую на эту девушку. Старики такие усатые… Несколько раз ночью заглядывали, и я каждый раз просыпался… Наутро поехали в Ленинград.

Привезли — на дверях надпись: «Рота офицерского запаса Ленинградского фронта».

— Летчик, ваша очередь.

Захожу.

— Ваши документы.

Справка о ранении, еще удостоверение пилота, то, что дали в училище. Еще какой-то документ был, я не помню. Полковник стоит:

— По вашему докладу вы имеете девятнадцать боевых вылетов. Нам такие летчики нужны. Поэтому завтра мы вас отправляем в армейский полк.

В чужой полк? И не в морской, в сухопутный? Хоть и в Ленинграде, но… Я выхожу, солдат часовой стоит у двери, но отвернулся. Я юркнул за дверь… Куда бежать? Чем я рискую? Не понятно. Захожу за угол — патруль, но тоже спиной ко мне, удаляется. Я за следующий угол. А я над Ленинградом летал несколько раз, поэтому знал, где аэродром Гражданка. На аэродроме Гражданка был вообще-то какой-то штаб авиации, и там базировался 12-й пикировочный полк. Прихожу в штаб, открывается дверь, выходит капитан, который нас когда-то принимал в отделе кадров. Бледный, худой такой. Он меня узнал. Я рассказал, что со мной произошло.

— А мы тебя посчитали погибшим. Бери талон, и в столовую, потому что сейчас ее закроют. Покушай, а потом мы поговорим.

А я действительно голодный был, почти целый день. Я перекусил — и опять к нему.

— Значит, так, сейчас будет машина в Приютино, в Бернгардовку. Там дом отдыха для раненых, побудешь две недели. Ну давай…

Тут какая-то машина подскочила, он проголосовал, и меня повезли на Бернгардовку. Это Приютино, где я чуть не разбился. И где подорвался командир полка. Прихожу, там танцы. А танцы такие: что-то пиликает или гудит, а барабан все время «бум-бум-бум, трум-бум-бум…». Я говорю:

— Что такое?

— А это танго «Котка».

На порт Котку летали, там страшные зенитки. «Бум-бум-бум», вроде как взрывы… Так мы потанцевали. Встретил я там и знакомого Федю Селезнева, который прозевал, когда меня атаковали, и известные мне ребята торпедоносцы были. А вот истребителей мало было. Еще стрелок знакомый с нашего полка был, весь поцарапанный, у него все тело в осколках было — Вася Песоцкий. После войны я с ним встречался. Он стал директором школы…

Мой 35-й полк уже перебрался на аэродром Гора-Валдай, который возле Гора-Валдайского озера, на Ораниенбаумском плацдарме. Меня отвезли на кукурузнике. И как только самолет сел и меня высадили, все стали кричать:

— Ура! Ты живой!

Уже нет моего первого ведомого, маленького Кузнецова[16]. Помню, мне доверили с ним парой лететь на Синявинские высоты. Я первый взлетел, прилетаем домой, садимся. У него самолет весь побитый, в осколках… А у меня ни одного попадания… Я его спрашиваю:

— Ты же за мной ходил? Почему у меня ни одного осколка, а у тебя есть?

А он чуть не плачет:

— Так ты же летал за тонким слоем облаков, я тень твою видел, но я боялся в облака залететь.

Он ниже летел. И по нему били все время.

Прошло время, и однажды я прилетел на свой аэродром. Меня встретили и дали письмо, адресованное моему ведомому Кузнецову. Пишет его брат: «Дорогой брат, я тобой горжусь. Извини меня, помнишь, когда играли в шахматы, то подрались с тобой…» и так далее…

Ну, я заплакал, жалко мне стало Кузнецова. Вот так вот, все как-то странно, странно, странно…

Как я летал над Ленинградом. Мне приказали взять с собой комиссара полка и писаря полка и лететь в Приютино. Посадил в кабину По-2 двух здоровых мужиков и взлетел. Над Ленинградом вдруг: «Пульк!», и один цилиндр отказал, это прямо видно было. Там звездообразный ободок, пять цилиндров, и видно — наверху один кулачок не работает. И самолет начал «сыпаться». Ну не рассчитан самолет на двух пассажиров здоровенных. Я прям поверх крыш, ну, черт-те что, еле-еле, из последних сил добрался.

А на взлетной полосе какой-то самолет стоит, и я не могу там сесть. Я на лужайку захожу, а там толпа народа. И чего они там стоят? Я выключаю мотор, винт останавливается, я поднимаюсь и кричу:

— Разбегайтесь! Мать-перемать, разбегайтесь!

Они оглядываются и разбегаются. Оказывается, там стоит самолет командира полка, хвост, взрывом оборванный, задрал нос кверху. У командира полка зависла бомба в люке. Тогда двадцатипятикилограммовые в четыре люка закладывали по четыре бомбы. Всего как раз четыреста килограммов. Полковник Петров со штурманом капитаном Костей Виноградовым бомбили, и одна бомба зависла — зацепилась за что-то и застряла. Он сел в том же Приютино, где я врезался в кусты, и чуть не взорвался.

Ах, вот зачем я вез писаря и комиссара! А сам комиссар, скотина, на боевой самолет ни разу не садился. Но майора получил, и орденом каким-то его наградили.


Разбитый эшелон на железнодорожной станции Поместику 18.02.1944


Оказывается, при приземлении бомба взорвалась. Полковнику — ничего: бронеспинка сзади и кабина в броне, а вот стрелку… За стрелка сидел капитан Костя Виноградов, красивый парень, начинал воевать в минно-торпедном полку. У него уже два ордена Красного Знамени были. Два! И два осколка ему грудь пробили. Его увезли в госпиталь, я его больше не видел. Я его всегда буду помнить. Это хороший парень, с развитым чувством юмора, который ценят летчики. Его шутки поддерживали товарищей. К примеру, он был штурманом полка и принимал зачеты по штурманской подготовке. Чтобы сдать зачет, надо было знать район полетов, карту, расположение и качество аэродромов, инструкции. После проверки знаний он задает главный вопрос:

— Товарищ младший лейтенант, а какие требования к морскому летчику?

Правильным ответом считался примерно такой:

— Докладываю. Главные требования к морскому летчику такие: беспробудный сон, волчий аппетит, отвращение к физическому труду и частично к умственному.

И вот такого товарища лишились!

В начале января 1944 года исчез командир полка. Его не сбили, он просто куда-то уехал… Приезжает новый командир полка — Даша Ибрагимович Акаев, только что получивший звание майора. Кто и почему до того его держал в резерве, не знаю.

Через несколько дней я после задания сел на аэродром Борки, и девушки узнали, что я с 35-го полка, и говорят мне:

— Нашего капитана перевели в ваш полк. Так он маленький ростом и всегда подушку подкладывает под парашют, чтобы лучше видеть. Так вы ему, пожалуйста, передайте подушку.

Тут инженер полка подходит ко мне и по-деловому говорит:

— Мы тебе за ночь отремонтировали самолет, шасси отремонтировали, колесо болталось там у тебя. Ты перекалил стволы у пулеметов. Стволы мы тебе заменили, пристреляли. Сейчас летает немецкий истребитель, так что ты подожди. Тебе минут через двадцать дадут разрешение на вылет. Ты взлетай и лети домой. Привет!

Стволы я перекалил, наверное, когда стрелял по колонне. Нажал и не отпускал. А все ж таки тридцать выстрелов в секунду. Я говорю:

— Хорошо.

Инженер полка любил командовать всеми. Подушку, что девушки мне дали, положил в кабину. Осмотрел весь самолет и принял его после ремонта. Тут приходит матрос и говорит, что дают мне разрешение на взлет. Запустил мотор, полетел и сел дома… Подушку отдал командиру полка.

Вскоре началось освобождение Ленинграда.

14 января 1944 года. Туманное утро. Вдруг страшный грохот орудий. И следы огромных снарядов двенадцатидюймовых орудий видны — с фортов бьют и с кораблей. Когда снаряд летит, за ним остается инверсионный след, и видно, как он летит и даже как крутится. В первые дни метель была… Тогда говорили, что из авиации только наша штурмовая дивизия летала. Может, я и преувеличиваю, может, я просто не знаю, кто тогда еще летал, но такое впечатление было. Никого в воздухе не видели. Как 14-го начались полеты, так до 18-го мы летали в бой.

Командир полка говорит:

— Я лечу на боевое задание штурмовать аэродром Клопицы. Ты будешь у меня ведомым.

Почему меня выбирал, спрашиваешь? Я уже девятнадцать вылетов имел, знал, как надо крутиться… И мы полетели парой. Погода плохая — большими группами не летали.

Ораниенбаумский плацдарм, он небольшой. Думаю, сейчас он или полезет вверх или будет на бреющем полете проскакивать линию фронта. Но командир летит по прямой на высоте четыреста метров — как раз удобно по нам стрелять. Я за ним лечу, хвостом кручу, а он не маневрирует, ровно летит через линию фронта. Я ошалел, но кручусь, верчусь.

Он летит, после того как перелетел линию фронта, набирает высоту. Я за ним. Он приходит на Клопицы. Зенитки по нам бьют. Я вижу взрывы, он не видит.

