Глава VII. Общие выводы
   Разбор отдельных памятников древнерусской письменности, имеющих политическое значение, позволяет начертать общий ход развития в Древней Руси учений о пределах царской власти.

   Идеи, относящиеся к учению о пределах царской власти, появились в русской письменности с самого ее возникновения, т. е. сразу после принятия христианства. И с самого же начала обозначились два направления. Одно стало проводить мысль, что власть князя ограничена различными нормами. Предисловие к церковному уставу Владимира Св. видело обязательные для князя нормы в Номоканоне и в постановлениях христианских царей; черноризец Иаков выдвигал общую идею закона, митрополит Кирилл II предлагал князю любить правду и судить по правде, еп. Симеон Тверской требовал от князя соблюдения закона Божия. Другое направление, наоборот, расширяло пределы княжеской власти, подчиняя ей не одни светские дела, но и церковные. Первые представители этого направления Иларион и Никифор говорили, собственно, об обязанностях князя в области веры и христианской нравственности: князь должен заботиться о проведении в жизнь христианского закона и должен охранять чистоту веры и спокойствие Христовой церкви. Но уже в ближайшее время отсюда развилась идея подчинения князю самой церкви. Так, памятник XIII в. «Како крестьяном жити» подчиняет всех вообще членов церкви карательной власти князя, если они не слушают духовного учения, а в начале XIV в. Акиндин доказывал право князя судить митрополита, виновного в нарушении канонов.

   Приблизительно со второй половины XIII в. начинает обозначаться третье направление, которое можно характеризовать тем, что оно не только не распространяет княжеской власти на область церковных отношений, но стремится противопоставить эту область государству, как нечто самостоятельное и от него независящее. Сначала такое противопоставление делается исключительно в сфере религиозно-нравственной: митрополит Петр говорит о превосходстве священства, но лишь по значению совершаемых им таинств, митрополит Алексей требует от паствы покорения святителям без всякого прекословия, но тоже лишь в церкви. Никаких политических выводов отсюда в эту пору еще не делается. Первый, пока еще робкий, намек на указание самостоятельных прав церкви можно видеть в послании неизвестного владимирского епископа к сыну Александра Невского, где находим запрещение князю вступаться в церковные дела.

   Оба последние направления – одно, распространяя княжескую власть на церковные дела, и другое, склоняясь к ограничению области ее применения одними мирскими делами – ничего не говорят о нормативных пределах княжеской власти, хотя и не дают никакого основания думать, что они представляют себе княжескую власть в этом отношении вполне неограниченной: они просто оставляют этот вопрос в стороне. Но приблизительно в конце XIV или в начале XV в. происходит слияние этих направлений с первым. На месте прежних трех образуются как бы два новых направления: оба сходятся в том, что признают некоторые нормативные пределы княжеской власти, но одно из них отстаивает при этом свободу церкви, объявляет, что она не подчинена князю (причем невмешательство князя в дела церкви и составляет содержание тех норм, на обязательности которых для князя направление настаивает), другое, наоборот, церковные дела подчиняет, в том или ином объеме, князю, предоставляет ему право вмешательства в церковные дела. Оба эти направления проходят через всю русскую литературу вплоть до конца XVII в., и только в виде редкого исключения можно встретить памятники письменности, которые выставляют какие-нибудь обязательные для князя нормы, но не распространяют вместе с тем его власть надела церкви или, наоборот, допускают такое расширение его власти, но одновременно не ограничивают его никакими нормами. Как, например, исключения первого рода, можно указать в XV в. на Вассиана Рыло, который говорил об обязательности для князя евангельских заповедей, апостольских правил и христианского обычая, в XVII в. – на Тимофеева и Хворостинина, в произведениях которых читаем о правде, о человеческих обычаях, об уставах первых царей как о нормах обязательных для царской власти. Исключениями второго рода являются авторы различных повестей о Флорентийском соборе, «Повесть о белом клобуке», арх. Геннадий, Сильвестр, патриарх Питирим: все они предоставляют князю или царю участие в церковном управлении, но замалчивают при этом вопрос об ограничении власти теми или другими нормами. Что касается двух главных направлений, то они все время остаются верны раз принятым началам. Из них менее развитым было и меньше имело представителей направление, отстаивавшее свободу церкви в отношении государственной власти. К нему принадлежали в XIV в. митр. Киприан, в XV в. митр. Фотий, в XVI в. «Слово кратко»; из этого же направления вышел Никон. Идею свободы церкви находим в XV в. еще в писаниях митрополитов Феодосия и Филиппа, но без отношения к княжеской власти. Гораздо более развито было противоположное направление, проводившее идею подчинения церкви государственной власти. Оно дало такое количество писателей и отдельных памятников, что его, по справедливости, можно назвать главным направлением древнерусской литературы в развитии учения о пределах царской власти. Его проводили Кирилл Белозерский, митр. Иона, Иосиф Волоцкий, митр. Даниил, старец Филофей, поучение в чине венчания, Стоглав, митр. Макарий, отчасти Зиновий Отенский, а в XVII в. – учителя раскола и Крижанич. Особый оттенок учению об участии царской власти в делах церкви придают те памятники письменности, которые проводят идею гармонии властей. Они, с одной стороны, расширяют сферу действия царской власти, предоставляя ей участие в делах церкви, а с другой – суживают ее, предоставляя и церковной власти некоторую долю участия в делах государственных. Это мы находим, главным образом, у Максима Грека и в Стоглаве.

