Глава 11. Убийство Столыпина в Киеве

Сразу же начались приготовления к моему отъезду. В таком состоянии здоровья было очень трудно перенести дорогу. К несчастью, мой муж не мог сопровождать меня из-за своих служебных обязанностей, но обещал приехать к нам через две недели. Я взяла с собой дочь, ее няню (мисс Вайз) и свою служанку. До нашего приезда в Варшаву за мной ухаживала сестра милосердия из Красного Креста, а остальную часть пути за мной преданно ухаживала Нанни. Каждый толчок и каждое сотрясение поезда вызывали у меня мучительную боль, и все-таки я была очень рада уехать из Ташкента.

Наконец, мы приехали в Берлин, но ночью у меня случился острый приступ, и всем показалось, что я умираю. Рано утром пришли профессора Оппенгейм и Боас, чтобы посмотреть меня, и меня тут же перевезли в клинику профессора Боаса, где за мной изумительно ухаживали. Два дня спустя я полностью ослепла, но благодаря неослабному вниманию обоих профессоров вскоре зрение вернулось.

Шел сентябрь 1911 года. Чувствуя себя немного лучше, я разговаривала с медсестрой, когда вдруг услышала хриплые крики мальчишек-газетчиков: «Смертельное нападение на Столыпина в Киеве!» Меня это жутко потрясло, так как я знала, что там была и императорская семья, и я упросила сестру пойти и купить мне газету. И когда та принесла ее, попросила ее сразу же прочесть мне это сообщение. Там было лишь короткое извещение, в котором говорилось, что какой-то человек стрелял в премьера в театре в Киеве в присутствии императора и великих княжон. Хотя Столыпин и находится в критическом состоянии, все еще есть надежда спасти его.

И я воскликнула: «Бедный император! Ведь ему прибавилось хлопот. Напали на самого верного и преданного подданного! Какое горе!»

Сестра заметила, что в соседней палате находится одна пожилая пара, приехавшая из Киева. Старая женщина только что перенесла тяжелую операцию и все еще была слаба. Она также услышала новость, о которой кричали на улице, и упросила сестру прочитать ей газету, так как сама жила в этом городе. Она с большим интересом выслушала сообщение, потому что в тайной полиции служил ее сын, и, возможно, он ей опишет происшедшее во всех деталях.

Очень рано утром, когда сестра отправилась за моим завтраком, кто-то без стука вошел в мою палату и упал в кресло, всхлипывая и стеная: «У меня больше нет сына! У меня нет сына! Какой позор! Почему я не умерла?»

Я так перепугалась, не понимая, кто это передо мной, что потеряла сознание. Сестра, услышав издали эти безумные крики, бросилась в комнату, чтобы разобраться, в чем дело. Она знала, что мне нельзя волноваться, и боялась осложнений. С большим трудом эту бедную женщину вывели из моей комнаты. Она вся тряслась и, пока ее вели, еле могла передвигаться.

Когда сестра вернулась, я спросила ее: «Что стряслось? Какое несчастье случилось с этой бедной старухой?» И сестра ответила: «Ее сын – презренный убийца русского премьер-министра». Я ей возразила: «Как это так? Вам она вчера сказала, что он служит в тайной полиции. Его имя открыто напечатано в газете, Багров (правильно Богров. – Пер.) – такое же, как и у старой дамы. Будьте добры, принесите мне эту газету и прочтите все до деталей».

Там сообщалось, что попытка покушения совершена человеком по имени Багров. В полиции ему очень доверяли, поскольку считали его абсолютно надежным, и его специально назначили охранять премьера, потому что ходили слухи, что на его имя приходят анонимные письма с угрозами. Убийство произошло в театре. Премьер занимал третье место в первом ряду, прямо под императорской ложей. Багров сидел на следующем ряду как раз за его спиной, откуда мог следить за каждым движением министра. В перерыве между актами он подошел к Столыпину, который смотрел в зал. Багров подошел очень близко и несколько раз выстрелил в упор. Одна пуля попала в печень премьера, другая отскочила и попала в кого-то из оркестра, тяжело ранив музыканта, а третья просвистела мимо одной из великих княжон, которая громко вскрикнула. Она так перепугалась за императора, своего отца!

Во время поднявшейся суматохи Багров весьма спокойно вышел в коридор, и ни у кого бы не возникло ни малейшего подозрения в том, что это он совершил это подлое деяние, если бы его не выдал револьвер. Он прятал его под программкой, но, к несчастью для него, оружие все еще дымилось. Стоявший рядом с ним полковник Шереметьев увидел дым и немедленно обратил на него внимание. С огромным трудом другим офицерам полиции удалось помешать толпе линчевать его. Одна дама бросилась на Багрова и стала колотить его по лицу театральным биноклем. Столыпина вынесли в фойе, и его первые слова, когда он пришел в себя, были: «Что с императором?» И когда ему сказали, что его величество спасся, Столыпин перекрестился и воскликнул: «Слава богу!»