Мне непонятно, что он делает. Куда стрелять, в атаку он меня не заводит, а бросить я его не могу. Если я буду атаковать и по ним стрелять, за это время он черт-те куда улетит. И я за ним хожу — то ниже пикирую, то прыгаю вверх. А он куда-то палит в белый свет, как в копейку. Прилетаем, садимся, я подхожу.

— Товарищ майор, боевое задание выполнил, оружие и матчасть работали нормально.

— Молодец, ну мы им показали! Мы им показали, да!

Черт-те что! Тут приходит начальник штаба майор, в начале войны воевал, штурманом был. Комполка не сказал, что я свободен, то есть не разрешил уйти, а потому я стою рядом. Не воспитанный по-военному. Приходят два техника:

— Товарищ майор, в ваш мотор попал снаряд зенитного автомата.

Даша Ибрагимович Акаев смотрит.

— Какой снаряд?

Побледнел. Я иду за ним. Снаряд попал ему снизу прямо в мотор. Но попал удачно в накладку двух листов брони. Дуракам везет. Если бы на два сантиметра в сторону, он бы пробил картер и попал бы в мотор. Масло вылилось бы, и он остался бы по ту сторону линии фронта.

Ему подносят стакан водки, он хлопнул и пошел. На этом моя война с ним кончилась.

Расскажите про неудачный вылет на Ракквере.

— Это был черный день полка. Что произошло над самим Ракквере, я не могу сказать, я не летал — у меня лопасть винта отвинтилась на взлете.

26 февраля Акаев повел группу на штурмовку аэродрома. А вернулся один Петя Максюта. Все остальные не вернулись…[17]

Аэродром Копорье. Снегопад начался. А бульдозеров не было, и гусеничный трактор таскал рельсы и ровнял снег, чтобы можно было взлететь. В конце полосы им была собрана огромная куча снега. Командир Акаев решил сам возглавить вылет на штурмовку аэродрома… Повел все руководство полка.

Майор Каштанкин, только что прибывший в полк заместитель командира полка по ВСС, чуть меня не убил. Пошли на взлет я, командир звена, веду последнюю пару. Взлетаю, а мотор не тянет, трясет. Длины расчищенной полосы не хватило. Я разворачиваюсь. Опять не удается взлететь. А сзади-то мой стрелок говорит:

— У меня затыльник от тряски с пулемета слетел.

Четвертый заход, Каштанкин показывает: «Взлетай!» — хлопает по кобуре и кулаком машет… Он же летчик, должен слышать, что мой мотор трясет. Но ему надо показать, он прибыл на фронт. «Взлета-ай!» Вот такое отношение у него ко мне было.

Может быть, он и другой был, может быть, и хороший где-то когда-то был, но я его перед этим обидел. Я облетывал самолет, а при посадке колесо не выпускалось. Я маневрировал, перегрузки делал, аварийно выпускал — двадцать семь с половиной оборотов лебедки. Ничего не помогло. И я сел на одно колесо. Мне уже приходилось это делать, так что знал, как это делать. Выключил мотор, перекрыл бензокран. Самолет накренился…

А вдруг после посадки кто-то залазит ко мне в кабину без моего разрешения и шурует там, где управление выпуском шасси. А ведь он может что-то перепутать или скажет, что я перепутал. Какое он имел право! Ну, я его, конечно, выгнал к чертовой матери, что это такое за безобразие — лезть без разрешения летчика в кабину!

Он не забыл это, на следующий день, когда был руководителем полетов, попытался заставить меня взлететь. Я готов взлетать, хоть знаю, что могу врезаться в кучу снега, что в конце полосы. И тут появляется инженер полка Миша Милентьев. Он окончил авиационный институт, инженер был опытный. И говорит мне:

— Давай нажимай на тормоза и газуй.

Мотор ревет, его трясет. Он мне руками показывает крест и «Заруливай на стоянку». Я рулю, мотор тянет, трясет, но тянет. Винт крутится. Я оглядываюсь, они ругаются.

Я выхожу из кабины, не снимая шлемофона, не вынимая штепселя с розетки. И в этот момент слышу по радио… Я не выдумываю, я не смог бы эту дурость выдумать, даже если хотел бы. Раздается голос Акаева:

— Вперед на запад, ни шагу на восток!

Снял шлемофон слез с самолета, подошел к винту. Одна лопасть болтается. Я взял ее, сделал три с половиной оборота против часовой стрелки, и она осталась у меня в руках… Алюминиевая лопасть, она не очень тяжелая. Положил на землю, сел на нее и закурил «Беломорканал» фабрики имени Урицкого, ленинградские. Были такие папиросы, летчикам давали. И сижу… А ведомый мой тоже четыре раза завернул, не взлетел. У него нормальный мотор, но струсил… Вот так вот.

Скандал был, и начальство, и политотдел поняли, что летчик мог бы на взлете разбиться. Майора Каштанкина перевели в 7-й гвардейский полк, и там он при атаке был подбит и врезался в корабль. Герой Советского Союза, майор Каштанкин, звание присвоено посмертно. Вот так, святых-то не бывает. Все люди со всеми своими недостатками.

Теперь о вылете на штурмовку аэродрома Ракквере. Обстановка была… Ну такая: эйфория, радость… Потому что освободили Ленинград, нам вроде все теперь позволено… Я так думаю.

За пару часов до этого вылетала шестерка, которую повел Петр Максюта, мой друг, вернулась, не отработав по цели. Погода была: грозовые кучевые облака, хоть и зимой… Не смогли пробиться сквозь эти облака на аэродром Ракквере.

Акаев взял к себе майора Реутова, командира эскадрильи, ведомым. Вылетели, все полетели, вернулся один Максюта. Начальство полка во главе с командиром исчезли. Потом говорили мне, что майор Реутов остался живой. Еще Володька, грузин, командир звена, забыл его фамилию, вернулся из плена. Он рассказал, как они попали в плен, как бежали по снегу, как за ними айзаки, фашисты эстонские гнались. Стрелок начал отстреливаться из пистолета, ну что пистолет… его застрелили. А Володька в плен попал. А как шел воздушный бой, неизвестно. Я так предполагаю, что облака мешали строю защищать друг друга. А немцы над своим аэродромом, видимо, ждали…

Я не уверен, в тот ли вылет не вернулся еврейский экипаж командира эскадрильи Балицкого. Балицкий такой седой, уже пожилой, а нос у него не характерный — курносый. Стрелка фамилию я не помню, но внешность у него была характерная.

Потом, когда они оба вернулись из плена, то рассказывали, как выкручивались на допросах:

— Ну, я русский, что не видите, нос курносый.

— А ты кто такой?

— Что, не видите, у меня нос армянский — я армянин.

И все обошлось…[18]

Дальше война продолжалась. Мы переселились в Копорье. Ходим по Копорью, осматриваем крепость, стены толстенные, башня огромная круглая. Следы немцев — бутылки разные, мусор… Ну, ходили, ходили, подходит ко мне один летчик, старше меня лет, наверное, может, на десять:

— Ты Батя?

Я говорю: — Да.

— Слушай, меня назначили командиром первой эскадрильи — там погиб командир. Хочешь у меня заместителем быть?

— А что, хочу. А что делать?

— Я сейчас иду в штаб оформлять документы, ты у меня будешь заместителем. С Дальнего Востока пришло шесть или семь летчиков, младших лейтенантов. Все с Батайского училища. Ты их прими вместо меня, покажи койки, где они разместятся.

Я пришел: стоят ребята, в шинелях, в шапках, в морской форме, все в ботиночках, с чемоданчиками. Я говорю:

— Слушайте, ребята. Поздравляю вас с прибытием на фронт, желаю вам успехов. Вы будете в нашей эскадрилье. Давайте к делу. Командир эскадрильи старший лейтенант Третьяков приказал мне разместить вас в кубрики для летного состава. Проходите. Товарищ лейтенант, ведите свою команду.

Лейтенант — парнишка молодой, синеглазый, низенького роста. Заходим.

— Эта койка три дня назад была старшего лейтенанта, командира звена. Теперь — пустая. Дальше, вы, пожалуйста. Возле окна будете. Здесь был штурман звена, три дня назад погиб.

И я так всех погибших перечислил… Тут зашел Третьяков:

— Что ты наделал? Ты же их перепугал! Я, — говорит, — на тебя надеялся.

Мне неудобно. Но прошло…

Третьяков говорит:

— Ты разбираешься в морской тактике, а я не разбираюсь, я же гражданский летчик. — Он говорит так, притворяется. — Так ты им расскажи, какие силы у нас, какое соотношение сил. Ну и про свой опыт какой-нибудь. Про первый вылет, второй вылет, третий. Ну, расскажи, как ты там крутишься. Давай выполняй.

Ну, я им рассказал все, о чем упомянул командир:

— …Я сделал ошибку. Когда я с фотоаппаратом шел сзади, то потерял скорость. Поднялся вверх, скорости нет, надо маневрировать, а я не могу. Потому зенитка и попала. Я всегда держал скорость двести семьдесят километров в час. Экономичный режим. Это неправильно. Надо больше держать — вдруг истребитель вскочит сзади, так надо скорость больше иметь. А как же вы будете держать скорость? Вы же обгоните все самолеты! Значит, надо маневрировать, увеличить дистанцию между самолетами. Тогда у вас всегда будет скорость пристроиться к своим, чтобы не отстать. Учтите мой горький опыт…

Оказывается, сзади Третьяков стоит:

— Нормально, молодец. Давай продолжай дальше в таком духе, да.