   До середины XVI в. эти направления заполняют целиком всю политическую литературу и, следовательно, до середины XVI века мы находим в литературе только один вид ограничения царской власти, а именно: ограничение нормами. Никаких других ограничений царской власти мы за это время в литературе не встречаем; не встречаем и понятия полной неограниченности в смысле абсолютизма царской власти, в смысле права ее на полный произвол.

   Приблизительно в пятидесятых годах XVI столетия впервые появляется в русской литературе учение, что царская власть ограничена другой властью. «Беседа валаамских чудотворцев» проводит мысль, что царь должен решать дела с своими князи и боляры, Курбский настаивает на том, что у царя должны быть советники шляхетского рода, «Иное сказание» валаамской беседы предлагает вселенский совет, под которым следует разуметь нечто среднее между Земским и церковным собором, и совет разумных мужей. Все три автора, следовательно, сходятся в том, что ограничивают царя Боярской думой. Степень ограничения царской власти при этом у них не одинаковая: «Беседа валаамских чудотворцев» и ее «Иное сказание» наделяют Боярскую думу, а «Иное сказание» и Земский собор, в сущности, только совещательным голосом, но Курбский идет гораздо дальше и требует для Боярской думы даже и не равной власти с царем, а гораздо большего. Царь, по Курбскому, должен слушать Боярскую думу, т. е. подчиняться ее решениям, которые получают силу независимо от утверждения царя. Это литературное движение, направленное к разделению государственной власти между царем с одной стороны, и Боярской думой или Земским собором с другой, возникло, конечно, не вдруг: прежде, чем вылиться в окончательную форму у автора «Беседы» и у Курбского, оно имело некоторую подготовку. Из числа памятников, имевших такое подготовительное значение, можно указать на некоторые произведения Максима Грека, где он предлагает царю слушать советующих полезная и почитать князей и боляр, а также поучение митрополита в чине царского венчания, где тоже говорится о милости к вельможам и князьям. Но эти предшественники «Беседы» и Курбского относятся к тому же периоду времени: их разделяют, самое большое, всего несколько десятилетий. Как реакция против ограничения царской власти другой властью, явилась теория царского полновластия. До этого времени в русской литературе совсем не встречаем учений о полноте царской власти, если не считать послания на Угру Вассиана Рыло, где мимоходом высказана мысль о необязательности для князя боярских советов. Вероятно, в таких учениях не было надобности потому, что никто в литературе и не отрицал царского полновластия. Из всей предшествующей литературы Акиндин со своей формулой «царь еси в своей земле» наиболее решительно проводил мысль об абсолютности княжеской власти, но он понимал ее абсолютность не в смысле сосредоточения всей власти в руках князя, т. е. не в смысле полноты, нераздельности княжеской власти (на это у него нет указаний), а в том смысле, что в государстве нет такого круга лиц или отношений, который бы не был подчинен князю. Сочинения Пересветова и Ивана Грозного, напротив, проводят идею полноты и нераздельности царской власти; оба автора настаивают на том, что никто не имеет или не должен иметь никакой доли участия в верховной власти наряду с царем. Право на власть принадлежит одному царю, а все остальные несут обязанность повиновения, или, по терминологии Ивана Грозного, все суть рабы. Так как учения Пересветова и Ивана Грозного явились ответом на теории ограничения царской власти Боярской думой, то понятно, что главное внимание в них было обращено на эту сторону дела, а вопрос об ограниченности царской власти нормами остался у них в тени и не получил достаточного освещения; но все-таки тот и другой признают некоторые пределы, так что и у них царская власть оказывается не вовсе безграничною.

   В XVII в. возникает учение об ограничении царя властью патриарха. Учение это имело нескольких приверженцев, но литературным выразителем его был один Никон. При этом сначала он выставил идею равенства духовной и светской власти и отсюда вывел равное участие их как в церковных, так и в государственных делах, а потом стал проповедовать учение о превосходстве священства и о подчинении царя патриаршей власти. Это ограничительное направление тоже вызвало отпор. Защитники царского полновластия ударились на этот раз в крайность: возражая против ограничения царской власти властью патриарха, они стремятся представить царскую власть как власть безусловно неограниченную. Но такую мысль проводили не русские литературные деятели, а греки, не имевшие никакой связи с русской жизнью и совсем не знавшие русской письменности. А именно Ответы восточных патриархов впервые познакомили русское общество с учением, выраженным в формуле: quod principi placuit, legis habet vigorem, а Паисий Лигарид высказал мысль, что царь не подлежит законам. Эти идеи, провозглашенные греками, не нашли сторонников среди русских писателей. Русский ответ Никону следует видеть в писаниях первых учителей раскола. Там учение Никона о превосходстве священства было разбито его же собственным оружием (теория солнца и луны), но, с другой стороны, и царская власть представлена там не как беспредельная, а как подчиненная закону. Очень близко к расколу рассуждал на эту тему и Крижанич.