Переживания из-за трагической новости резко ухудшили мое состояние, и врачи запретили мне слушать дальнейшие сообщения, опасаясь, что это приведет к новому рецидиву. В тот же самый вечер родители убийцы Столыпина покинули эту частную лечебницу. Там было слишком много русских пациентов, и они боялись, что подвергнутся оскорблениям или в любом случае наслушаются неприятных высказываний. Потом мы услышали, что от полученных ран Столыпин скончался. Он был в первую очередь патриотом, настоящим русским человеком в лучшем смысле этого слова, преданным своему императору, своей стране и своему долгу. Его единственной мыслью было разделить с императором трудную задачу и облегчить ему бремя огромной ответственности. Его сердцу было дорого и поглощало всю его энергию благополучие России и его народа. Он был человеком широкого ума и очень высокой интеллигентности – тем, кого почти невозможно заменить. Он был ярым сторонником фермерской системы раздела земли на мелкие участки, так чтобы каждый крестьянин имел свою небольшую собственность.

К несчастью, его смерть поставила крест на всех этих возвышенных планах, и от его проектов пришлось отказаться. Он был похоронен в одном из монастырей в Киеве. Так ушел один из величайших государственных деятелей и патриотов России. Если б он жил, он бы всеми силами, имевшимися в его власти, постарался бы избежать революции. Он бы не оказался в числе тех, кто сказал императору: «Не отречется ли ваше величество во благо страны?»

Вскоре мой муж приехал в Берлин и снял меблированную квартиру, в которую меня перевезли. Зрение мое все еще оставалось очень слабым, но я наконец-то оставила позади свои страхи. Доктора все еще за мной ухаживали, и меня подвергли специальным «электрическим» процедурам. Меня беспокоила мысль о том, что придется возвращаться в Ташкент, от которого у меня остались такие неприятные воспоминания и где я так серьезно заболела.

Видя, что мой муж вполне серьезно собирается возвращаться в Ташкент и продолжать службу с генералом Самсоновым, я ухватилась за неожиданно пришедшую мне в голову мысль написать генерал-адъютанту Иванову, командующему войсками Киевского округа. Я помнила, что он говорил мне в прошлом году в Санкт-Петербурге. Перед нашим отъездом в Ташкент генерал выразил сожаление, что мой муж, служивший под его началом в Японскую войну, не пришел к нему. «Для меня было бы огромным удовольствием иметь его в своем штабе, – заявил он, а потом добавил: Зачем ехать в Туркестан? Там же самый нездоровый климат на земле!» На это мой муж ответил: «В каком смысле нездоровый, ваше превосходительство? Да, там жарко, но это как раз тот теплый климат, какой я ищу для своего ревматизма. И потом, уже слишком поздно – я уже назначен к генералу Самсонову».

Со своей стороны, мне генерал Иванов представлялся очень симпатичным и по характеру прямым человеком, а перспектива нашего отъезда глубоко огорчала меня, потому что город Киев был, по всем рассказам, очаровательным местом с мягким континентальным климатом. У родителей моего мужа на юге России была всякого рода собственность. К тому же, поскольку семейной традицией было проводить лето в деревне, нам было бы нетрудно приехать к ним Кроме того, Киев много ближе к Санкт-Петербургу, чем азиатский город Ташкент. Генерал Иванов даже говорил, что если когда-нибудь моему мужу захочется сменить место службы или если климат Ташкента ему не подойдет, то он должен написать генералу, а тот всегда будет рад иметь нас поблизости от себя.

Итак, я решила написать и все объяснить генералу Иванову, не вводя своего мужа в курс дела, рассказать генералу, что мне отвратительна идея возвращения назад в Ташкент, особенно после такой тяжелой болезни, пожаловаться, какой примитивной и однообразной была там жизнь. Поступая так без ведома мужа, я, конечно, рисковала, но я опасалась, как бы он, узнав, чем я занимаюсь, не начал ставить палки в колеса.

Месяц погодя пришел ответ от генерала Иванова, ожидаемый мною с таким нетерпением, но он был адресован моему мужу. Тот был весьма удивлен. «Только подумать, – сказал он, – генерал Иванов предлагает мне место в своем штабе и говорит, что уже получил разрешение императора на мой перевод. Он переговорил об этом с моим отцом, и старик был очень доволен ввиду состояния своего здоровья тому, что я могу быть где-то поблизости от него».