А через день-два были уже боевые вылеты на море. На море лед плавает, но минные заградители ставят мины. Их можно узнать по скошенной корме. Я полетел и сразу потерял двоих. Сели на лед, и на моих глазах мгновенно утонули. Полеты продолжаются, но меня оставили для какого-то задания. А молодые летчики, что с Тихого океана прибыли, полетели. Прилетают они, синеглазенький мне докладывает:

— Товарищ лейтенант. Докладываю. Выскочил немецкий истребитель, а у меня пушки 37-миллиметровые. И я нажал кнопку, «ду-ду-ду…» — и он развалился…

— Хорошо, товарищ лейтенант, я вас поздравляю. Ну а о том, как это получилось, вы на разборе полетов выступите.

Так я ему говорю. Он радостный такой, сияют глаза. А я думаю, что-то я недоделал. Чепуха какая-то. Кто молодому подсунул самолет с такими тяжелыми пушками? Ему же трудно управлять. Триста двадцать килограммов лишнего веса…[19]

Быть заместителем командира эскадрильи — новое дело для меня, командир гоняет меня: «Туда иди, там проверь, там самолеты прими, там вызови инженера, там еще что-то такое». Он на меня все накладывает и накладывает…

Через несколько дней этот молоденький летчик погиб на самолете с большими пушками. Я сейчас забыл его фамилию. А он был единственный сын знаменитого в Первую мировую войну боевого летчика. В 35-м полку разбился на аэродроме Кёрстово и погиб и единственный сын летчика Бабушкина, в честь которого названа станция метро.

Что Вы о них можете сказать, об «Илах» с 37-миллиметровыми пушками?

— Похоже на то, что наши начали выпускать с 37-миллиметровыми пушками чуть-чуть с опозданием. Поэтому спешили. Эта пушка могла пробивать верхнюю броню танков. Когда пришли самолеты с этими пушками, я полетел опробовать оружие… Я ведущий, сзади летчики мои идут. Вижу корабли противника. Зашел и «ду-ду…». Самолет даже останавливается, меня шатает, прижимает к креслу. Хорошо. Но это если очередь короткая и пушки хорошо отрегулированы и стреляют одновременно. Когда длинная очередь, то троса расслабляются и пушки бьют не синхронно. В этом случае нагрузки на самолет такие, что он может разрушиться. Молодому летчику стрелять нужно только короткими очередями.[20]

Что дальше? Все то же — война! Летом 1944 года война в основном была на южном берегу Финского залива, где мы били группировку мелких кораблей, тральщиков, катеров… Наше дело штурмовать. День за днем, день за днем. Много ходили бомбить Мерикюле. И там я чуть не залетел, чуть не ошибся. Командир полка… Я должен тебе про командира 35-го полка рассказать. Кузьмин Василий Петрович… Тебе это ничего не говорит?

Это ничего не говорило и командующему флотом адмиралу Трибуцу. И он ни разу в своих воспоминаниях в книге «Балтийцы сражаются» моего командира, прекрасного ленинградца, бывшего комиссара 7-го гвардейского полка Василия Петровича Кузьмина не упомянул, хотя меня почему-то упомянул три раза. Командира полка. Было, значит, что-то.

Кузьмин замполитом летал первый месяц войны в Финские шхеры. И описывал особенности поиска там катеров. Даже рукопись у него была. Я читал ее. Он говорил:

— Хочу воевать. Хочу водить эскадрилью в бой. А бумаги писать и стенгазеты выпускать, это и без меня найдутся.

Его перевели с понижением, командиром эскадрильи в 7-й гвардейский полк. Он их водил в бой. Потом переводят с 7-го полка, командиром 35-го полка.

Он любил летать с нашей первой эскадрильей, командиром которой был Третьяков, а я — заместитель. Ему нравилось с нами летать. И вот один раз меня взял он заместителем, повел весь полк — около тридцати самолетов. Я с ним рядом слева лечу. Он ведет на мелкие корабли, а я смотрю, под берегом стоят большие корабли, транспорта… Я по радио:

— Давай туда стрелять. Ты куда прешь?.. — И далее «неразборчиво»…

А он летит по заданию. И мы летим, и я за ним лечу. Он пикирует, я пикирую. Мы с ним стреляем, бросаем бомбы. Разворачиваемся влево и идем вдоль берега. Пролетаем мимо больших транспортных кораблей, которые я видел перед атакой на мелкие. И тут я перепугался, думаю: боже мой, что бы я наделал, если бы вдруг командир перенацелился. Немцы вытащили на берег пустые коробки транспортов. Ватерлиния на высоте пяти-семи метров, то есть они пустые, на пляж их почти вытащили. А рядом в двухстах метрах под кустами стоят десятки пушек, ждут, что мы будем атаковать, чтобы стрелять. Боже, куда бы я завел, что бы получилось… Ну, командир молчит, ничего не говорит. И на разборе полетов про меня промолчал…

Под новый, 1945 год полк перебазировался с аэродрома Пярну на аэродром Кагул на острове Саарема, с которого в 1941-м летали на Берлин летчики 1-го минно-торпедного полка.

В канун Нового года я был в отпуске. Иду по Ленинграду и встречаю шофера командира полка подполковника Кузьмина. К этому времени Кузьмина перевели командиром 8-го гвардейского полка в 11-ю дивизию, которую перекинули на Балтику с Черного моря, когда там война закончилась. А водитель у Кузьмина летал за стрелка. На земле водитель, но и за стрелка летал. Он говорит:

— Командир здесь, приходи, Новый год сегодня.

Я вез целый чемодан огромных яблок. Пришли в гости. Жена Кузьмина меня знала, поскольку работала в библиотеке на аэродроме в Кёрстово. Командир встречает:

— Привет!

Новый год встречаем. В Ленинград начали завозить продукты, уже голода нет. На столе были мандарины, винограда одну или две вазы поставили, мои яблоки тоже к месту пришлись. Сидим, за победу чокаемся. А Василий Петрович откинулся на диван, а я рядом стою. И говорит:

— Слушай, ты думаешь, я не знаю, кто меня тогда крыл матом по радио?

Это же скандал! Летчик почти рядовой, командира полка…

— Я-то знаю, что это ты. Я слышал, что тебе представление на Героя отменили. Не переживай. Пошлют второй раз и звание Героя присвоят, ты не беспокойся.

Выяснилось, что отменили не только мне, но и Никитину Коле. Он с кем-то там подрался, а я его поддержал. Отменил замполит, Маловичка, который никогда не летал. Все молча сделал, ни слова не сказал, не пояснил, в чем мы провинились.

Был у нас с Кузьминым такой вылет. На северной стороне Чудского озера находится населенный пункт Раннапунгерия. Мы летим, глядим, а под берегом у этой деревушки какой-то кораблик дымит. Мы заходим осторожно. Кузьмин не пикирует. Разворачиваемся, опять круг делаем. Обычно корабли плавали посредине озера, а тут под берегом. Странно. Смотрим, а на берегу стоят пушки. Это, оказывается, из бревен плот сделан, на нем стоит бочка и подожжен какой-то мазут, и потому дымит. Приманка! Мы пошли на другую цель, на середину. Там все что хочешь найдешь.

С приманкой мы встречались еще в Рижском заливе. Там стоял подбитый немецкий транспорт, уже никому не нужный, а мы не разобрались и с разгона его атаковали, снесли реактивными снарядами все палубные надстройки.

Ваш полк участвовал в штурмовке Моонзундских островов?

— А как же! Штурмовали корабли на острове Абрука, южнее Саарема.


Тонущий транспорт. 6 км зап. Мемель, 20.11.44


Что Вы можете сказать о прикрытии истребителями?

— В начале войны, даже вплоть до 1943 года, массированных налетов с охраной истребителями было мало. Летали малыми группами, под прикрытием небольшого количества истребителей. Трудно им было охранять штурмовики. Сначала нас прикрывали Як-7Б. Под конец войны, зимой 1945 года, появились Як-3. Легчайший самолет, простой в пилотировании. Запросто заходил в хвост немецким самолетам, которые в основном были тяжелее. Но кроме техники, важно, кто управляет самолетами.

Летчики, которые не имели понятия, что такое воевать, попадались. Бывали и просто случайные. Но в основном лучшие люди шли в авиацию, охотники рисковать жизнью. Товарищ Сталин Иосиф Виссарионович сказал:

— Летчик — это концентрированная воля, характер, умение идти на риск.

Выдающийся летчик, например, Михаил Васильевич Авдеев. Мы с ним летали после войны, хулиганили…

Получили новые штурмовики, Ил-10. Они были неудачные, опытные летчики-штурмовики говорили, что хороший самолет, зализанный, даже шумовая изоляция была, и мотор больше, и все отлично, но почему-то пули в радиатор попадали чаще, чем на старом самолете Ил-2.[21]

Что Вы помните о налете на Хаара-лахт двенадцатого или четырнадцатого сентября 1944 года?