   Таким образом, как вывод из обозрения всей древнерусской политической литературы, можно выставить то положение, что за все время от начала русской письменности до конца XVII в. в ней не было ни одной теории, которая устанавливала бы полную неограниченность царской власти в смысле отсутствия каких бы то ни было обязательных для нее пределов. Понятие неограниченности неизвестно древней русской литературе. Никто из древнерусских книжников не повторил формулы: princeps legibus solutus est, никто не высказал мысли, которая была бы однозначаща с этой формулой, но, наоборот, все произведения древнерусской письменности – в том числе и те, авторами которых были сами носители власти (Владимир Св., Иван Грозный, царь Алексей Михайлович), держались мнения, что царская власть ограничена, и указывали различные пределы ее[998]. Некоторые делали из признания пределов царской власти еще и вывод о праве подданных не повиноваться царю, если он эти пределы нарушает, т. е. иными словами, они признавали не только пределы осуществления царской власти, но и пределы повиновения ей. При этом одни предоставляли право неповиновения только носителям церковной власти: так Стоглав, митр. Макарий, другие распространяли это право на все вообще население. Одни авторы единственным условием неповиновения царю признавали его отступничество от православия или издание им повелений, которые противоречат православной вере: это митр. Киприан, Иван Грозный, учителя раскола, Крижанич; другие же допускали еще и иные случаи неповиновения или определяли условия неповиновения более широко. К числу их относятся Иосиф Волоцкий, митр. Даниил, автор «Слова кратка». Большинство не делало такого вывода, т. е. признавая некоторые пределы царской власти, большинство не возлагало на царя за нарушение этих пределов никакой иной ответственности, кроме ответственности перед Богом. Однако резкий тон многих из памятников политической литературы, которые признают царя ответственным единственно перед Богом, например «Слово Сирахово», «Правило о обидящих церкви Божия», послания старца Филофея и др., показывает, что они оставляют за подданными право свободного суждения о действиях царей, когда они нарушают заповеди, постановления православной церкви и другие обязательные для них нормы. Сами термины «ограниченность» и «неограниченность» в древнерусской литературе не встречаются; не заметно в ней и употребление других каких-нибудь выражений, которые были бы однозначащи с этими терминами.

   Ограничения царской власти, которые находим в различных произведениях древнерусской литературы, отличаются одни от других как по своему существу, так и по значительности. Рассматривая ограничения по существу, можно подметить в древнерусской литературе два основных вида их. Первый вид – это ограничение нормами; оно состоит в том, что существуют обязательные для царя нормы, которые он должен соблюдать в своих действиях, и которые он не может отменить собственной властью. Это самый распространенный вид ограничения в русской литературе; его встречаем, разумеется, в разной форме во множестве памятников от начала русской письменности до последних десятилетий XVII в.[999] Разновидность этого ограничения составляет то, которое находим в произведениях некоторых защитников свободы церкви, например, у неизвестного владимирского епископа; они отрицают за царем право применять свою власть в отношении некоторых групп населения или некоторых действий, именно они не признают подлежащими царской власти членов духовной иерархии и судебной власти царя – церковные преступления. Логически это ограничение может вытекать только из каких-нибудь норм, признаваемых для царя обязательными. Но защитники этого учения иногда не указывают таких норм и не дают никакого правового обоснования выставляемому ими ограничению, а потому учение их получает такой вид, будто царь ограничен не какими-нибудь обязательными для него нормами, а кругом дел или отношений, на которые не простирается его власть. Ограничение же второго вида составляет ограничение царской власти другою властью. По этим теориям, царь уже не обладает всей полнотой государственной власти; государственная власть разделена между царем и каким-нибудь установлением или установлениями. В качестве таких установлений русская политическая литература знает Боярскую думу, Земский собор и главу церковной иерархии – патриарха.

   Значение этих ограничений для царской власти в смысле действительного стеснения ее неодинаково. Мы видели, что некоторые из писателей, хотя и настаивают на том, что в управлении государством кроме царя должны принимать участие еще Боярская дума и Земский собор, однако дают этим учреждениям, по-видимому, только совещательный голос; Курбский и Никон, напротив, наделяют действительной властью – первый Боярскую думу, второй патриарха, и даже ставят их выше царя. Что касается тех учений, которые сохраняют за царем всю полноту власти, но в то же время ограничивают царскую власть нормами, то и там царская власть оказывается ограниченной не всегда в одинаковой мере. Такие утверждения, например, что царь должен хранить закон и правду, не могут иметь большого значения уже по своей неопределенности; значительно больше определенности в таких понятиях, как христианский обычай (Вассиан Рыло), человеческие обычаи (Хворостинин) и т. п. Во всех учениях, выставляющих эти и подобные им пределы царской власти, имеет, однако, значение не столько то, в какой мере они действительно уменьшают объем власти, принадлежащей царю, сколько принципиальное признание или утверждение, что царская власть не может быть мыслима как власть беспредельная. Этот принципиальный взгляд, может быть, даже важнее, чем иные действительные ограничения. Другие авторы выражаются определеннее. Такие понятия, как закон Божий или православная вера, употребляемые для обозначения пределов царской власти, дают возможность уже довольно ясно представить себе объем этой власти. Можно на отдельных, конкретных действиях показать, что может и чего не может делать носитель царской власти, если он будет уважать признаваемые для его власти пределы. В некоторых произведениях мы и находим это: они или наперед указывают, как например «Разговоры об владательству» Крижанича, что такие-то действия царя, не будут иметь обязательной силы, так как при этом будут нарушены пределы царской власти, или же, как некоторые произведения раскола, прямо осуждают царя с этой точки зрения за совершенные уже им или приписываемые ему действия. Наконец, в древнерусской политической литературе указываются и такие нормы, которые носят совершенно положительный характер. Таковы Номоканон, постановления христианских царей, правила св. апостолов и св. отцов, постановления Вселенских и Поместных соборов, градские законы. Если некоторые авторы выражаются менее точно и говорят вообще о церковных постановлениях, или о богоуставном законе, или о церковных пошлинах и т. п., то все эти выражения имеют в их произведениях вполне определенный смысл, и под ними следует, всего чаще, разуметь те или иные постановления, вошедшие в кормчие книги, или однородные с ними по происхождению. Так, например, в Стоглаве находим мысль, что царь должен хранить божественные правила, и там же говорится об обязательности для царя различных новелл императоров Юстиниана и Мануила, соборных постановлений, церковного устава св. Владимира и др.[1000]