Волей-неволей мне пришлось очистить душу перед мужем, который был немного раздражен тем, что я предприняла меры, не посоветовавшись с ним. Он никогда не одобрял моего вмешательства в служебные дела без его ведома. Но, учитывая мое состояние здоровья, он избавил меня от сцены гнева и решил согласиться с новым назначением. Благодаря основательному курсу лечения, который я проходила в Берлине, мое здоровье продолжало улучшаться.

Через два дня мы уехали, направившись сначала в Санкт-Петербург, а оттуда – в Ташкент, потому что там надо было закончить дела и организовать отправку всех наших вещей в Киев, на новое место службы. Я все еще далеко не восстановила свои силы и часто испытывала приступы головокружения, из-за чего рядом со мной, когда я выходила куда-нибудь, всегда должен был кто-то находиться. За день до назначенного мною срока отъезда из Германии я пошла вместе с мисс Вайз, няней моей дочери, купить подарки друзьям и родственникам в России. Когда мы подошли к Вильгельмштрассе, мисс Вайз зашла в магазин купить что-то для моей дочери, а я, чтобы сэкономить время, стала переходить дорогу, направляясь в другой магазин. Как я уже упоминала, я все еще ощущала слабость, и в приступе внезапного головокружения я поскользнулась на грязной дороге и посреди нее потеряла сознание. Но перед этим я безуспешно пыталась устоять на ногах.

Когда пришла в себя, я ощутила острую боль в ноге и увидела, что лежу на матрасе посреди дороги, окруженная незнакомыми лицами. Кто-то сказал, что меня собираются отвезти в ближайшую станцию скорой помощи, когда, к огромному счастью, меня узнал один из продавцов магазина, куда я направлялась, и вмешался в разговор, сообщив, что я – княгиня Барятинская. Потом он побежал к телефону, чтобы позвонить моему мужу, и на его звонок ответила моя маленькая дочь. Совершенно расстроившись, она бросилась в комнату моего супруга, чтобы сообщить ему эту горестную весть. Тот сразу же сделал все необходимые приготовления для доставки меня домой, и вот тогда я поняла, что боль, которую я почувствовала, придя в сознание, была вызвана тем, что, упав на скользкой дороге, я сломала ногу. Толи сразу же вызвал отличного врача, который наложил гипс. Но конечно, это происшествие спутало все наши планы и не позволило отбыть на следующий день.

Что до мисс Вайз, то она, выйдя из магазина и увидев посреди дороги толпу, ни на миг не допускала, что в ее центре могла находиться я. И, считая, что я уехала домой на такси, нисколько не переживала за меня. И только когда она вернулась домой, там, к своему огромному горю, узнала о том, что произошло.

Прошло какое-то время до того, как мы, наконец смогли отправиться в Санкт-Петербург, где мой муж немедленно получил аудиенцию у императора, который говорил ему о генерале Иванове в очень похвальном тоне. Мой муж серьезно беспокоился о том, как объявить генералу Самсонову о своем внезапном отъезде, но у него был великолепный предлог в свою поддержку – мое состояние здоровья. Через несколько дней мы уехали в Ташкент. И генерал, и его жена были к нам очень любезны, и Самсонов не питал никакого недовольства по отношению к моему мужу за то, что тот покидает Туркестан, хорошо понимая, что мое здоровье имеет самое важное значение. Мы расстались самыми лучшими друзьями, и они проводили нас до станции. Также проводить нас пришли и многие другие, среди которых было несколько самых настоящих друзей, потому что дружеские связи легче завязываются в местах, где общество недостаточно культурное. Многие из тех, с кем мы были близко знакомы, были печальны и унылы, потому что наш дом был единственным частным домом, где вообще можно было отдохнуть.

Был май 1912 года, когда мы выехали в деревню Ивановское Курской губернии – нам нужно было оставить дочь на попечение родителей мужа, – а оттуда направились в Киев, чтобы подыскать жилье, как нас информировали, задача очень сложная для этого города.

Перед тем как продолжить историю, мне хотелось бы совершить небольшое отступление и кое-что рассказать о нашем имении в Курской губернии[19]. Это было родовое имение и по наследству из поколения в поколение переходило к старшему в семье сыну. Мой свекор унаследовал его от своего двоюродного брата, князя Барятинского, чей единственный сын умер очень молодым. Это было огромное имение, охватывающее около 60 000 десятин, или 600 квадратных километров. Это было, по сути, небольшое королевство и датировалось временами правления Екатерины II, но в те времена это был огромный невозделанный кусок земли.

