Глава 9. Жажда жизни
Там человек сгорел.

А. Фет


Афганская война зашла в тупик, и это не могло не сказаться на настроении военнослужащих, их поведении, взболтнуло со дна всю солдатскую муть, они стали раскованнее, смелее, агрессивнее, полезли в политику, предметом их недовольства и политического уклона были вши. Они кусали хуже собак. Солдаты заговорили. У них, кажется, прорезался голос.

– Хватит, повоевали. Пора и по домам! – раздавались голоса в казармах. – Дома, в России, и солома съедобна, что может быть лучше?

40-я армия терпела одно поражение за другим. Тысячи солдат и офицеров сгорали в кочегарке войны, как порох, под фальшивыми звездами Саурской революции и исчезали в небытие.

Невыносимо трудно быть солдатом в условиях войны, грязной, ненужной, поганой, как афганская война, которую навязали политики во главе с Брежневым. Не дай бог солдату быть раненым или убитым где-то в горах или болотистой местности, его тело будет валяться там, где застала смерть или ранение, подобраться к солдату трудно или невозможно в условиях постоянного обстрела местности или дежурства снайпера. Пока солдат истекает кровью или валяется убитый, стаи хищных птиц творят самосуд, а голодные волки растаскивают по своим логовам куски мяса на пиршество. Что остается от солдата, когда удается до него добраться? Практически ничего: рожки да ножки. Гроб запаивают и везут родителям или женам, а в гробу – ничего, лишь фрагменты человеческого тела.

Кажется, все было учтено кремлевскими мечтателями при развязывании афганской войны: богатые трофеи, жизненное пространство, полезные ископаемые, людские ресурсы, но никто из кремлевских старцев не подумал о простом русском солдате из рабоче-крестьянской семьи. Он был забыт при жизни и погибнет без славы на войне, без чести и без правил.

Солдаты поистрепались, износились, разложились изнутри. Война им надоела, но они не знали, как из нее выйти живыми. Некоторые надежды связывали с командующим 40-й армией Громовым, но он не годился для роли спасителя России – ни Минина, ни Пожарского.

Афганистан тем временем был завален трупами наших солдат и офицеров. Это было время белой горячки.

Вшивые, обездоленные, голодные и рассерженные, солдаты, доведенные до отчаяния, совершали самострелы, пили мочу больных гепатитом, заражались и умирали в песках и болотах, в окружении раскаленных докрасна камней от изнурительного солнца и ветра, обжигающего глотку. Эта была та реальность, в которую солдаты попали.

Росло омерзение к войне, но пока оно не выливалось в протест.

«Трудно воевать, не зная, за что воюет солдат, голодный, оборванный, злой, потерявший веру в жизнь, среди песков и барханов. Голова кружилась от пьянящего запаха пролитой крови, своей и чужой, а в ясном небе ни единого облачка, лишь кружат стервятники – и зорко следят за каждым шагом солдат, продвигающихся вперед по сыпучим пескам». – Так рассказывал командир десантного взвода лейтенант Лев Ядвиго, бывший прапорщик, дослужившийся до лейтенанта. Будучи близоруким и лысым смолоду, потерявший передние зубы не то от гнилой воды, не то от драки, Лев Ядвиго в свои 35 лет выглядел древним стариком, словно его нашли и раскопали где-то здесь, в Афганистане, на горе солдатам.

Не обладая внешностью Геракла, Лев Аркадьевич Ядвиго, обладая большой силой, мог без видимых усилий разорвать колоду игральных карт, а потом еще две половинки напополам. Своей физической силой Ядвиго заставлял уважать себя. Солдаты говорили о нем сдержанно, с опаской:

– Попробуй, скажи Ядвиге что-нибудь не так, глазом не успеешь моргнуть, как получишь удар по шее.