   Так как древнерусская литература не знает неограниченной царской власти в смысле власти, не имеющей решительно никаких пределов, то отсюда следует, что и за самодержавием не установилось в русской литературе до конца XVII в. значения полной беспредельности. Употребление этого слова в литературе показывает, что оно и вообще не имело одного определенного значения ни на всем пространстве от X до XVII в., ни в какой-нибудь отдельный период или отдельную эпоху литературной истории. Большинство авторов пользуются словом «самодержавие» так, что не дают нам основания заключать, что они соединяют с ним какой-нибудь определенный смысл и обозначают им понятие, имеющее строго определенное содержание. Для большинства самодержавие имеет значение только титула, и мы встречаем его в приложении к разным государям как к русским, так и к иностранным, действовавшим в различной политической и общественной обстановке и пользовавшимся фактически неодинаковой властью. Более определенное значение придают самодержавию только шесть авторов: Максим Грек, автор «Беседы валаамских чудотворцев», Иван Грозный, Иван Тимофеев, Котошихин и Крижанич. Максим Грек называет самодержцем того царя, который управляет «правдою и боагозаконием» и не подчиняется своим страстям. Следовательно, у него самодержавие тождественно с закономерностью и самодержавный царь для него – это царь, признающий законные пределы своей власти. Из остальных авторов никто не повторяет этого воззрения. «Беседа» понимает самодержавие как полноту царской власти; оно, по смыслу «Беседы» (если не принимать в расчет ее грубой непоследовательности), не совместимо с тем, чтобы царь делился с кем бы то ни было своей властью. Иван Грозный также понимает под самодержавием нераздельность власти; но собственная его политическая теория такова, что нераздельность царской власти он теснейшим образом связывает с мыслью о ее богоустановленности и независимости от людей, отчего и самодержавие получает у него двойной смысл 1) как полновластие и 2) как властвование по собственному праву. Значение властвования по собственному праву, хотя не столь определенно, придает самодержавию и Ив. Тимофеев. Самодержавными он называет природных царей в противоположность тем, которые достигли престола или вообще другими способами, или, в частности, незаконными или же не совсем чистыми путями. Котошихин как бы возвращается к пониманию Ивана Грозного. У него самодержавие означает полновластие и вместе с тем управление «по своей воле», т. е. не стесняемое никакими нормативными ограничениями; по его мнению, не может называться самодержцем тот царь, который правит с участием Боярской думы, и с которого взята ограничительная запись. Крижанич понимал самодержавие как сосредоточение всей государственной власти в руках царя, иначе говоря, как полновластие. Таким образом, если ограничиться только теми немногими авторами, которые говорят о самодержавии в более или менее определенных выражениях, и если даже закрыть глаза на то, что некоторые из них оказываются в противоречии со своими современниками или даже сами себя опровергают («Беседа», Котошихин), то и тогда мы получим несколько значений самодержавия: 1) самодержавие означает закономерное пользование царской властью (М. Грек); 2) самодержавие есть властвование по собственному праву (Грозный, Тимофеев); 3) самодержавие есть то же, что полнота власти и совместимо с существованием нормативных пределов («Беседа», Грозный, Крижанич); 4) самодержавие означает отсутствие каких бы то ни было пределов царской власти (Котошихин). Следовательно, если оставаться в области одних только литературных фактов, то можно утверждать, что до конца XVII в. за самодержавием не успело укрепиться никакого общепризнанного знания, и что с ним соединялись самые разнородные представления о пределах царской власти. Нескольких сторонников имело понимание самодержавия как полновластия (но не как неограниченности); но не меньшее число писателей соединяло с ним идею права – либо в том смысле, что самодержавие есть закономерное управление, либо в том, что оно есть власть, основанная на собственном праве.