Одна ночь на поезде – и мы сошли на какой-то маленькой захолустной станции, от которой еще проехали шестнадцать километров до имения. Дорога, часто непроезжая, шла через кукурузные и свекловичные поля, потому что основные культуры здесь – сахароносы, и сахар вырабатывали несколько тут же вблизи расположенных заводов. Весьма однообразным, если не сказать монотонным, был этот русский сельский пейзаж, и мы были буквально ошеломлены, когда в поле зрения появился прекрасный замок, расположенный в обширном парке, и мы вдруг попали в царство высокоразвитой цивилизации.

Один из предков Барятинских, прирожденный инженер и архитектор, построил этот дом и разбил огромный парк, пересекаемый величественными аллеями, усаженными различными породами деревьев. Парк был в самом деле восхитительным и содержался с исключительной тщательностью. Дорожки и подъездные аллеи, покрытые золотистой галькой, и низко подстриженные лужайки придавали всему этому атмосферу свежести и порядка. Каждое утро вскоре после восхода солнца можно было увидеть крестьян и крестьянок, одетых в живописные костюмы, занятых чисткой и поливом растений, приведением в порядок дорожек и лужаек, они следили, чтобы ни один увядший лист не омрачил чистоты этих великолепных аллей.

Посреди парка было большое озеро с двумя маленькими островами, на одном из которых располагался небольшой греческий храм, а на другом была построена протестантская церковь, потому что бабушка моего свекра была этой веры. Прекрасная аллея, по бокам которой стояли статуи – копии античных скульптур, вела из замка к озеру, где танцевали на якорях небольшие лодочки.

Парк прилегал к величественному дубовому лесу, который был его продолжением В лесу находили приют многочисленные олени, которые не боялись забредать в парк. Можно было видеть этих изящных созданий, грациозно скачущих в кустарниковых зарослях и заходящих за своей едой под навесы, специально для этой цели построенные, а также служащие укрытием от снега в морозные зимние дни. Время от времени, когда количество самцов выходило за допустимые пределы, устраивалась охота; олени, которых в других обстоятельствах можно было бы приручить, оставались дикими и пугливыми, поэтому охота на них была очень трудным делом, ибо общеизвестна удивительная энергия оленей.

В начале XIX века здание было полностью переделано и реконструировано в стиле ампир в духе эпохи Первой Империи. Планы строительства были составлены знаменитым итальянским архитектором Растрелли, тем самым, который занимался Зимним дворцом в Санкт-Петербурге. Здание было очень внушительных размеров, с двумя крыльями, содержащими большое количество комнат, которых фактически было более двухсот. Паркетные полы (которые, кстати, демонстрировали мозаичную кладку отменного качества), двери и очень много внутренней деревянной отделки были выполнены крестьянами из этой деревни.

Сам дом был подлинным музеем драгоценных вещей: картин, бронзы, скульптуры, мебели и фарфора. Одна комната была декорирована гобеленами знаменитого французского художника Буше. Они были несколько вольными по сюжету, но полными изящества. Не знаю почему, но еще с незапамятных дней существовал обычай держать эту комнату для архиереев, которые останавливались во дворце, так что она стала известной под названием Архиерейской комнаты. И, к нашему великому изумлению, перед приездом одного из этих прославленных посетителей гобелены повернули лицом к стене, чтобы не шокировать владыку или не мешать спокойствию его сна.

Здесь можно было заниматься изучением живописи и наслаждаться картинами великих итальянских мастеров всех школ. В Ивановском находился большой семейный портрет княгини Екатерины Барятинской, урожденной принцессы Шлезвиг-Голыптейнской, работы Анжелики Кауфман, швейцарской художницы XVIII века, репродукции которой, разбросанные по всему миру, так хорошо известны. О самой княгине говорили, что у нее был столь жестокий нрав, что, когда ее управляющему сообщили о ее кончине, бедняга умер на месте от радости!

Среди самых замечательных предметов находился бесценный бронзовый столик работы Гутьере, знаменитого резчика XVIII века, и туалетный сервиз севрского фарфора, подаренный Марией-Антуанеттой, а также ее портрет, подаренный ею самой князю Ивану Барятинскому, когда тот был послом России при французском дворе, с надписью: «Мария-Антуанетта – князю Барятинскому». Еще на одном портрете королева изображена в зловещей тюрьме Тампль с головой, накрытой небольшим черным кружевным колпаком. В одном из залов для приемов находился большой портрет императрицы Екатерины II, написанный знаменитым художником Лампи, на котором она изображена с орденской лентой Святого Георгия. Наша картина считается оригиналом, а все остальные существующие экземпляры – не что иное, как ее копии. В том же зале были великолепные портреты всех императоров и членов императорской семьи. Увы! Все было разграблено или уничтожено в дни революции.