Однако солдаты уважали своего командира за хорошее знание военного дела, умение хорошо стрелять, читать карту местности и выходить из сложной обстановки без потерь. Но если потери случались, лейтенант Ядвиго тяжело переживал. Его рот начинал безобразно кривиться, походить на безразмерную емкость, как глубокую яму, куда он сваливал все подряд: хлеб, тушенку, кашу, знал, что вряд ли скоро придется перекусить. Ел и пил много, как верблюд, с запасом на несколько суток, этому учил и подчиненных солдат, чтобы выжить и остаться, как он говорил, на плаву.

Оказавшись со своим командиром в экстремально трудных условиях, солдаты стали уважать Ядвиго, не теряющего бодрости духа, жались ближе к нему, чтобы не отстать, как бараны к вожаку стада, чего-то ждали от него, готовые пойти вперед не за правым, а за сильным.

Лейтенант Ядвиго был одним из героев Афганской войны. Ему удавалось без труда поддерживать в подразделении уставной порядок даже тогда, когда солдаты падали от усталости на раскаленный песок, зарывались в глубь песка, теряя рассудок, готовые погибнуть и умереть, не подвергаясь впредь адским мучениям от раскаленного солнца, хуже которого может быть только раскаленная докрасна сковорода.

– Сынки, – говорил Ядвиго, – наше дело правое, мы победим!

Силы возвращались вновь к солдатам, они верили в командира, вставали и шли за ним. Он никого не уговаривал, на уговоры не было времени, старослужащие знали свое дело, помогали молодым подняться, приводили в чувство, и взвод шел вперед, добивался результата, настигал банду и уничтожал.

Раненых солдат в бою, как правило, несли на носилках пленные басмачи, несли до расположения части, потом их расстреливали, чтобы не обременять себя дополнительными обязанностями и не возиться с ними. Нет пленных, нет и проблем.

Солдаты в афганской войне были приучены забывать свои фамилии, жить в солдатском коллективе этакими безликими канарейками, одним словом – интернационалистами, а не гражданами России.

Солдаты 40-й армии болели больше всего чужими болезнями, а только потом своими, от чего и гибли, пополняли православные погосты.

Мне, командиру оперативной группы разведчиков, постоянно приходилось принимать участие в разработке военных операций силами десантной бригады. И я практически знал многих солдат и офицеров в лицо, часто навещал их в госпитале, приносил овощи, фрукты, сладости и своим посещением снимал грех со своей души, что я в какой-то степени был первопричиной их ранений и гибели, поскольку военные операции проходили по данным, добытым разведгруппой.

Однажды, посещая в очередной раз госпиталь, я встретил там знакомого генерала из Кабула. «Я полагал, – признался он, – что в госпитале меньше раненых, а он, оказывается, полон под завязку. Куда деваться, война!» Генерал притворно вздохнул, торопился с отъездом в Кабул, говорил раненым одно и то же, как попугай, совал под подушку шоколадку и шел дальше, повторяя: «Потерпите, дети мои, дальше будет лучше!»

В Афганистане шла не война, а грабеж, в этом и состоит вся правда афганской войны, ее позор и кровь, слезы и смерть, предвестники распада и крушения Советского Союза. Свидетелем всех солдатских несчастий на Афганской войне был я и Бог. Он мой единственный судья.

Я прошагал по дорогам Афганистана вдоль и поперек от Кабула до Герата, от Гильменда до Фарьяба, от Кандагара до Шинданта и Мазари-Шарифа, видел ужасы войны не только наяву, но и на лицах простых дехкан, вылавливающих из реки трупы с обезглавленными головами своих родственников и детей. А сколько убито невинных людей? Никто не считал, сколько истерзано душ и тел при пытках с целью признания вины, которой никто не совершал.

Саурская революция ничего не дала простым людям, кроме ссадин, ушибов, нищеты и голода. В провинциях, где мне пришлось бывать, оставались одни старики, и, когда они умирали, афганская земля издавала протяжный стон, сопоставимый с гибелью могикан Афганистана, главных сеятелей и пахарей, кормильцев и воспитателей разоренной войной страны.