   Малая разработанность истории политических идей в Древней Руси не позволяет еще с желательной полнотой осветить ход развития древнерусских учений о пределах царской власти. Ответить на вполне естественный и законный вопрос, в чем именно состояло это развитие, и действие каких причин оно на себе испытало, пока не представляется еще возможным. Но кое-что в этом отношении можно указать уже и теперь. Прежде всего, можно отметить те факты и события, которые, хотя вообще и имели большое значение для русской истории, однако не оказали никакого влияния на литературные идеи о пределах царской власти. Это – Флорентийская уния, падение Царьграда, брак Ивана III с Софией Палеолог, принятие царского титула Иваном Грозным, события Смутного времени. На эти факты давно уже указывала историческая наука как на такие, которые способствовали усилению и расширению царской власти. Не оспаривая этого, можно, однако, утверждать, что они не расширили пределов царской власти в литературе, не сделали ее менее ограниченной и, вообще, не повлияли на литературные идеи о пределах царской власти сколько-нибудь заметным образом. Некоторые из них, по-видимому, не имели даже вовсе никакого влияния на эти идеи. По крайней мере, мы не могли бы указать, что нового появляется, какие новые представления о пределах царской власти возникают в русской письменности в ближайшее время после 1472 г. (брак вел. князя Ивана Васильевича) или после принятия царского титула – все равно, будем ли относить его к 1547 г. (венчание на царство) или к 1561 г. (грамота восточного духовенства). Другие события из числа упомянутых несколько отразились на идеях о характере царской власти, но не в том отношении, чтобы они вызвали к жизни совершенно новые идеи или внесли коренной переворот в прежние взгляды, а единственно только в том, что они способствовали уяснению этих взглядов и более определенному выражению того, что в этих взглядах заключалось. Так, мы знаем, например, что уже в первых памятниках русской письменности князю вручалась забота о церкви и о чистоте православия; события в России, непосредственно вызванные Флорентийской унией, закрепили за князем в сознании русских книжников право созывать церковные соборы и участвовать в избрании митрополита и сделали эти права в литературе, хотя и не навсегда, но на долгое время бесспорными. По вопросу о пределах повиновения царской власти было до начала XVII в. два литературных течения. Одно развивало учение о покорении царю и, основываясь на св. Писании, утверждало, что все власти от Бога, и не делало поэтому никаких исключений из общего правила; другое проводило, в разной форме и с различными оттенками, мысль, что не следует покоряться царю, если он выходит за поставленные его власти пределы. Каждое направление развивалось самостоятельно, и никакой полемики, никакой взаимной проверки у них не было. События смуты, дав в руки политических мыслителей весьма ценный в этом отношении фактический материал, позволили им отнестись к вопросу более сознательно. В трудах некоторых повествователей о Смутном времени мы находим уже нечто вроде разбора учения о неповиновении незаконному и неправедному царю, и выдвинутая ими идея безусловного повиновения по степени своей сознательности оставляет далеко позади имеющие одинаковое содержание идеи предшествующей литературы.

   В противоположность этим событиям можно указать другие события русской истории, которые имели для развития литературных идей о пределах царской власти гораздо больше значения. Громадное значение имело, прежде всего, принятие христианства Владимиром Святым. Под непосредственным влиянием этого события создался первый памятник нашей политической литературы – предисловие к церковному уставу, где автор его утверждает, что княжеская власть ограничена постановлениями, вошедшими в номоканон, и, в частности, постановлениями христианских царей. Это уже само по себе определило направление всех последующих учений о характере княжеской и царской власти. Отчасти пример князя, отказавшегося из преданности христианской идее от неограниченной власти и признавшего свое подчинение христианскому закону, отчасти и прямое влияние церковного устава, на который мы имеем множество ссылок во всей древнерусской письменности, породили ряд памятников, где проводится та же идея подчинения царя христианскому закону. Как было уже несколько раз подчеркнуто, ограничение царской власти нормами закона составляет господствующее направление политической литературы, и от возникновения ее у нас вплоть до конца XVII в. никто из русских писателей ни разу не высказал мысли, что царь не связан законом. Это, несомненно, влияние христианства. Его же влияние сказалось и на образовании другого направления. В эпоху, непосредственно следовавшую за принятием христианства, в произведениях митрополитов Илариона и Никифора появляется идея об участии князя в делах церкви, и с тех пор эта идея продолжала жить и развиваться в течение всех семи веков. По значению, какое имело принятие христианства для самой постановки вопроса о пределах царской власти, с ним не может сравниться никакое из последующих событий; но все же многие из них имели большое влияние на развитие этой темы в русской письменности. Такое крупное для своего времени, хотя и затерявшееся потом событие в начале XIV в., как обвинение митрополита во мздоимании, которое, конечно, сильно взволновало умы, оказало весьма заметное влияние на понимание пределов царской власти. Оно сдвинуло с мертвой точки учение о вмешательстве князя в дела церкви, которое до этого времени понималось в литературе исключительно как покровительство и защита, и натолкнуло Акиндина на мысль о реальных правах князя в области церковного управления. Ересь жидовствующих породила новое литературное направление, которое впервые высказало мысль о существовании пределов повиновения царю. События, предшествовавшие свержению татарского владычества, дали повод ростовскому архиепископу Вассиану затронуть новый вопрос о необязательности для князя боярских советов. Притязания боярства в XVI в. отразились в литературе учением об ограничении царя Боярской думой и учением о нераздельности царской власти.