Была часовня в стиле Людовика XIV, а под ней находился наш семейный склеп. Две прекрасные комнаты были отведены под исторический музей, иллюстрирующий жизнь и достижения фельдмаршала князя Барятинского, завоевателя Кавказа, а позднее наместника на Кавказе. Среди других реликвий был его гороскоп, написанный на пергаменте, который ему кто-то составил во время его крещения. В нем была верно предсказана его последующая слава.

Не могу обойти вниманием то, что Ивановское принимало многих императорских особ. Императрица Екатерина II останавливалась на пути в недавно завоеванный Крым. Император Александр I был здесь по дороге в Таганрог вместе с императрицей Елизаветой Алексеевной. Можно вспомнить, что, когда он умер в 1825 году во время своего путешествия, повсюду говорилось, что тело, заключенное в гроб, было не его, а сам он ушел и странствует по Сибири. Когда императрица Елизавета вернулась в Ивановское, она ничего не рассказывала об обстоятельствах его кончины. Ивановское также почтили своими визитами императоры Александр II и Александр III, который, будучи наследником престола, присутствовал на похоронах фельдмаршала князя Барятинского. Там же находилась мраморная табличка в память визитов всех этих высоких гостей.

Еще одно воспоминание о Ивановском – знаменитый Мазепа, чей лагерь располагался в имении. Одна из деревень носит имя Мазеповка.

После короткого визита в это очаровательное место мы с мужем отправились в Киев. Генерал Иванов заехал к нам в гостиницу сразу же в день нашего приезда. Он был таким симпатичным, таким любезным человеком, но в то же время прославленным воином. Мое сердце тут же почувствовало влечение к нему.

После нескольких дней поиска подходящего для нас жилья, когда нам пришлось обшарить весь город, мы решили снять квартиру в доме, построенном на американский лад, – огромной башне на 1500 жителей. Здание имело девять этажей, а с крыши, оборудованной прогулочной площадкой, открывался великолепный вид на Киев. Этому дому, как мы позднее увидим, было суждено сыграть большую роль во время обстрела города большевиками.

Мне Киев показался очень живописным. Это была столица Малороссии, которая сама по себе весьма живописна. Город строился на склонах достаточно высоких холмов, ограниченных рекой Днепр, а когда река разливалась в паводок в начале весны, вид был вообще уникальный. Поскольку я никогда раньше не бывала в Киеве, то с величайшим интересом изучала его осенью, когда мы устроились в своем новом жилье. Знаменитая Киево-Печерская лавра чрезвычайно богата разнообразием стилей и святых икон. Софийский собор с его древними стенами, покрытыми мозаикой, относящейся еще к временам языческой Руси, был великолепен, и я была полна изумления при виде многих его красот. Есть что-то трогательное в этих древних церквях с их «тусклым религиозным светом», что предрасполагает к молитве перед мощами святых, чьи кости покоятся в их сводчатых склепах.

Осенью 1912 года наш обожаемый наследник престола тяжело заболел, и молитвы об его выздоровлении читались во всех церквах, где народ собирался толпами, и было видно, с каким истинным пылом люди молились о его исцелении. Это великое ходатайство сводило вместе все слои общества, потому что всеми владела одна мысль, одно желание – чтобы Господь избавил императора от его венценосной скорби. В то время я была убеждена в преданности народа своему монарху.

Несчастье случилось, когда государь вместе с семьей находился в районе Варшавы, отдыхая в охотничьих угодьях. Болезнь его наследника внезапно приняла тяжелую форму – любая беспечность приводила к жуткому кровотечению, а боли могли легко, учитывая его слабое здоровье, привести к смерти. В семье было несколько случаев заболевания этой болезнью. Например, брат императрицы, который умер в детстве, и ее племянник, сын принца Генриха Прусского, также страдали этим недугом. Но, самое главное, это были, к счастью, очень редкие случаи, а в медицинской истории был известен лишь двадцать один их аналог.

Кое-кто из тех, кто составлял ближайшее окружение императора, рассказывали нам впоследствии, что тогда их величества пережили дни ужасных страданий. Оставалась лишь очень слабая надежда, и император с императрицей готовились к худшему. Императора часто можно было видеть в слезах, против его воли они капали, а его подпись на государственных документах иногда выходила размазанной, и бумага по этой же причине бывала влажной – ибо его величество исполнял свои обязанности несмотря ни на что. Наконец, в Киев пришла добрая весть, и тогда в знак благодарности был проведен благодарственный молебен в честь исцеления нежно любимого наследника. Мы послали императору телеграмму с выражением нашей глубокой преданности, и в полученном сердечном ответе просматривалась между строк его безмерная радость.