— Было несколько вылетов. Летали туда мы несколько раз, вся дивизия летала, не только полк. Когда дивизия летала, то с нами первым летел 7-й гвардейский полк, а за ним 35-й. Эти массированные налеты практиковались летом 1944 года. Помню, меня поставили в последнюю эскадрилью. Значит, если немцы будут догонять, бить будут первым меня. Поэтому я набрал высоту на полкилометра больше. Смотрю, начинают наши атаку. Я захожу на берег, на вражескую территорию на высоте — в меня трудно попасть. Разгоняю скорость на пикировании и проскакиваю чуть не до середины Финского залива. А там есть надежда, что немцы побоятся меня догонять. Вот такой расчет. Заметно было, что я такие номера откалываю. Я и не скрывал. Потом через много лет Володька Орлов, уже инженер-полковник, подходит ко мне на улице в Москве:

— Привет! — говорит. — Слушай, как ты живешь?

Ну, я говорю:

— А ты как?

— Я в штабе работаю.

— Слушай, а помнишь, как мы чуть не столкнулись. Твой последний с моим последним. Потому что ты под углом.

Да, чуть не столкнулись… Покойный Володя боевой штурмовик 7-го полка, хороший толковый парень был.

Расскажите, что Вы помните о налетах на Финляндию?

— Вылетов на Финляндию у меня было всего два. Первый раз мы вылетели с Третьяковым. Он опытный, и старше на 9 или 10 лет, но раньше был истребителем.


Удар по немецкой БДБ 21.10.1944


На штурмовиках он летал мало, и тут ему дали первое самостоятельное задание. Он меня берет, как своего заместителя, ведомым. Мы взлетели с аэродрома Гора-Валдай, вылетаем на Финский залив. Пролетаем между Кронштадтом и Шепелевским маяком и летим на Финляндию. Справа у нас остается Выборгский архипелаг, острова. А слева Финский залив. Там на мысу, по данным разведки, стоит дальнобойная батарея, которую нам поручено атаковать.

Третьяков точно выходит на цель, ну это и дураку доступно — она там, где мыс. Идем, вдруг я увидел — спереди идет в лоб нам самолет, говорю: «Самолет!»

И мы сразу стреляем. С пушек и с пулемета, сразу восемь трасс, мои и его. Этот самолет сразу «бульк» вниз и исчез. Мы атакуем эту батарею с планирования. Потом мы разворачиваемся, нас заносит на территорию противника, еще раз заходим. Спокойно вернулись назад.

Второй налет на Финляндию был странный. Мы с Ладновым Игорем уже садились на санитарный «кукурузник», чтобы лететь с Гора-Валдая в Ленинград, на Комендантский аэродром. Туда пригнали новые самолеты, и нужно было их облетать. Почему я взял с собой Игоря? Потому что у него в Ленинграде родственники, переночуем у них, утром облетаем самолеты и прилетим домой.

Но тут говорят, что самолеты немецкие летают. Сидим, ждем, вдруг к нам подходит матрос дежурный:

— Товарищ лейтенант, вас вызывают в штаб полка.

Я прихожу в штаб полка, мне говорят:

— Веди третью эскадрилью в бой. Кроме тебя, ведущих нет.

Я не любил такие экспромты, страшно не любил. С кем лечу? Кто? А кто у меня заместитель будет? Я назначаю Ивана Гаврилова заместителем, я его более-менее знал. Остальных летчиков вообще не знал и вообще не видел. И мы взлетаем, шестеркой. Надо лететь в Финские шхеры. Там между островов где-то четыре сторожевых корабля. А сторожевые корабли, это не катер какой-нибудь, это серьезное дело. И действительно, разведка точную информацию дала — действительно четыре СКР идут в строю «кильватер» между островами. И я завожу группу в атаку, ребята идут за мной, стреляют. Стрелок у меня тоже не мой. Требую от него докладывать о поведении группы. Все нормально — идут за мной, все атакуют…

Атаковали, разворачиваемся, чтобы вторую атаку сделать. Смотрю: один самолет не пикирует, а бросает бомбы с горизонтального полета, прямо вдоль этих кораблей. Я присмотрелся, запомнил номер самолета. И тут случается странная вещь, мы развернулись, чтобы уходить домой, и тут истребитель, наш «Як», сваливается прямо перед моим носом. Проваливается вниз и выходит на горку, а за ним «Фокке-Вульф»! Сам лезет мне в прицел.

Как только наш «як» вышел из прицела, я ногой только направление поправил и дал длинную очередь по немцу с расстояния сто метров, не дальше. И немец начинает распадаться на куски и упал на воду. Вот такой был случай запоминающийся.


Удар по острову Соммерс 23.07.1944


А премию за сбитый самолет Вы получили?

— Нет. Почему? Я вел эскадрилью, в которой ведущего не было, а был бардак. Я привел группу домой, все целые вроде, все нормально. Пришел на стоянку, к летчикам. И хочу разобраться, почему один летчик не пикировал, а летел над кораблями и бросал бомбы с горизонтального полета. Я хочу его потрясти:

— Что ты делал? Почему?

Но тут шум, гам, порядка никакого нет. Кто-то кричит:

— Ура! Мы сбили! Мы потопили!

А я уже не ведущий. Они видели, что был сбит самолет. Все кричат: «Мы сбили». А я вроде как ни при чем. Я же в чужой эскадрилье.

Мне никто не докладывает, все поперли к майору Конькову, адъютанту их эскадрильи. Он там что-то записывает, про меня уже забыли и затолкали даже. И тут мне говорят:

— Обстановка в воздухе нормальная — разрешение дали вылетать в Ленинград на аэродром Комендантский.

Я сел в самолет, полетели, сели на Комендантский аэродром, мы с Игорем облетали два самолета. Все хорошо. Потом поехали к родственникам Игоря, там перекусили — нам дали бортпаек. Переночевали. Родственники Игоря рассказывали, как они жили в Ленинграде, потому что, когда объявили войну, кто-то из них сообразил, побежал в продуктовый магазин и купил фанерный ящик карамели. На второй день перегнали самолеты домой…

Сколько бомб возили?

— Штурмовик Ил-2 при моторе тысяча шестьсот лошадиных сил брал «рсы», пушки, пулеметы и шестьсот килограммов бомб с перегрузкой. Обычно брали четыреста.

Как Вы целились при бомбометании?

— Я листал документы в архиве. В начале войны маршалом авиации Лактионовым была подписана инструкция по прицеливанию самолета Ил-2 «Семь методов прицеливания». И все чепуха. Ну не успели даже отработать методику прицеливания, как началась война. Поставили новый коллиматорный прицел, чепуховский, дурацкий. На вынужденной посадке, когда самолет ударяется в препятствие, то сразу бьешься мордой в прицел — он прямо перед тобой стоит. Перешли на ВВ-1.[22]

«Визир Васильева — „ВВ-1“»: На моторе стоит стержень с кольцом величиной в три копейки. И на бронестекле перекрестие. Надо совместить мушку, которая на конце мотора перед винтом, и здесь перед носом. И тогда стрелять.[23]

То есть Вы считаете, что прицел «ВВ-1» был лучше коллиматорного?

— Он трудней был, но точней. Если им овладеть, то можно точнее бить. Разные методы прицеливания при бомбометании были. Эффективным было топ-мачтовое бомбометание. Я владел всеми методами.


Бомбо-штурмовой удар Ил-2 по транспорту, район мыса Хейла, 8.04.1945


Как у Вас было с кормежкой?

— А сейчас тебе скажу. Значит, когда меня сбили 15 августа 1943 года, меня взвешивали. При росте сто семьдесят пять сантиметров у меня был вес пятьдесят пять килограммов. Но это не значит, что меня плохо кормили, но все-таки двадцать килограммов — это нехватка большая. А уже в 1944 году кормили отлично. И даже в окруженном Ленинграде два раза давали нам жареного угря.

А как было с культурной жизнью? Концерты? К вам приезжали артисты?

— Да, конечно. Даже Поль Робсон, знаменитый американский бас, на аэродроме в Кёрстово выступал.

«О-о-о… мой беби.
Мой нежный черный беби.
А-ла-ла-ла-ла-ла…
А-ла-ла-ла…
А-ла-ла-ла-ла…
А-а-а…»

Были и другие концерты, приезжали участники самодеятельности эстонского корпуса. Своей собственной самодеятельности мало было, некогда — все в основном заняты боевой работой…

А фильмы?

— Фильмы, конечно, были. Но в основном я смотрел кино не на фронте, а в госпитале, после ранения. А в полку я отвечал за патефон. Мне замполит поручил. Это было перед отправкой на фронт на аэродроме Богослово, где мы тренировались. Три или четыре летчика погибли там в учебных полетах.[24]

А потом кто-то разбил пластинку, и замполит объявил мне выговор. А когда его послали в другую часть, он забыл с меня выговор снять, поэтому с меня, Героя Советского Союза, сняли выговор по случаю расформирования 35-го полка, вот так.

И еще мы в Мариинском театре на каком-то спектакле были один раз. Спектакль идет, а тут бомбы рваться начали, снаряды. Воздушная тревога. Вышли в бомбоубежище. После спектакля выходим и видим: возле библиотеки Салтыкова-Щедрина два обгоревших трамвайных вагона, трупы валяются. После ранения я попал в дом отдыха, в Бернгардовку. Ну, там танцы, музыка.

Когда был Ваш последний боевой вылет в войну?