Возвращаясь в «Мусомяки» из госпиталя, я никак не ожидал услышать русскую песню из дома афганца. «Сиреневый туман», как волшебство, прервал мои мысли, полные грусти и тревоги, напомнив мне, что я русский:



Сиреневый туман над нами проплывает,

Над тамбуром горит полночная звезда…

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда.



Песня кончилась, а житейские проблемы остались, гнет, насилие, нищета, бесправие.

Оказавшись на войне не по своей воле, я, как и мои товарищи по оружию, защищали не кремлевских долгожителей, а Россию, старались исправить ошибки политиков, не дать Россию в обиду, на которую обрушились все страны НАТО, стараясь глубже втянуть Россию в афганский конфликт, чтобы таким путем обескровить.

Поначалу мне, командиру кандагарской разведывательной группы, показалось, что страны НАТО, включая США, вряд ли станут поставлять басмачам новейшее оружие, скорее всего они дадут басмачам оружие времен Второй мировой войны, которого у них в избытке, однако я ошибся. Поставка устаревшего оружия басмачам не входила в планы американского командования, они не собирались позабавиться шутовством Дон-Кихота, были настроены решительно, и басмачи получили новейшие образцы оружия и вооружения, которое американцы хотели испытать на практике, чего оно стоит. Развязка афганской войны, кажется, близилась к концу. 40-я армия в одночасье могла быть уничтожена по причине вооружения солдат устаревшим оружием, в то время как басмачи были вооружены гораздо лучше, чем наша армия.

В эти трагические для 40-й армии дни, когда она была беспомощной, стояла практически на коленях, военная разведка сумела вбить клин в оппозицию Бабрака Кармаля, раздробила ее на части, басмачи стали бить не кулаком, а растопыренными пальцами, сила ударов ослабла, это сыграло свою роль. Армия была спасена, что напомнило забытые страницы из истории войны мавританского царя Аграманта при осаде Парижа, когда нападавшие перессорились между собой и были сильно ослаблены.

Однако в 1981 году было невозможно что-либо сказать, сколько продлится эта война и кто победит. США тащили в Афганистан все, чтобы испытать в войне «с Советами», как они говорили, используя Афганистан как свой полигон, включая массу всякой литературы, словно запамятав, что имеют дело с безграмотным народом, не умеющим читать и писать, живущим при феодально-крепостническом строе.

Названия некоторых брошюр и книг, попавших в мои руки, вызывали явное недоумение, например, брошюры на английском языке «Как вести себя при аресте», «Методы маскировки на местности», «Уроки партизанской войны», «Как поссорить начальника со служащим» и т. д.

Американцы во всеуслышание заявили о расценках: за убитого солдата – сто американских долларов, за убитого офицера – 500 американских долларов, за убитого полковника или генерала – 2 тысячи американских долларов. За подбитый танк или бронетранспортер – тоже две тысячи долларов.

Идейным вдохновителем реализации американских планов выступило афганское духовенство. Лидер оппозиции Гульбуддин заявил: «Клянусь Аллахом, что не расчешу своей бороды и не расстанусь с винтовкой, пока на нашей земле будет хоть один русский солдат!» Лидер и вождь Саурской революции Бабрак Кармаль в противовес Гульбуддину сказал по Радио нации: «Все, что делают наши русские братья в Афганистане, идет на пользу нашему народу. Кто думает иначе, тот враг Афганистана и афганского народа!»

Окрыленные такой поддержкой Бабрака Кармаля, солдаты пели строем, прославляя Кармаля:



Любо, братцы, любо,

Любо, братцы, жить.

С Бабраком Кармалем

Не приходится тужить!



После «охранных» слов Бабрака Кармаля в адрес военнослужащих 40-й армии им было нечего опасаться за свои действия на территории Афганистана, и кровавый след войны, идущий от солдатских сапог, разрастался с каждым днем, его уже нельзя было не заметить. Террор с обеих сторон набирал силу. Дружбе двух народов пришел конец. Было, как говорится, чему подивиться.