Мой муж был очень занят при штабе генерала Иванова, который был командиром исключительных способностей, а войска под его началом отличались идеальной дисциплиной. У него был простой характер, яркий интеллект и самое невероятное добродушие. И его просто обожали в Киеве, где называли Дедушкой. Обладая худощавой фигурой, лицом русского крестьянина и длинной белой бородой, он всегда говорил о себе: «Я – русский крестьянин». Но он был и воином великой доблести, преданным императору и своей стране. Ныне он уже ушел от нас, но я всегда буду хранить в памяти нежные и благодарные воспоминания о нем.

Моему мужу приходилось каждый месяц уезжать из Киева в Царское Село с докладом императору, иногда я сопровождала его, чтобы повидать в Санкт-Петербурге его родителей. Этим докладам придавалось большое значение, и, хотя меня не посвящали в вопросы политики, я часто слышала разговоры о явной враждебности со стороны Австрии, с которой мы граничили в Галиции, и в это же время о широком народном движении, возглавляемом неким профессором Грушевским, который вел в Малороссии активную пропаганду.

Эти доклады готовились капитаном штаба генерала Иванова по имени Духонин – исключительно интеллигентным и образованным человеком, отличным воином и потрясающим работником. Он был великим патриотом и пытался спасти положение в России во время революции, когда и встретил свою смерть при весьма мучительных обстоятельствах, о которых я напишу в последующей части. Однажды, читая эти доклады, император сказал моему мужу: «Это ты писал, Толи? Они написаны великолепным слогом, и их очень легко читать». Мой муж ответил, что он на самом деле собирал материал, но сам доклад был написан капитаном Духониным. И император с присущей ему безграничной добротой написал на одном из докладов: «Благодарю капитана Духонина за его великолепную работу» – и подписался. Когда капитан Духонин узнал от моего мужа о своем успехе, он пришел в такой восторг и был так переполнен радостью, что не смог произнести ни слова. На следующую Пасху он получил орден, и это стало первым шагом в его блестящей военной карьере.

Когда мой муж доставил императору доклад в последний раз, он сказал его величеству, как сожалеет, что впредь не будет иметь возможности столь часто его видеть, поскольку его доклады на данный момент прекращаются. Император загадочно ответил: «Напротив, Толи, я буду видеть тебя чаще, чем прежде!»

Спустя несколько недель, 6 мая 1913 года, в день рождения императора, мой муж был назначен флигель-адъютантом его величества во второй раз. Той ночью от моей золовки пришла срочная телеграмма с этой доброй вестью. Она услышала об этом совершенно случайно. Сын старого слуги родителей моего мужа дежурил в Генеральном штабе и только что принесли распечатать императорский указ по случаю его праздника, потому что существовал обычай в день рождения императора производить повышение по службе или присваивать звания. И там он увидел имя моего мужа и тут же поспешил к родителям супруга. Встретившись с моей золовкой, он передал ей эту хорошую новость.

Когда принесли телеграмму, я разбудила Толи. Не открывая ее, я сразу поняла, что связано с загадочными словами императора. Кроме того, на телеграмме стояла пометка «Срочно», то есть доставить во внеурочное время. Несмотря на крайне неудобное время, мы отпраздновали это событие шампанским и были очень счастливы.

На следующий день очень ранним утром мой муж сообщил эту новость по секрету генералу Иванову, и генерал тут же принес ему золотые императорские вензели, так как сам был генерал-адъютантом и, как и мой муж, носил форму сибирских стрелков, так что Толи мог прикрепить их к своим погонам, а также золотые аксельбанты. Но так как к одиннадцати часам официальная телеграмма все еще не пришла, моему мужу пришлось отправиться в собор, где служился торжественный молебен в честь дня рождения императора, без знака отличия флигель-адъютанта.

Мы дожидались до часу дня, и муж стал уже подумывать о том, чтобы идти на обед у генерала Трепова, как кто-то позвонил по телефону и сообщил, что из Санкт-Петербурга пришла служебная телеграмма, в которой говорится, что в честь дня рождения императора митрополит Киевский получил высшую жалуемую награду – орден Святого Андрея и что полковник князь Барятинский произведен во флигель-адъютанты его величества. Только мой муж уехал на торжественный обед, как потоком хлынули телеграммы.