   Говоря о влиянии исторических событий на развитие учения о пределах царской власти, не следует, однако, думать, что между фактами и идеями существовал в этом отношении полный параллелизм. Не следует думать, что, чем шире была княжеская или царская власть в действительности, т. е. в своих фактических проявлениях, тем более широкой она изображалась и в литературе, или, что, как только обстоятельства отнимали у князя или у царя возможность осуществлять какое-нибудь из его прав, так тотчас же это вызывало в литературе мысль о новых ограничениях царской власти. Такого закона выставить нельзя. Несколько примеров вполне подтвердят это. Фактическое вмешательство великого князя в дело по обвинению митрополита св. Петра в чисто церковном преступлении вызвало литературную идею о праве князя судить митрополита (Акиндин). Решительные действия вел. князя Василия Васильевича в отношении Исидора отразились и в литературе полным признанием его прав на эти действия. В обоих этих случаях, следовательно, идеи шли за фактами и возводили их в степень теории. Но было и иначе. Свобода церкви впервые была решительно провозглашена Киприаном, он первый решительно отрицал право князя на вмешательство в церковное управление, а между тем он сам испытал на себе это вмешательство, и его теория была как бы протестом против него. Такой же протест против фактов представляет и Курбский с его учением о праве боярского совета – учением, которое явилось как раз в пору наибольшего усиления царской власти. Бывало и так, что в литературе высказывались одновременно две противоположные идеи о пределах царской власти. В начале XVI в., например, Иосиф Волоцкий и неизвестный автор «Слова кратка», хотя и сходятся в вопросе о монастырских имуществах, но спорят между собой о правах великого князя в области церковного управления: один признает эти права, другой решительно отвергает. Не могли обе теории отражать одинаково фактическое положение княжеской власти; они отражали только общественные настроения[1001].

   Отсутствие параллелизма находит себе объяснение в том, что события и фактические отношения отражались на учениях о пределах царской власти не непосредственно, а через посредство различных литературных и общественных течений. Каждое течение по-своему воспринимало факты, глядело на них сквозь призму своего миропонимания, – одобряло или порицало их. И уже только как вывод из одобрения или порицания получалась новая идея, или известным образом развивалась старая идея о пределах царской власти. Вот почему мы видим, что различные учения о пределах царской власти являются большей частью не в виде самостоятельной политической теории, а в виде одного из элементов какого-нибудь литературного, философского, религиозного, философско-исторического и т. п. направления. Вопрос о пределах царской власти всегда привлекал к себе внимание общества, интересовал так или иначе всех мыслящих людей, и каждое литературное (в широком смысле) течение стремилось, по связи с другими вопросами, выяснить свое отношение к нему, высказать о нем свое мнение. Иосифляне и защитники свободы церкви, сторонники и противники монашества, теоретики всемирно-исторического значения русского царства, защитники старины и проповедники новых государственных начал, раскол и славянофильство – все эти общественно-литературные течения затрагивали вопрос о пределах царской власти, все оставили более или менее заметный след в истории его разработки. Но были исключения и здесь. Некоторые общественные течения оказались совершенно бесплодными для учения о пределах царской власти. Такими были, например, направление заволжских старцев и общественно-религиозное вольномыслие XVI века – учения Башкина и Косого. У них не находим никаких идей о пределах царской власти, хотя по свойству их миросозерцания этот вопрос и мог бы их интересовать.

   Что касается литературных источников древнерусских учений о пределах царской власти, то первое, что бросается в глаза, это то, что древнерусские книжники далеко не использовали того материала, который находился в их распоряжении. Многое из того, что в источниках прямо касается этого вопроса, совсем не вошло в памятники древнерусской политической литературы. Из св. Писания литература не воспользовалась Второзак. гл. 17, где изображается подзаконный характер царской власти. Из постановлений византийского права, относящихся к пределам царской власти, нигде не встречается ссылок ни на Эклогу, ни на 137-ю новеллу Юстиниана. Слабее всего воспользовалась древнерусская письменность в вопросе о пределах царской власти византийской политической литературой. За все время до конца

   XVII в. можно указать только один случай несомненного влияния ее. Это – влияние «Глав наказательных» имп. Василия Македонянина на поучение митрополита в чине царского венчания. О послании патриарха Фотия болгарскому царю Борису упоминает новгородский арх. Геннадий, ссылается на него Никита Пустосвят в челобитной Алексею Михайловичу, но ни у того, ни у другого нельзя подметить влияние этого произведения на политические понятия. У Иосифа Волоцкого есть некоторое сходство со взглядами Феодора Студита, а у Никона, кроме того, с идеями Симеона Солунского, но так как оба они ни в чем не обнаруживают своего знакомства с творениями этих отцов церкви, то говорить о их влиянии на них было бы неосторожно.