Это было в январе 1945 года, на острове Эзель. Я некоторое время не летал, у меня был перерыв. В отпуск меня послали, потому что погиб мой самолет, цельнометаллический, облегченный штурмовик. Назывался — «тяжелый истребитель». Этот самолет мне пригнал на Гора-Валдайский аэродром мой инструктор Яков Данилович Форостенко, после войны — заслуженный тренер, установил два рекорда мира.[25]

Эти Ил-2 были выпущены малой серией под названием — «тяжелый истребитель». Цельнометаллический, со скошенными стреловидными крыльями.[26]

Все знали в полку, что я никому не даю свой самолет. Но тут подходит Коля Никитин. На нас первых в полку посылали представление на Героя.

— Батя, дай самолет, нужно на топ-мачтовые бомбометания идти.

Я говорю:

— Бери. Только тебе даю, больше никому не дам.

Он вернулся из полета и говорит:

— Больше не давай мне этот самолет. Он переворачивается. Не успел взлететь, как он уже норовит упасть. Легкий, неустойчивый, вертлявый.

А тут я гриппом заболел, и полковой врач об этом сказал командиру полка, и тот отправил меня отдыхать. А в это время команда на вылет. Игорь Ладнов, с которым мы в Ленинград летали, давно крутился около моего самолета. Он упросил командира эскадрильи на нем полететь. Полетел и погиб. Сбили его…[27]

А тут как раз адмирал приехал на аэродром, и отправил он меня в отпуск. А отпуск оказался такой: я узнал, что шесть моих двоюродных братьев уже погибли на фронте… Настроение такое… Возвращаюсь из отпуска, прилетаю на остров Эзель. Командир говорит:

— Тебе разведывательный полет: поиски подводных лодок. Ищите в Ирбенском проливе, между Курляндским полуостровом и полуостровом Церель.

И мы полетели искать. Я и командир звена Серафим Урывин, хакас по национальности, старше меня лет на десять, толковый парень, больше меня летал. Он до войны был пограничником, потом был инструктором.

Летали мы, летали, пора возвращаться, и тут я прозевал снежный снаряд, и он накрывает остров снегом. Урывин успел проскочить и сел. А я прозевал… Горючего у меня осталось всего на несколько минут. На второй круг нельзя идти. Я прыгнул выше заряда. Из него торчит вышка — ее я узнал, рядом мне известный поселок. А в другом поселке, Ифелькона, были две церкви, у одной крест, у другой петушок вверху. Я по ним ориентируюсь. Возле этого креста снижаюсь и километров пятнадцать я лечу буквально по кустам на аэродром. Там на острове Эзель на вынужденную не сядешь — валуны кругом, обязательно наткнешься на валун и убьешься. Так убился при посадке мой ведомый летчик, Ян Борин, красивый парень, баянист…[28]

Что делать? Вдруг справа мелькнуло крыло мельницы. На аэродроме Кагул, на окраине была мельница. И тут из тумана летят на меня зеленые ракеты, направление посадки показывают. Я снижаюсь, не знаю, сколько осталось — десять метров или пять. Проходит одна секунда, вторая, третья… Жму на тормоза, но лечу… И вдруг тормоза заработали — зацепился за землю. Я выключаю мотор и останавливаюсь. Вообще не видел земли! Только ракеты видел. Вылезаю из самолета ошалевший… И оказывается, остановился недалеко от стоянки самолетов!

Тут ко мне подходят Суслин и Третьяков, командир полка и командир эскадрильи. Подходят вплотную и хором говорят:

— Такой посадки второй раз у летчика не бывает.

Потом добавили:

— Иди в общежитие, гуляй. И на аэродроме не появляйся…

День гуляю, два. В бане такую жару устроили, что довели старого писаря полка до того, что он выполз из бани и стал лизать лед на пороге… Потом гуляю еще четыре дня…

Решили, наверное, меня поберечь, и появился приказ командующего авиации Самохина — меня отправили на Высшие офицерские курсы.

Вот такой был мой последний вылет.

Как Вы узнали о том, что закончилась война?

— Я приехал в Моздок на курсы. И тут 6 марта Указом Президиума Верховного Совета группе морских летчиков, и мне в том числе, присвоили звание Героя Советского Союза.

Собралась группа: Гриб был, по-моему, Стрельников и я. Поехали в Москву, получать золотые звезды. А возвращаться в Моздок я решил через Полтавщину, к матери заехать.

Добирался с трудом, автобусы ведь не ходили… Приехал, мать меня встретила. Сосед зашел, дед — Иван Павлович Батиевский. Хороший человек, сирот воспитывал. У него детей своих не было, двух сирот голодающих взял к себе. Посидели, чай попили, я лег спать, а утром дед меня дергает за ногу:

— Вставай! Победа!

Я выхожу, одеваюсь, иду в центр на базарную площадь. Село большое, старинное, очень разбросанное, войной почти все уничтоженное. Когда я пришел, трибуну уже сколотили, толпа народа, плачут все… Война кончилась, а все плачут. Тут мой дед родной стоит. Из шести братьев пятеро погибли, а про шестого ничего не известно. А сейчас в этом селе в три раза меньше населения, чем было в день победы. А ведь тогда еще не вернулась угнанная в Германию молодежь, и солдаты еще не вернулись с войны. Вот такое там положение сейчас…

Ну, я выступил, сказал. Сел на поезд и поехал опять на Высшие штурманские курсы. Мы думали, с курсов полетим воевать в Японию. А пока мы на этих курсах были, японская война тоже кончилась…

После расформирования 35-го полка Вы попали в 7-й гвардейский. Сколько Вы служили в 7-м гвардейском?

— А Бог его знает. Ты что думаешь, я все помню? Год, наверное, 1947 год. Выстроили полк, Вася Спиров, начальник оперативного отдела штаба, вынес знамя. Но ветеранам никому не дали попрощаться со знаменем. Я был возмущен:

— Вы не дали попрощаться со знаменем, а я проливал кровь за него — два раза раненный был…

И это свои же люди сделали…

Расскажите о ночных вылетах.

— Первая эскадрилья 35-го полка начиная с 1944 года начала функционировать как ночная эскадрилья. Первый тренировочный вылет ночью сделал командир полка, бывший комиссар 7-го полка Кузьмин Василий Петрович. Он был инициатором ночных полетов. Он еще в 1942 году в лунные ночи на одноместном штурмовике летал на Финские шхеры, искал там катера. И тогда же он написал документ о своем опыте ночных опытов.

В 1944 году он встретился с любителем ночных полетов старшим лейтенантом Третьяковым Петром Антоновичем, только прибывшим в полк. И Кузьмин с Третьяковым первые взлетели ночью на двухместном самолете Ил-2.

Вторым должен был лететь я. Потренировались на учебном УТ-2, а после этого на боевом УИл-2. Ильюшин создал самолет для поля боя, а не для полетов ночью. Ночью выхлопы АМ-38 слепят с двух сторон. Но наши инженеры эскадрильи так регулировали мотор, что при взлете не ослепило… но все равно трудно. Пытались и очки сделать, чтоб не слепили пушки слева и справа при стрельбе. Тоже не очень получалось. Ночью плохо виден был прицел. Но все равно начали учиться летать ночью. Но немец увидел прожектора и пробомбил аэродром. Я шел, чтобы сесть в самолет, а в этот момент началась бомбежка. Я упал на насыпь, бомбы рвались по ту сторону насыпи. Полет у меня не получился. В следующую ночь мы летали уже без прожекторов. Потом мы ночью летали в бой.

Оказалось, что в лунную ночь можно бить реактивными снарядами из пушек и пулеметов точно в прицел, только надо заходить по лунной дорожке. Я один раз увидел подводную лодку, но высота маленькая была и дистанция. Проскочил. Пока развернулся, она уже нырнула в воду.

На второй день тоже я искал подводные лодки. Нашел, но побоялся зацепиться за воду, не успел ракеты сбросить и бомбы. Опять упустил.

Встречались нам и «удильщики» — истребители С фарами. Командир эскадрильи Третьяков Сергей Мишин первым обнаружил, как красиво взрывается реактивный снаряд, когда ночью попадает в корабль. Фейерверк, огненные трассы такие красивые. А потом у меня тоже были такие пару случаев. Главная задача — не дать морякам, что охраняли минную позицию, спать. Но наступает день, и наша эскадрилья так же летает на задания, как и две другие. Прошло достаточное количество дней. Летчики-то еще спали, а техники готовили самолеты на ночные полеты и на дневные, никакого перерыва им не было, они не спали. Третьяков мне сказал:

— Это катастрофа…

И пошел в штаб. Доложил.


Командир эскадрильи Третьяков


Ночью в армейской авиации летали?

— Не надо было. Не было нужды. Опыт применения штурмовиков ночью очень небольшой. На Черном море, по приказу высшего командования, надо было бомбить летное поле и штурмовать аэродром Туапсе. Подготовили летчиков с двух полков. Несколько летчиков сделали два полета, и все.

Рассказывал мне про это Борис Михайлович Морозов, командир эскадрильи с 8-го гвардейского полка Черноморской авиации. Он летал туда.

Еще случай описал в книге «В военном воздухе суровом» Герой Советского Союза Емельяненко Василий Борисович. Штурман 7-го гвардейского полка, армейского, не морского, захотел полетать ночью. Взлетел, кружился, кружился, кружился, кружился и, наконец, сел и говорит:

— Ребята, невозможно сесть. Потому что ослепляют выхлопы мотора.