Через несколько дней после этого император поехал в Берлин, чтобы присутствовать на свадьбе единственной дочери германского императора Виктории Луизы и молодого принца Эрнеста Кумберлендского, впоследствии ставшего герцогом Брунсвик. Царь приехал с великолепными подарками для невесты, и в то время превалировало самое лучшее взаимопонимание. Было много веселья, а нашего государя, где бы он ни появился, восторженно приветствовали. Оба императора расстались в самом дружеском настроении. На свадьбе присутствовали и король Англии с королевой.

Когда мой муж сразу же после возвращения императора из Берлина предстал перед его величеством, он спросил, доволен ли император своей поездкой, на что его величество ответил: «Я весьма удовлетворен. Надо признаться, император Вильгельм все организовал самым наилучшим образом». Кто бы мог тогда подумать, что чуть более чем через год разразится самая ужасная в истории война между странами-соседями, чьи монархи были связаны родственными узами, и, самое главное, после такой сердечной семейной встречи? Наш дорогой император, такой великодушный, такой возвышенно щедрый, был далек от какой-либо мысли о том, чтобы воевать, – ведь это он был инициатором первой мирной конференции и основателем Международного суда в Гааге. Его единственной мыслью было процветание России и благополучие его подданных. И нужно винить не его, а тех, кто не понял исключительную душу и благородных стремлений императора и не сумел поддержать его в решении этой тяжелой, более того, требующей сверхчеловеческих сил задачи.

Тогда же, в 1913 году, состоялись празднования по случаю трехсотлетия династии Романовых. Их величества совершили достаточно долгое путешествие по Волге до Костромы, колыбели семьи Романовых. Мой муж присоединился к свите в Москве и лично прислуживал императору в торжественный день трехсотлетней годовщины восхождения на трон первого царя всея Руси Михаила Федоровича Романова. В этот день их величества со всеми детьми прибыли в Москву, чтобы вписать свои имена в Золотую Книгу, которая хранилась в Доме-музее Романовых.

Когда дошла очередь подписываться до наследника, великого князя Алексея, которому тогда было девять лет, император сказал ему: «Пиши разборчиво, не делай помарок».

А потом, посмотрев на моего мужа, добавил: «Он может писать очень хорошо, если захочет». Но едва его величество закончил эту фразу, как появилась клякса – возможно, из-за стремления мальчика сделать лучше. Бедный мальчик заметно расстроился из-за этого и, подняв глаза на императора, сказал по-английски: «Я старался как лучше». Император, вместо того чтобы показать какое-либо раздражение, не смог удержаться от улыбки и сжал ему руку. Где сейчас эта Золотая Книга? Если она все еще существует, то эта замаранная страница – страница истории!

Празднования в честь исторической годовщины длились несколько дней, но прошли без каких-либо заслуживающих внимания происшествий. Москва стала городом гостеприимства и возрадовалась, когда в ее древних стенах оказались монархи. К сожалению, я не была в состоянии сопровождать мужа в Москву, поскольку всю зиму себя чувствовала очень плохо, а теперь проходила курс лечения в Карлсбаде.

Вернувшись домой, я узнала, что во время моего отсутствия все металлические сундуки были вскрыты и полностью опустошены! Сразу же сообщили в полицию, и после двух дней поисков вор был арестован и помещен под стражу. Кое-что из серебра уже было продано, но, к счастью, большая часть всего была отдана в залог, и мы смогли постепенно вернуть все это, за исключением некоторых вещей, которые исчезли навсегда.

Осенью в Ивановском мы отмечали пятидесятую годовщину военной службы моего свекра. Ему тогда было семьдесят пять лет, и он был очень болен, прикован параличом к своему креслу. Император в знак признания заслуг своего старого и верного офицера в тот день назначил его почетным полковником 5-й роты стрелков императорской фамилии – полка, среди офицеров которого были сам император и великие князья. Император послал ему телеграмму с сообщением об этом назначении, сформулированном в самых теплых словах. Еще одна телеграмма пришла от вдовствующей императрицы, и тоже очень любезная. На следующее утро прибыли депутации – первая от полка, далее – от 5-й роты с их поздравлениями, а потом приехал генерал Иванов со своими поздравлениями.

В нашей семейной часовне отслужили торжественный молебен, а позже был устроен обед для многих правительственных чиновников, включая курского губернатора, и многочисленных родственников и соседей. Я хорошо помню изумительный старый саксонский обеденный сервиз на столе. Все были очень счастливы и веселы. В те дни в самом деле мысли о войне были очень далеки.