   Но все-таки можно сказать, что древнерусские учения о пределах царской власти чрезвычайно широко пользовались имевшимися у них под руками литературными источниками. За очень немногими исключениями, во всех памятниках, где эти учения излагаются, встречаются обильные ссылки. Можно указать ссылки почти на все книги Ветхого Завета, а чаще всего авторы пользовались i-й книгой Царств, Псалтырью и книгой Премудрости Соломона. Из новозаветных книг больше всего было в употреблении Евангелие и послания ап. Петра и ап. Павла. Много ссылок встречается на апостольские правила, на постановления Вселенских и Поместных соборов и на творения различных отцов церкви. Византия служила учениям о пределах царской власти главным образом своей историей, из которой древнерусские книжники любили ссылаться преимущественно на Константина Великого, а из византийского права наибольшее число ссылок находим на предисловие к 6-й новелле Юстиниана и на «заповедь» императора Мануила. Западная Европа дала русской письменности в рассматриваемом вопросе сравнительно очень немного: можно указать на подложную грамоту Константина Великого папе Сильвестру, на официальные католические теории (два меча, солнце и луна и некоторые другие), на некоторые примеры из истории Германии в «Слове кратком», на следы влияния философии Платона в послании митр. Никифора и в том же «Слове кратком». Зато многие произведения русской письменности сами послужили как источники для более поздних учений о пределах царской власти. В них встречаются ссылки на церковные уставы, на «Слово Сирахово», «Слово о судиях», на «Повесть о белом клобуке», на послания Филофея, на Стоглав, на сочинения Иосифа Волоцкого и Максима Грека и на различные события русской истории сведения о которых, очевидно, почерпнуты из летописей.

   Всеми этими источниками пользовались политические мыслители без различия направлений и взглядов. У всех одинаково находим ссылки на св. Писание, на отцов церкви, у всех одинаково видим пользование Византией. Одинаковость пользования источниками у писателей разных направлений состоит не только в том, что они пользуются одним и тем же памятником: иной раз сходство доходит до того, что они пользуются одним и же текстом, берут из памятника одну и ту же цитату Например, ссылка на иудейского царя Озию (2 Паралип., гл. 26), совершившего каждение в храме, встречается у таких мало похожих один на другого мыслителей, как Никон, протопоп Аввакум и Крижанич. Изречение Спасителя о воздавании кесарева кесарю и Божия Богу находим у Иосифа Волоцкого, митр. Даниила, Зиновия Отенского, Никона и Крижанича. Предисловие в 6-й новелле Юстиниана приводят Акиндин, Иосиф Волоцкий, Максим Грек, Стоглав, Ив. Неронов и Никон, между которыми нельзя указать большого сходства в церковно-политических воззрениях. Отсюда получается вывод, что ни одно из направлений в учении о пределах царской власти нельзя связать в его происхождении ни с какой определенной группой источников. Ни ограничение царской власти законом, ни учение о вмешательстве царя в дела церкви, ни отрицание этого вмешательства, ни ограничение царской власти Боярской думой или Земским собором, ни теория царского полновластия не имели своих отдельных источников, которыми бы каждое из этих направлений пользовалось исключительно или хотя бы даже преимущественно, и которыми бы в то же время не пользовались другие направления. И это одинаково относится как к источникам религиозно-церковного характера (св. Писание, отцы церкви, церковное законодательство), так и к источникам светским, т. е. к памятникам русской письменности, к русской истории, византийской истории и византийскому праву[1002]. Поэтому ни одному из направлений в вопросе о пределах царской власти в Древней Руси не может быть присвоено никакого названия, которое характеризовало бы его источники, ни одно не может быть, например, названо церковным или византийским. Многие считают византийским то направление древнерусской политической мысли, которое наделяло царскую власть известными правами в области церковного управления. Держаться такого взгляда на том основании, что это направление (и только оно одно) переносило в Россию византийские политические понятия, едва ли есть достаточное основание, так как в Византии эти понятия были не единственными, а были учения и противоположного содержания (см. выше гл. II). Если же такое обозначение должно указать источники, которыми пользовалось направление, то можно согласиться, что для этого есть основание. Действительно, иосифляне и родственные им по духу писатели весьма охотно пользовались для доказательства своих положений византийской историей и византийским законодательством. Но не менее охотно пользовалось ими и противоположное направление: митрополиты Киприан и Фотий, автор «Слова кратка», Никон; у них тоже много ссылок и на византийскую историю, и на византийское законодательство. Следовательно, и это направление можно было бы с одинаковым основанием назвать византийским. С первого взгляда могло бы еще показаться, что наименование византийского может требовать себе учение о царском полновластии, представленное в древней русской письменности Пересветовым и Иваном Грозным: оба они для доказательства нераздельности царской власти ссылаются на факты византийской истории и как будто оттуда заимствуют свою мудрость. На самом деле и этого нет. Ведь и Пересветов, и Иван Грозный говорят не о том, что в Византии было царское полновластие, наоборот, они утверждают, что там была ограниченная царская власть, и, зная печальный конец Византии, они не хотят, чтобы Русь следовала ее примеру. Они не переносят в Россию византийские понятия, а, напротив, восстают против такого переноса. Факты же, которые они приводят, во-первых, недостаточно проверены, а, во-вторых, сами по себе очень мало говорят о разделении или о полноте царской власти и получают известный смысл только при надлежащем их освещении. Перед нами здесь такое приложение византийской истории, за которым давно уже в исторической науке упрочилось название «тенденциозного»[1003].