На этом все. Единственная эскадрилья, которая сделала около сорока вылетов боевых и около восьмидесяти и больше вылетов учебных, — это наша.

Вы говорите, что первая эскадрилья совершила восемьдесят учебных ночных вылетов и сорок боевых?

— Примерно восемьдесят, не меньше, потому что надо же провозить, показывать, как садиться. И не раз…

И лично у Вас более двенадцати ночных вылетов?

— У меня ночью боевых вылетов двенадцать. А у Семишина тринадцать. У других ребят чуть поменьше. Там были такие летчики очень опытные, старше меня на девять лет, Симихин, Урывин, Харламов — это был рекордсмен по высотным прыжкам ночью с самолетов… Поповский, командир звена. В последнем вылете мы с двух сторон атаковали ночью группу кораблей. Мы прилетаем, о том, что чуть не столкнулись, честно доложили. Нам говорят:

— Командующий запретил ночные полеты, в это время в другом полку тренировались летать ночью, один летчик врезался в щит, потому что при учебном полете ослепил себя стрельбой из пушек.

Так ночная эскадрилья кончилась. Командующий, Самохин Михаил Иванович, закрыл ночные полеты. А у меня уже были все бумаги, чтобы вмонтировать в самолеты авиагоризонт. Мы были готовы не только получать авиагоризонты, уже был договор со штурманом дивизии полковником Клоковым, что нам дадут светящуюся бомбу на парашюте. Один бросит на парашюте бомбу, она висит в воздухе и освещает. А мы со стороны темной должны их атаковать. Были такие планы большие. Но приказ есть приказ. И все прекратилось.

Вот фотография. Аэродром Кёрстово, 1944 год, командиру 12-го ИАП Волочневу вручают правительственную награду.

Вообще-то его не Волочнев называли, а Волочнев Валентин Васильевич. Не знаю, что про него и сказать. Я знаю, что он прибыл на фронт не в начале войны. В первом вылете «присел»… Ребята, кто уже повоевал, рассказывали, что после первого своего вылета он рассказывал свои впечатления так:

— Одни кресты кругом, наших не видно, кругом одни кресты…

Поговорим о летчиках. Романов был командиром эскадрильи?

— Не просто командир эскадрильи. Старший лейтенант Романов командовал эскадрильей штурмовиков 7-го гвардейского полка на острове Сейскар. Остров этот узкий и маленький. С аэродрома истребители кое-как взлетали, а для штурмовиков он был маловат, хотя полосу удлинили. Трудно было удержаться на таком аэродроме, чтобы не выкатиться. Про это сочинили песню на мотив песни из кинофильма «Заключенные», или «Аристократы». Был такой фильм то ли до войны, то ли во время… Там девушка-наркоманка поет, как она погубила свою жизнь, что «кокаином серебряной пылью, все дороги пути замело». Наркотой.

Эту песню, сочиненную летчиками, я помню:

Порулили на старт самолеты
Дан приказ им в Сескар улетать
Надоели мне эти полеты
Ах, по век бы вас не видать…
Перебиты, поломаны крылья,
Дикой болью всю душу свело
А в кустах белоснежною пылью,
Две кабины совсем занесло…

При странных обстоятельствах погиб мой командир звена старший лейтенант Юшкевич, ленинградец. Он взлетел, взлетел он со странным стрелком из другого полка. Зачем, почему непонятно. Не то штрафник… Они взлетели, и что-то случилось с мотором, и Юшкевич сел рядом с островом. Там, где взлетел, там и сел самолет в воду. Там мелко было, и кабина, и верхняя часть хвоста самолета видны были. Никто из самолета не выскочил. Ни летчик, ни этот стрелок, который был лейтенант с орденом Боевого Красного Знамени. У этого лейтенанта в задней кабине, когда его обнаружили, оказалась пуля в голове. Похоже, что он застрелился… Что за трагедия, так и непонятно[29].

Возможно, трагедия с Юшкевичем началась раньше. Он промазал на линии фронта и высыпал зажигательные ампулы по нашей линии фронта. Несколько солдат пострадали от этой зажигательной смеси. Это он переживал…

Столярский…

— Кирилл, он же Икар, Столярский мне лично рассказывал, поскольку я одно время был у него заместителем эскадрильи, на реактивных истребителях.

Они зимой, на 1944 год, точно дату не скажу, перехватили бомбовозы. Немцы послали бомбардировщики, наши радиолокаторы засекли их, и истребители вылетели навстречу и встретили немецкие бомбардировщики на занятой немцами территории. Начали атаковать, бой воздушный был с немецкими истребителями, и Кирилла подбили, подстрелили еще Вальку Поскрякова. Но Валька Поскряков по льду ушел…

Они воевали над Чудским озером, где примерно было Ледовое побоище, где Александр Невский разгромил псов-рыцарей. Над этим местом бой был. Я тоже над этим местом летал потом. Даже под водой видел этот Вороний камень, с которого, говорят, Александр Невский наблюдал за боем…

Кирилл Столярский совершил вынужденную посадку. Где он находится, непонятно. До берега дошел. Идет по лесу, кто-то кричит на немецком:

— Хенде хох.

Кирилл говорит, я, мол, схватился за пистолет, а оттуда другой голос раздается:

— Мать-перемать, он еще за пистолет хватается.

Его окружают, оказывается, партизаны наши. Это там, в Псковской области, на Чудском озере. И командир подходит:

— Парень, тебе повезло, мы только вчера выбили из этого леса немца.

Партизаны ему дали подтверждение, что сбили шесть немецких самолетов. Он говорит:

— Слушай, у меня папа генерал, вы как-нибудь меня отправьте через линию фронта.

А у Кирилла куртка кожаная была, такая, благородная, папина куртка, генеральская. Отец его, Станислав Столярский, на фронт сына отправил: «Знаешь что, ты давай воюй. А то будут говорить, что сын генерала не пошел на фронт».

И он пошел на фронт. Партизаны все поняли, связались с начальством. И через несколько дней переправили его через линию фронта. Он является в свой полк. Ему показывают газету. Командующий награждает орденами Александра Невского. Поскольку летчики воевали над местом Ледового побоища, то в честь этого награждаем орденом Александра Невского таких-то летчиков. А его не включили. Он воевал с ними вместе, его сбили, а его нет в списках. Кирилл говорит мне:

— У меня, — говорит, — подбородок затрясся от обиды, меня забыли. Беру справку от партизан, там написано, что шесть самолетов сбито.

В общем, партизаны видели больше сбитых самолетов, чем летчики. Они же наблюдали-то с земли.

— Я психанул, взял, порвал эту бумажку, к чертовой матери.

Вот такой случай с Кириллом Столярским был. А он не задавался, не задирал нос, ничего, что там сын генерала.

На войне всякое бывало, вот, к примеру, моего ведомого Ивана Попова судили и послали в штрафную роту. Он меня в метель бросил. За это отслужил в штрафном батальоне, получил медаль и орден. А потом через много лет оказалось, что он хороший парень и не виноват — просто плохо видел. После войны в Гатчинском архиве читаю приказ командующего Жаворонкова, там примерно так: «Лейтенанта Попова, ввиду отсутствия летных качеств, от летной работы и обучения летного состава отстранить».

Оказывается, он выучил всю таблицу для проверки зрения, все буквы. А когда порядок букв поменяли, его разоблачили. У него глаза плохо видели. И вот когда он воевал в штрафной роте, на его глазах садится самолет: кок винта белый, красные цифры на фюзеляже… Это же его, наша эскадрилья. Он увидел, побежал к самолету…

В этот вылет я группу водил. В воздушном бою истребитель Иван Гатальский отогнал и разошелся с двумя немецкими самолетами. Постреляли друг в друга — «ду-ду-ду…» и разошлись. А один немец все же развернулся и пальнул по нашему последнему самолету. А в нем летел Воронов, ветеран полка, его тяжело ранило, и он еще сорок километров тянул до берега Чудского озера. Долетел и сел, но стрелок был уже мертв… Красивый парень был этот стрелок…

И вот Иван Попов подбегает к самолету и вытаскивает раненого Толю… За раненым прилетел на санитарном самолете мой командир звена Серафим Урывин. В санитарный «кукурузник» можно положить 2 человека и еще сопровождающего санитара посадить. Он возвращается, привозит Толю, а из самолета вылез моряк в тельняшке с бородой, с кинжалом, с автоматом через плечо. Вылез и стоит передо мной. Смотрит на меня, а это — Попов Иван!

Я был членом товарищеского суда в полку. Сначала его судили судом офицерской чести. Но я отказался участвовать. Ушел. Без меня решали. Передали дело в трибунал. А трибунал отправил его в штрафную роту. Это было зимой, а мы встречаемся с ним уже в разгар лета. Он стоит передо мной…

Нет, это не тот разговор, который можно описать, не те переживания. Ну что ему сказать? Он же прилетел в надежде, что мы его оставим в полку. Понимаешь, свой, в своей эскадрилье. А мы стоим, а сзади такие разговоры:

— А что они стоят?

— Да у них свои старые счеты между собой.