Мой старый свекор и моя дорогая свекровь были очень горды этим юбилеем. В тот день было сделано несколько фотографий, в том числе и групповая со всеми присутствовавшими офицерами, а также мой свекор был запечатлен в одной группе с представителями 5-й роты.

Мы не могли долго задерживаться в Ивановском, так как мужу надо было спешить в Киев для участия в церемонии открытия памятника Столыпину, как помните, убитому в Киеве два года назад. Там должны были присутствовать вдова и дети Столыпина, а также все имперские министры. Поэтому мы возвратились в Киев и присутствовали на обедах, которые давались генерал-губернатором, и на открытии памятника. Последнему суждено было оказаться уничтоженным большевиками, когда они правили в Киеве.

После столыпинских церемоний пришла пора самых первых в Киеве Олимпийских игр, проводившихся под патронажем великого князя Дмитрия Павловича, который сам на них присутствовал. Публика являлась очень прилично одетой, но сами Игры оказались весьма примитивными, а теннисные корты были чересчур мягкими для игры.

После этого мы вернулись в Ивановское, где я с дочерью оставалась до конца осени, пока муж ездил в Крым для несения своих обязанностей при императоре. В то время Крым был фешенебельным морским курортом России, где у всех великих князей были свои виллы. У императора было имение Ливадия возле Ялты, где он построил новый дворец, который посещал каждую осень вместе со своей семьей. Ему там очень нравилось, так как он всегда любил спокойную жизнь и этот приятный климат. Он гулял часами. Однажды он отправился в дальнюю прогулку в солдатской форме с полным походным вещевым мешком, чтобы испытать, как тяжел груз, который приходится носить его солдатам.

Муж рассказывал мне по возвращении, что среди отдыхавших той осенью в Крыму было много разговоров о странной гипнотической силе, которую Распутин обрел над императрицей, и о том, как глубоко она верит в его божественное предназначение. Несомненно, в ее сильной привязанности к мнимому чудотворцу сыграла роль тревога за здоровье ее сына, и всем было очень жаль государыню.

Родители моего мужа также ездили в Крым, где у них было прекрасное имение, называвшееся Селбилар (Три кипариса), возле Ялты, в котором был построен из гранита чудесный дом. Их императорские величества нанесли туда несколько визитов как с детьми, так и без них. В первом случае, когда приезжали император и императрица, произошел забавный инцидент. Старая экономка, очень тучная женщина, заметила, что к усадьбе подъезжает императорская коляска, и бросилась в дом, запыхавшись и чуть не обезумев от волнения, и закричала: «Их величества! Их величества!» Она больше ничего не могла произнести. Император, приехав, от души повеселился.

14 ноября, в день рождения вдовствующей императрицы, моя свекровь стала статс-дамой обеих императриц Это была очень большая честь, потому что во всей России было лишь несколько статс-дам, и они были облечены правом носить на левом плече два портрета в эмали обеих императриц, украшенные алмазами, во всех случаях, когда прислуживали императрицам, и во все праздничные дни.

Оставаясь с дочерью в Ивановском, мы однажды гуляли по парку, совсем рядом с домом, когда она вдруг воскликнула: «Что за смешная собачка! Все другие собаки ее боятся». Это был волчонок, который забрел на территорию усадьбы.

На Рождество 1913 года, когда весь Киев затих, мы поехали к родителям мужа в Санкт-Петербург. Там муж узнал, что военный министр Сухомлинов не пожелал дать ему полк, хотя его служебный стаж вполне давал ему на это право. Генерал Иванов получил письмо от министра, полное глупых вымыслов. В конце концов мой муж рассказал об этом царю, на что его величество сказал: «Но Сухомлинов такой милый человек! Он никогда бы такого не сделал!» Однако его величеству пришлось принять меры, потому что, когда Сухомлинов приехал весной в Киев с различными командирами, чтобы принять участие в Кригшпильских маневрах, военный министр заметно изменил свое отношение и был любезен к нам Он сказал моему мужу: «Я слышал, вы скоро собираетесь в Санкт-Петербург». Было ли это намеком на назначение в гвардейский полк? Собственно говоря, мой муж намеревался поехать по причине нездоровья его отца. Mais l'homme propose, Dieu dispose.[20]

Мы устроили в Киеве большой обед, на котором присутствовали все командиры. Мысли о войне по-прежнему были далеки, даже на этом собрании военных людей. Генерал Сухомлинов был в этой компании и выглядел весьма оптимистичным. «Россия так велика и так могущественна, – говорил он, – что никто нас не тронет. И, кроме того, мы вполне готовы».



<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 5244

X