   Говоря о влияниях, какие испытало на себе развитие древнерусских учений о пределах царской власти, нельзя обойти молчанием славянское влияние. К сожалению, однако, вследствие слабой разработанности вопроса о характере славянского влияния на древнюю русскую литературу вообще и на политические идеи в особенности, приходится ограничиться на этот счет только немногими замечаниями. Славянское влияние на русские учения о пределах царской власти, по-видимому, не было влиянием со стороны славянских идей. От начала русской литературы до конца XVII в. не удалось пока установить ни одного случая, когда русские воззрения на пределы царской власти сложились бы под прямым или косвенным влиянием со стороны идей, выразившихся в литературе или в законодательстве какого-нибудь славянского народа. Но взамен этого мы имеем положительные свидетельства о влиянии со стороны славянской письменности. Славянский перевод новелл Юстиниана, вошедших в кормчую, во многом и значительно отступающий от подлинника, заметно повлиял на формулировку идей о пределах царской власти, выставленных в церковном уставе Владимира Св. и в послании инока Акиндина. А так как в этих памятниках впервые были выражены две главные идеи о пределах власти – в первом идея подчинения царя христианскому закону, а во втором право на участие его в церковном управлении, – то это дает основание утверждать, что влияние славянской письменности на развитие древнерусских учений о пределах царской власти было весьма значительно.

   Общность источников у политических учений, принадлежащих к различным направлениям, указывает на характер пользования источниками и на то, какая им принадлежала роль в развитии этих учений. Если Акиндин ссылается на 6-ю новеллу Юстиниана для доказательства права князя судить митрополита, и на нее же ссылается Никон, отрицавший это право; если иосифляне ссылаются на Матф. гл. 22 (кесарево – Божие) для доказательства того, что повиновение царю не должно быть безграничным, а Зиновий Отенский и Крижанич, наоборот, чтобы обосновать учение о покорении царю, то мы прекрасно понимаем, что ни в законодательном памятнике, ни в евангельском тексте не может быть заключено двух диаметрально противоположных одна другой мыслей, и что авторы извлекли их оттуда только путем толкования. Следовательно, эти ссылки говорят нам не о том, под какими влияниями сложилось то или другое учение о пределах царской власти; учения складывались сами собой, т. е. независимо от тех источников, с которыми они внешним образом связаны, и авторы их обращались к источникам только затем, чтобы отыскать в них подкрепление своим взглядам, их обоснование и доказательство. Наглядный пример этого видим у Акиндина: он взял из кормчей 6-ю новеллу Юстиниана, которая казалась ему удобной для доказательства его идеи, и отверг 123-ю новеллу (36-я заповедь), так как она этой идее противоречила[1004]. Трудно, разумеется, утверждать, что этот способ пользоваться источниками составлял такое общее правило, из которого совсем не было исключений. Может быть, в отдельном случае какие-нибудь литературные произведения и определяли собой сполна политические взгляды какого-нибудь древнерусского книжника; может быть, и бывало так, что он обращался к ним без всякого заранее составленного мнения и добросовестно искал в них ответа на свои недоуменные вопросы или отказывался под их влиянием от своих взглядов. Но внимательное чтение памятников древнерусской письменности, затрагивающих вопрос о пределах царской власти, показывает, что в громадном большинстве случаев дело обстояло иначе. В большинстве не источники определяли взгляды авторов на пределы царской власти, а самые взгляды определяли выбор источников и их толкование. Меньше всего можно говорить о механическом переносе в древнерусскую письменность из каких бы то ни было источников, например, из византийских, готовых идей, относящихся к учению о пределах царской власти. Литературные ссылки, которые мы находим в памятниках, свидетельствуют не о степени самостоятельности писателей, а только о литературных требованиях времени. Общество требовало, чтобы каждый новый взгляд, каждое новое учение предлагалось ему не как личный домысел автора, а как вывод из вековой мудрости, находящийся в полном согласии с памятниками, которые пользовались непререкаемым авторитетом. Такой авторитет в Древней Руси имели св. Писание, отцы церкви, церковные законоположения и, наконец, до некоторого времени и в некоторых отношениях – Византия. К ним-то и обращаются древнерусские мыслители, писавшие о пределах царской власти – отчасти, чтобы убедить своих читателей, – отчасти, чтобы самим проверить свои взгляды и убеждения. Отсюда – обилие ссылок. Некоторые авторы, например, Иосиф Волоцкий и Иван Грозный, доводят свои ссылки до громадного количества. Они нанизывают тексты на тексты, наполняют иногда целые страницы выписками из самых разнообразных произведений, причем часто оказывается, что некоторые из текстов и выписок даже не имеют ближайшего отношения к данному вопросу, и что желательное для автора значение им придает искусное толкование или сопоставление их друг с другом. У других писателей это наблюдается в меньшей степени, но все же и у них встречается много таких выписок и таких ссылок, которые уже по самому содержанию своему не могли оказать никакого влияния или никакого существенного влияния на образование их взглядов. Они служат им материалом для доказательства и для проверки; но заключать отсюда, что самые воззрения их на пределы царской власти сложились под влиянием этих источников, было бы очень неосторожно. Корни их лежат, вероятно, гораздо глубже.




<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 4466

X