И он заплакал. Я его не взял. Я же не знал тогда всей правды. Только после войны я узнал, что он притворялся зрячим. А тут метель была…

Такие переживания, что их не выразишь, получится «трали-вали». Понимаешь… Сижу в архиве в Гатчине, хохочу…

— Дурак, хотел летать, форму летчика носить. Ведь мог же убить себя.

Дежурная по читальному залу подходит:

— А что с вами? Вам плохо?

— Какой плохо, к чертовой матери. Вот смотри, читай приказ маршала Жаворонкова…

Армянин с вашего полка, фамилия его Маркусян. Из эскадрильи Банифатова. Что с ним произошло?

— Летчик-истребитель, Иван Иванович, а вот его фамилию забыл… Он известный летчик, у него было четыре ордена Красного Знамени. Мы с ним после войны встречались на аэродроме в Лебяжье.

Сопровождая штурмовики, обратил внимание на поврежденный, неуверенно летящий — шатающийся штурмовик. Подлетает, заглядывает в кабину. В кабине штурмовика лежит летчик, все лицо в крови, управляет, но ничего не видит, самолет шатается. А он начал ему подсказывать, тот услышал. Стрелок тоже начал летчику подсказывать. А аэродром был большой, широкий. И штурмовик сел, не разбился. Сел грубо, но сделал посадку…

После войны этот армянин написал мне письмо. Я написал ему, но ответ получил от его жены. Он не соизволил мне написать. Жена его мне ответила обтекаемо, ничего конкретного. Наверное, он обиделся, он, наверное, думал, что его надо наградить, и это правильно, ведь он спас самолет и спас себя и стрелка. Можно было и наградить медалью или орденом. Правда?

Лейтенант Провоторов.

— Лейтенант Провоторов… После войны мы с ним встречались. Выпивали после войны.

Однажды я в момент атаки по эшелону вижу, что пушка зенитная разворачивается, а меня несет на эту пушку. Вдруг Провоторов с крутого пикирования: «ду-ду-ду-ду-ду» — и все вокруг пушки перемешалось. Все снес длинной очередью. У меня такие случаи тоже были. Ну, по крайней мере, один случай такой был. Я собрался стрелять в корабли. Но вижу, сейчас по всем моим ведомым будут бить. И я разворачиваюсь и стреляю по зениткам «бух-бух-бух». Отказался ради летчиков…

Что Вы можете сказать о Юрченко?

— Юрченко — это был отличный инженер нашей эскадрильи. Например, можно упомянуть, была задача сделать так, чтобы моторы работали на наивыгоднейшем режиме. И это было достигнуто под руководством инженера полка Михаила Мелентьева, который имел высшее авиационно-техническое образование.

А Валя Юрченко после войны был начальником ШМАС — Школы младших авиаспециалистов морской авиации.

А что Вы можете сказать о Чехлотенко?

— Война это не только «Ура!», не только патриоты, понимаешь. С разными комплексами люди, и все это — народ. С Чехлотенко у нас получился «раздрай» и причем очень серьезный. Мы получили по пять суток ареста за это от полковника Петрова. Я был не виноват, но все равно…

Когда мы начали воевать с аэродрома Каменка, было очень сложно. Тут и немцы листовки разбрасывают, «сдавайтесь…» и так дальше всякое-прочее. За всю войну только один летчик Кулаков, один-единственный перелетел на сторону немцев. Было это в начале войны, в 1941 году. У него жена работала в Военторге. Взяла с собой мешок денег. Он бронеспинку с самолета И-16 снял, она ему взгромоздилась на плечи, и улетели к немцам. А немцы продолжали большим тиражом печатать «Берите пример с Кулакова», весь аэродром засыпало ночью этими листовками[30].

Штурмовали Синявинские высоты. За один вылет делали четыре захода, четыре атаки. Раз выходим к берегу озера, набираем высоту и пикируем. Потом через Неву заходим, пикируем, опять скидываем все. А Саша Чехлотенко говорит:

— А я уничтожил штабной автобус.

— Ну что ты мелешь, какой дурак-немец будет на передовой линии ставить штабной автобус? Зачем на передовой, где пушки, еще и штабной автобус?

Второй вылет, он тоже говорит:

— Я атаковал и уничтожил штабной автобус.

Я говорю:

— Что ты мелешь? Какой автобус? Где ты его нашел?

На третий вылет он то же после вылета говорит:

— Штурманул штабной автобус.

— Ну что ты мелешь?

Я его обрезал, потому что это нахальство. Все время штурмовать на передовой линии штабной автобус. Саша воспринял серьезно, обиделся, запомнил. Потом получилось так, что мы полетели вдвоем на истребителях Як-7Б из окруженного Ленинграда. Меня Валька Поскряков взял к себе в фюзеляж и закрыли наглухо. Если воздушный бой, то черт его знает, что с нами будет. Мы сели в Новую Ладогу. Там находились отремонтированные самолеты, нам их надо было перегнать в Ленинград.

Перед этим мы должны облетать их. Мы эти самолеты облетали, я помню точно, что нам заплатили за облет, там своя бухгалтерия, полк полком, а там мастерские. Сто двадцать семь рублей денег и по сто грамм дали нам за облет самолета, как положено.

И сказали, что Саша — ведущий, а не я. Взлетаю я, он машет крыльями — «поближе подходи». Я — поближе. Он машет крыльями — «давай ближе». Я-то понимаю, что он выпил сто грамм, но слушаюсь. И мы идем на расстоянии метров пять-шесть друг за другом. При таком расстоянии можно уже винтом зацепить за хвост. И очень трудно держать строй. А в задней кабине у Чехлотенко сидит какой-то человек и что-то бросает на меня. Непонятно что. Раз бросает, два бросает, три, прямо в меня летят какие-то комья. И этот человек мне показывает: «Что вы делаете?»

На пути высоковольтная линия, наверное, провода от Волховской ГЭС. Они оборваны, но он летит под проводами. А это вообще хамство. Я сдуру в первый раз пролетел под проводами, он разворачивается. Надо лететь на аэродром. Он разворачивается и летит второй раз под проводами. Тут я перепрыгнул выше, зачем это мне нужно?

Мы прилетаем на бреющем домой в Приютино. На другом конце аэродрома стена леса. Вдруг Сашка начинает разворот на меня, а я ниже его. А мне некуда деваться, если вниз идти, то я врежусь в лес, если вверх, то надо перепрыгивать через него, черт его знает, хватит мотора или нет на «свечу». Я перепрыгиваю через него. Полковник Петров, командир полка, стоит, видит это все. И по пять суток ареста нам… Но на этом эта история еще не кончилась.

Прошло несколько месяцев, за это время я был ранен, вернулся в полк. И приезжает с инспекторской проверкой начальник морской авиации Советского Союза генерал-полковник, потом стал маршалом авиации, Семен Жаворонков, бывший кавалерист в Гражданскую войну.

— Младший лейтенант Батиевский!

Я встал.

— Говорят, что вам не дают орден? Так вот, если ты — он на «ты» переходит — у меня будешь такие номера откалывать, — а у меня и кроме того случая, о котором рассказал, были еще разные случаи, — тогда у меня получишь во!

Показывает пальцами фигу. Ну а тут офицеры собрались, дивизионное собрание. Оказывается, ни командир полка, ни командир дивизии не знали, что у Сашки Чехлотенко в самолете сидел сзади инженер штаба Ленинградского военного округа. Это он бросал в меня картошку, которая на вес золота в окруженном Ленинграде. А он не жалел, бросал в меня, чтобы спасти жизнь. И Жаворонков мне пообещал «решетку» еще за один такой случай.

Почему Саша так ко мне относился, я не знаю. Я с ним больше не ругался. Я не знаю, как Сашка Чехлотенко погиб. Он погиб в 3-й эскадрилье[31].

В 3-й эскадрилье был хороший, смелый парень, капитан Лобачев Михаил, по-моему, Ефграфьевич, но точно не помню. Он прибыл в авиацию с морской пехоты и быстро изучил пулемет, научился стрелять и начал летать. По-моему, стрелком сделал вылетов тридцать. Он создавал в 3-й эскадрилье свой «климат».

На самом деле было различие в эскадрильях. По-разному, в каждой свои нравы были.

Михаил Явасов?

— Когда он сбил девятый самолет, подошел ко мне после вылета и говорит:

— Подпиши. Ты же видел?

Я видел и подписал. На следующий вылет через несколько часов он погиб на моих глазах, в море, при штурмовке кораблей, на том же месте был сбит немецким истребителем[32]. Отличный такой парень был. Война…

Федор Селезнев.

— В вылете, в котором я с фотоаппаратом летал, Федор Селезнев прозевал, когда на меня, после того как взрывы зенитных снарядов накрыли, набросился истребитель «Мессершмитт». А Федя потом мне говорил:

— А я думал, это ты бомбы бросаешь, какие-то осколки от тебя падают.

А это у меня разрушался самолет.

Валентин Поскряков.

— Мы с ним летали, хороший летчик-истребитель. Его над Чудским озером зимой сбили. У нас уже радиолокаторы хорошо работали. Радиолокатор был еще с Финской войны под Ленинградом, «Редут» назывался. И наши научились с ними работать. С Эстонии летит группа бомбовозов немецких. Наши вылетели вперед, чтобы их встретить, и по ту сторону линии фронта, над Чудским озером начался бой, и Валю Поскрякова подбили. Он сел на лед. Черт-те что, лед кругом, пустыня. Он начал переодеваться, маскироваться, чуть ли не кальсоны, чтоб на снегу белым быть. Он выжил… Потом он жил в Ставрополе, отвечал там за какие-то фейерверки в праздники.

