Неискренний или застенчивый?
   Царя часто обвиняли в неискренности. Рассказывали о случаях, когда вызванные на прием министры, уверенные в полной благосклонности государя, получали отставку. Это не совсем справедливо по отношению к нему.

   Отставки министров происходили по особому сценарию; но чем бы ни объяснялись поступки царя, его никак нельзя было обвинить в отсутствии прямолинейности.

   Для царя министры были обыкновенными чиновниками, как и все другие, служившие России. Он «любил» своих министров так же, как и каждого из 150 миллионов своих подданных. И если у какого-нибудь министра случалось несчастье, то царь сочувствовал ему, как всякий чуткий человек сочувствует несчастью ближнего. Тем не менее граф Фредерикс был единственным, кто действительно пользовался благосклонностью государя.

   Если министр был не согласен с царем, если против него выдвигались обвинения или по какой-либо причине монарх не испытывал к нему доверия, Николай все равно оказывал ему дружеский прием, благодарил за сотрудничество, расставаясь, тепло пожимал руку – а затем присылал письмо с предложением уйти в отставку.

   Это определенно было влиянием Даниловича, «иезуита». Министры не принимали во внимание укоренившуюся в царе неприязнь к спору.

   Почти всегда повторялась одна и та же история. После назначения нового министра царь некоторое время выказывал полное удовлетворение его деятельностью. Этот «медовый месяц» мог продолжаться довольно долго, но затем на горизонте сгущались тучи. Это происходило раньше, если министр был человеком принципов и имел определенную программу действий. Такие государственные деятели, как Витте, Столыпин, Самарин, Трепов[1], чувствовали себя вполне уверенно, заручившись царской поддержкой; они думали, что им предоставлена полная свобода действий для претворения в жизнь своих программ. Однако царь смотрел на дело совсем иначе. Часто он старался навязать свое мнение относительно деталей, в таких вопросах, например, как назначение исполнителей.

   Сталкиваясь с таким отношением государя, министры реагировали в соответствии со своим темпераментом. Некоторые, вроде Ламздорфа, Кривошеина или Сухомлинова, мирились и соглашались. Другие были менее податливы и пытались достичь своего обходными путями или старались переубедить царя. Оба эти способа таили в себе опасность для министров, но особенно первый, поскольку, узнав об этом, царь очень сердился.

   Не следует забывать, что Николай не имел борцовских качеств. Он очень быстро схватывал главную мысль своего собеседника, понимал с полуслова недосказанное, оценивал все оттенки изложения. При этом он делал вид, что верит всему, что ему говорят. Он никогда не оспаривал того, что говорил собеседник. Он никогда не занимал определенной позиции и не пытался решительным образом сломить сопротивление министра, подчинить его своей воле и сохранить тем самым опытного человека. Не реагируя на доводы собеседника, он не мог вызвать у министра того энергичного протеста, который помог бы ему убедить царя в своей правоте.

   Он никогда не высказывался прямо или резко, не выдвигал аргументов, никогда не выходил из себя и всегда разговаривал ровным тоном. Министр, довольный, уходил, думая, что ему удалось убедить царя, но он жестоко ошибался. То, что он принимал за слабость, было обыкновенной сдержанностью.

   Он забывал, что у царя не было моральной смелости и он не мог принимать окончательного решения в присутствии заинтересованного лица. На следующий день министр получал письмо, где находилось уведомление о его отставке.

   Я повторяю – спорить было противно самой природе царя. Мы не должны забывать, что от своего отца (которого он почитал и примеру которого старался следовать даже в мелочах) царь унаследовал неистребимую веру в судьбоносность своей власти. Его призвание исходило от Бога, и за свои действия он отвечал только перед своей совестью и Богом. В этом его активно поддерживала императрица.

   Царь отвечал только перед своей совестью и руководствовался интуицией и инстинктом, то есть теми вещами, которые теперь называют подсознанием и о которых не имели не малейшего понятия в XVI веке, когда московские цари утверждали свое самодержавие. Он отвечал перед иррациональными элементами, которые порой даже противоречили разуму. Отвечал перед чем-то неосязаемым, перед своим все возрастающим мистицизмом.

   Министры же строили свои действия на доводах рассудка. Их аргументы обращались к разуму. Они говорили о цифрах и статистике, о прецедентах, об оценках и прогнозах, основанных на взвешивании разных возможностей, они ссылались на отчеты чиновников, на примеры других стран и так далее. Царь не мог с ними спорить, да и не имел желания. Он предпочитал написать письмо, отправлявшее министра в отставку. Министр больше его не удовлетворял – никто не понимал почему.

   В остальном же царь, как и многие русские, считал, что от судьбы не уйдешь. Что должно случиться, то и случится. Все придет к своему концу, ибо Провидение не дремлет.



<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 4766

X