Стоял стон и плачь повсеместно. С одной стороны жгли, пытали, вешали басмачи, с другой стороны – мы, русские, мало чем отличались от басмачей. Солдаты в Афганистане убивали и не несли ответственности. Оказавшись в России, бывшие афганцы уже не могли отвыкнуть от насилия и террора, шли к соседу и убивали его по привычке, чтобы не утратить профессиональных качеств убийц. К этому их звал запах человеческой крови, однажды изведанный. Так, в России мальчишки стали не мужиками, а убийцами, попадали в тюрьмы, из которых обратной дороги нет. В родном Отечестве, куда стремились воины-афганцы, им ничего не осталось:



Отец твой давно уж в могиле.

Землей призасыпан лежит,

А брат твой давно во Сибири,

Давно кандалами гремит…



– Жизнь наша – копейка! – говорили афганцы и гибли не за грош.

Сравнивая послевоенную жизнь воинов-афганцев с раскольниками, я находил много с ними общего. «Хованщина» Мусоргского восхищала меня цельностью натуры раскольников, их преданностью своей вере. Они были готовы скорее принять мученическую смерть из собственных рук, чем нарушить законы православия.

Воинов-афганцев объединила с раскольниками верность дружбе и преданность воинскому братству. Как бы ни складывалась судьба каждого воина-афганца, солдаты помогали друг другу выжить.

Война – тяжелое испытание для всех. Кто воевал, тот это знает.

Теперь, спустя годы, трудно сказать, кто больше виноват в том, что воины-афганцы ожесточились на войне. Причин много. Нехватка продовольствия, медикаментов, слабое руководство войсками со стороны начальства, безжалостный террор со стороны басмачей. И на террор врага военнослужащие отвечали «красным» террором – кровь за кровь, смерть за смерть!

Как остановить жестокость с обеих сторон, никто не знал, как удержать солдата от мести, когда его товарищ оказался без головы? Ее сорвали вместе с шапкой басмачи.

Насилие и террор больно ударяли по психике, начинали кровоточить раны войны, словно наступали дни страстей христианских и незаживающие раны кровоточили в тех местах, куда Иисусу Христу были вбиты гвозди. При виде крови солдаты теряли рассудок, словно сатанели и давали волю страстям, в такие минуты солдатского гнева не жди пощады.

Офицеры нередко подогревали солдатские страсти, давали солдатам разрядку, отдавали пленных басмачей, отмеченных жестокостью, на «перевоспитание» солдатам.

– Робята! – говорил кто-то из офицеров. – Эти басмачи отказались с нами разговаривать. Может, вы разговорите их. Они у нас в гостях, а задирают носы, молчат, как рыба, не хотят отвечать на наши простые вопросы. Поговорите с ними, попытка – не пытка.

Солдаты, кажется, только этого и ждали. «Перевоспитание» превращалось в веселый и «потешный» аттракцион, напоминающий крутящиеся карусели. Басмачей сильно раскручивали под солдатский хохот до тех пор, пока они не теряли сознание, затем их отвязывали от доски, на которой крутили, и тех басмачей, кто не мог стоять и падал, тут же затаптывали солдатскими сапогами в грязь. Развлечение «очень смешное» и не для слабонервных, но такие развлечения вносили свежую струю в солдатский быт, и слабая тропинка, ведущая к храму покаяния, затаптывалась, вновь возобладал дух насилия и жестокости, порожденных войной.

В Афганистане была весна во всем разгаре. Звуки весенней капели и свежести наполняли воздух. Заговорили многочисленные ручейки, спускающиеся с гор, голосами людей с грустью и тоской, словно передавали неспокойный настрой людей, их боль и страдания.

Русские и афганцы слушали песни ручейков, узнавали себя, стыдились своей жестокости, порой недоумевали, почему нет мира на афганской земле и почему в природе все хорошо и весело, а в человеческой жизни скупо и плохо.



<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 8371