Майор Кувшинников.

— Я лично думаю, что эта личность повлияла на судьбу Владимира Алексеевича Тихомирова. На Тихомирова можно посылать представление на Героя, он же отличный истребитель, у него двенадцать сбитых самолетов. И два в группе. А почему не наградили? Потому и не наградили, что не посылали представление. А почему не послали? Представление командир пишет. А тут получилось, что Кувшинников, летающий начальник штаба 12-го истребительного полка, потерял ориентировку и сел в Швеции. Ну, может быть, поэтому не было представлений и на командира полка Беляева Сергея, и на Тихомирова. Ну, как же представлять мимо командира. Вот такая штука.

Миша Росихин.

— Миша Росихин хороший летчик-истребитель. Отлично прикрывал. Я его хорошо знал. Он женился на девушке, в Кёрстово, на аэродроме. И потом он был начальником аэропорта в Крыму, по-моему, в Симферопольском. Дальше судьбу его не знаю.

Дальше идет майор Алехин.

— Майор Алехин — прекрасный истребитель, он сбил на моих глазах самолет, который летел рядом со мной. Гроза была, и я направил группу в грозу. Нас атаковали два немецких истребителя. Первого стрелки мои сбили, а второго Алехин сбил. Это было над немецким аэродромом. Километров сто или больше от линии фронта. После этого вылета меня опозорил журналист. Нахалюга в реглане кожаном.

— А как там у вас бой прошел?

А у меня было особое задание, серьезное. Я говорю:

— Не мешай, мне нужно собрать сведения и доложить про воздушный бой.

А он все лезет. Я его, ну… Послал подальше. А он написал во флотской газете: «Ведущий Батиевский полетел в грозу и рассчитал, что немцы не успевают из-за грозы и дождя зарядить оружие». Вроде я рассчитал. Все летчики-балтийцы читают, что я такой умный, что я рассчитал, что немцы не успевают под дождем зарядить… Подходит ко мне, уже я на Высших курсах был, война кончается, красивый капитан гвардии и говорит:

— Это ты Батиевский? Как же тебе не стыдно говорить, что ты рассчитывал, что противник не зарядит оружие из-за дождя.

Это не я, это журналист написал. Вот так вот…

Иван Голосов.

— Иван Голосов в одном бою, когда немцы пикировщики напали на аэродром на острове Лавенсаари, сбил три пикировщика. Однажды Иван Голосов подходит ко мне после полета и говорит:

— Ты видел это чудо, когда «Ил» нырнул и вынырнул с воды и полетел дальше?

Я говорю:

— Видел. Ну, этого не может быть.

Он говорит:

— Да я тоже знаю, что не может быть. Вода на такой скорости несжимаемая, она как бетон. Но было!

А под конец войны, когда меня уже не было на фронте, Голосова сбила зенитка, и он погиб.

Леонид Ручкин.

— Ручкин. Ручкин… Семь истребителей на нас напали рядом с немецким аэродромом, а нас было двенадцать самолетов. И он крутился так, что ни один из нас не был атакован. И когда сели, подошли к столовой, командир 1-й эскадрильи 35-го полка капитан Третьяков схватил Ручкина за грудь и говорит:

— Леня, я тебе присваиваю звание почетного летчика 1-й эскадрильи. Ты же спас эскадрилью, один против семи «Фокке-Вульфов»!

А Леня стоит, щеки обвисли от перегрузок — он же крутился вокруг нас, и семь истребителей немецких ничего не могли сделать. Он атаковал одного и в то же время уходил от другого, и вот так все время крутился. От перегрузок он еле живой вылез из кабины. Но спас всю эскадрилью.

Это был выдающийся летчик.

Герой Советского Союза Удальцов?

— Один товарищ пригласил меня в Тбилиси. Я сажусь на самолет, выходит стюардесса и говорит:

— Товарищи пассажиры, самолет выполняет рейс Москва — Тбилиси. Командир экипажа — летчик первого класса, Герой Советского Союза товарищ Удальцов.

Я подзываю ее, говорю:

— Скажите этому Удальцову, что я на борту.

Она пошла. Выходит Ефим:

— Привет! Давай иди в кабину, садись за правый руль. Я буду рулевой, а ты будешь тоже управлять, и летим на Кавказ.

Мы вместе учились, когда под Самарой были сильные морозы. Мы там летали в училище. А я был старшиной отряда курсантов. Подбегает ко мне после полетов курсант Удальцов и говорит:

— Старшина, смотри, у меня слетели перчатки и вот, — забинтованные руки — обморозил руки, я пошел в лазарет, а женщина-врач говорит: «Плохо, у вас тут омертвели кости, придется отрезать три пальца».

— Но тут, — говорит Удальцов, — подходит ко мне нянечка и говорит: «Сыночек, эта ведьма тебе отрежет пальцы, а у меня есть настойка на травах. Руку надо каждый день перевязывать, мочить и менять каждые три часа, чтобы свежий настой был. И если бы ты отпросился на три дня, я бы тебя вылечила, спасла пальцы».

Я говорю:

— Иди.

А командиру эскадрильи капитану Николаеву не доложил. Через два дня обнаружили, что Удальцов в самоволке. Если трое суток отсутствуешь, это уже дезертирство. Меня сняли со старшины, правда, втихаря. А Ефим приходит, пальцы нормальные, только белые все. Пальцы не отрезали. Вот такая штука. Он мне был благодарен. Прилетели к нему в Тбилиси. Я там побыл несколько дней.

Прошло время, вдруг звонит мне его сын Володька:

— Дядя Леша, папа погиб.

Его жена прилетала разбираться, ночевала у меня. Оказывается, ночью он прилетает, садится на свой аэродром. А ему говорят:

— Садись на второй во Внуково.

Он на второй, а там говорят:

— Уходи на второй круг, потому что надо дать приземлиться сначала иностранцу.

Ночь, снег идет, метель. Ну, он ушел на второй круг. Какой-то дурак в конце аэродрома поставил ящик с песком, на случай пожара. Ему дали команду «уходи на второй круг» уже тогда, когда он приземлялся, возле земли. Ну, он дал мотор, а моторы разные, и самолет чуть наклонился. Если бы он чуть выше был, он не задел бы крылом за ящик с песком. Чуть-чуть, и все. Все остались живы, по-моему, кроме него. И еще стюардесса поломала позвоночник. Она стояла, а все сидели.

А какой летчик был! Он был в плену, бежал из плена… Он мне про это рассказывал…[33]

Про Суслина что можете сказать?

— Про командира 35-го полка Суслина Ивана Федоровича я хочу вот что рассказать.

Залетаем мы на Синявинские высоты. Там все ветки сосен сбиты снарядами, и стволы как столбы стоят. И мы между ними крутимся. Прилетели домой. Я ему докладываю, что оружие нормально работало, материальная часть тоже. Он говорит:

— Ты хорошо держался. Молодец.

Без всяких эмоций — «хорошо, нормально». Суслин серьезный был, по выражению лица ни о чем не догадаешься. Тут подходит техник:

— Товарищ майор, в Вашем фюзеляже застряла мина.

— Как это застряла?

— Мина пробила деревянный фюзеляж, а стабилизатор торчит наружу.

Фюзеляж был деревянный — спрессованная древесина. Самолет оттащили подальше от стоянки — вдруг взорвется. Вырезать начинают. А вырезали у многих самолетов повреждения часто — штурмовикам здорово перепадало. Один старый самолет летал, наверное, с начала войны, весь был в заплатах. Невооруженным взглядом видно, что пропилено, приклеено, прибито. А тут — мина торчит…

Ну а как написать о том, что я любил командира? Он меня уважал, но где-то и «зажимал». И я знаю, что он был несправедлив к другому моему ведомому, у которого было сто семнадцать вылетов. А ведь после ста вылетов посылали на звание Героя. Он в Ленинграде жил, я посетил этого прекрасного летчика, у него был рак, он еле ходил. Посидели с ним, поговорили, вспомнили. Он был обижен на начальство. Я уехал, а через четыре дня он умер…

Кстати, другому ведомому, у которого было пять орденов Красного Знамени, я один орден нашел. В пыли нашел, возле пивного ларька. Увидел и подобрал. Он приходит ко мне в конце дня:

— Батя, а я потерял орден, отцепился от планки…

Я говорю:

— Ну а что ты хочешь от меня?

— Ну, понимаешь, ну орден…

— Хорошо. Стой смирно и закрывай глаза. Так, а теперь слушай внимательно волшебные слова: «Аха-лай-махалай, ахалай-махалай». Ты честно со мной заработал этот орден, значит, теперь я должен тебе его вернуть. «Ахалай-махалай, ахалай-махалай». Открывай глаза, на тебе орден!

Он, когда потерял орден, не пьяный был, пиво просто пили, а орден отцепился. Вот не везло парню… Он потом на Дону на лодке плавал, наклонился, орден опять отцепился, упал в воду, не нашли. Пять орденов — это редкость. Один он получил за то, что сбил нарушителя границы в холодную войну.



<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 7731

X