Глава 1. Молодой человек с револьвером
   Известно, что правительство создавалось императором, изменить его мог только император, и правительство, сколько бы ни критиковали его, продолжало работать… В «Петербургских очерках» князя Петра Долгорукова есть язвительное описание тогдашнего правительства и как оно принимало свои решения: в правительстве Александра Второго непременно были «стародуры», такие как Орлов, Панин, Нессельроде, династия Адлербергов, отец и сын, граф Ланской, и молодые реформаторы, осуждавшие авторитарные принципы правления Николая Первого, такие как великий князь Константин Николаевич, Головнин, Дмитрий и Николай Милютины, князь Горчаков, бывало так – в ходе борьбы за министерское место Константин Николаевич предлагал одного, а назначали совсем другого… «Теперь великий князь имеет в виду: Панина заменить князем Оболенским; Анненкова заменить Татариновым; князя Василия Долгорукова кем-нибудь из своих моряков; Николая Алексеевича Милютина сделать министром внутренних дел, а Валуева посадить на место Прянишникова; князя Барятинского на Кавказе заменить графом Муравьевым-Амурским. Когда все это будет совершено, тогда останется великому князю докончить свое дело и исполнить свое давнее желание, заменив князя Горчакова князем Лобановым, нынешним посланником в Константинополе.
   Теперь необходимо рассказать вам положение и взаимные отношения в настоящую минуту наших главных деятелей, наших государственных кашеваров.
   Государь, как вам известно, добрый человек и желает добра, но трудно встретить подобное совершенное непонимание дел и совершенное незнание людей. Когда он в 1857 году приступил к освобождению крестьян, то сказал одному из приближенных к нему лиц: «В шесть месяцев все будет кончено, и все пойдет прекрасно!» Теперь он продолжает проявлять подобную же наивность в государственных делах. Ему страстно хочется, чтобы о его либерализме писали, кричали, а самодержавной власти из рук выпускать не хочет. Он желает, чтобы в журналах и книгах его расхваливали, а между тем боится гласности и об отменении цензуры слышать не хочет. Желает, чтобы повторяли, что он второй Петр I, а между тем умных людей не только не отыскивает, подобно Петру I, но еще не любит их и боится: ему с умными людьми неловко. Наконец, он вполне убежден, что стоит ему что-нибудь приказать, чтобы это было тотчас исполнено; что стоит ему подписать указ, чтобы указ был исполняем. Нигде в мире не найдешь Совета министров, составленного подобно петербургскому, между этими господами, которые вместе сидят, вместе рассуждают и должны бы управлять вместе, сообща, между этими господами не только различие совершенное, но и противоречие во взглядах: точно лебедь, рак и щука крыловской басни. Государь этого никак и понять не может». Эти мысли П. Долгорукова опубликованы в его журнале «Правдивый» 27 марта 1862 года, но об этом же можно было сказать и в последующие годы… Хотел назначить Николая Милютина, а назначили Петра Валуева, хотел добиться одного, а получилось совсем другое. Вот эта нерешительность, двоякая внутренняя и внешняя политика императора и его правительства принесла немало вреда Российскому государству.
   В начале 1864 года Дмитрий Милютин представил всеподданнейший доклад о работе Военного министерства за минувший год, успехи во всех сферах и формах были удивительные, войска формировались и отсылались в Варшаву и Вильну, формировались резервные батальоны и дивизии, оснащались новым оружием, закупались за границей и производили собственные заводы, рекрутские наборы проходили без особых затруднений. Император и все, ознакомившиеся с докладом Военного министерства, с одобрением отнеслись к действиям сотрудников Военного министерства и самого министра. «С большим любопытством и удовольствием, – писал великий князь Михаил Николаевич Дмитрию Милютину, – прочел я ваш отчет за прошлый год: честь и слава вам и подчиненным вам учреждениям за неимоверную, усиленную деятельность, выказанную в это трудное время, и что столько важных мер исполнено столь успешно и своевременно». Великая княгиня Елена Павловна (1806–1873) прочитав доклад Милютина, была просто в восторге от сделанного в Военном министерстве. Но тут опять-таки полезно вспомнить детали и подробности характера Елены Павловны, ее, может быть, излишнюю восторженность по отношению близким к себе и ее кругу лицам. А.Ф. Кони, С.В. Бахрушин, В.Ф. Садовник, Б.Н. Чичерин, А.Ф. Тютчева, А.О. Россет и другие в своих воспоминаниях Елене Павловне уделили много внимания, были и восторженные, были и критические, были и резко отрицательные. Дмитрий Милютин тоже не раз упомянет ее в своих воспоминаниях, подчеркнет дружеские с ней отношения, частенько расскажет о том, что он с семьей, когда Елена Павловна уезжала за границу то ли лечиться, то ли повидаться со своими родными, располагался в ее летних угодьях, ведь великий князь Михаил Павлович (1798–1849) отыскал ее в герцогстве Вюртембергском, звали ее принцесса Фредерика-Шарлотта-Мария; пока был жив великий князь, он не позволял ей заниматься политикой, вмешиваться в разговоры серьезных людей, но, как только она стала вдовой, тут и проявились ее недюжинные дарования, она все и обо всех знала многое, интриги, сплетни, государственные дела, ход их, обсуждения на различных этапах, кто и что сказал, предложения и возражения, а главное – она сама готова была вмешаться и подсказать, как выйти из этого критического положения, но ее никто не спрашивал… И она окружила себя молодыми и выдающимися людьми, от них она многое узнавала и через них пыталась решить какие-то серьезные вопросы. По мнению современников, она сыграла выдающуюся роль в отмене крепостного права… А через несколько лет Елена Павловна, внимательно следившая за работой Военного министерства и прочитав доклад Дмитрия Милютина, не пожалела красок, чтобы поддержать эти реформы. И некоторые боевые генералы отметили благостный дух преобразований в министерстве, солдаты и офицеры с благодарностью относятся к живой деятельности министерства.
   Но все это свое и конкретное как-то уходило на второй план, как только Дмитрий Алексеевич вспоминал дела и будни брата Николая, посланного в Польшу статс-секретарем и облеченного широкими государственными полномочиями.
   В Петербурге и других городах России горячо обсуждали недавно опубликованное Положение о земских учреждениях, в котором открыто говорилось о всесословном их характере и ограничении прав дворянства в руководящих их органах. Ни одно сословие в земских учреждениях не может быть господствующим, только выборы определят их состав. Дмитрий Алексеевич полностью поддерживал Положение, но тут же видел, что министры, и особенно Валуев, которому поручено было внедрять этот закон в жизнь, будет резко противостоять основным его положениям, а все между тем зависело от исполнения. Были и другие большие и малые дела, которые отрывали Милютина от министерства и польского вопроса, но, получая лишь мгновение от текущих дел, мысли Милютина устремлялись туда, в Польшу. Конечно, правы те, кто говорил, что Николай мало знает Польшу, мало знаком с их обрядами и языком, но он великолепно знает крестьянское дело, знает, как важно человеку быть свободным, чтобы обеспечить нормальную жизнь… А польские крестьяне давно мечтают быть свободными. Наполеон вроде бы сделал их свободными, но не дал им земли, крестьянин по-прежнему зависел от помещика…
   Во главе военно-полицейского управления был назначен генерал Трепов, человек энергичный, крутого характера и преданный самодержавию. Обновлялась и полиция, из России стали приезжать русские и становились во главе различных важных учреждений. Постепенно власть приобретала новый характер. Но выстрелы гремели, убийства продолжались… Утихли страстные разговоры в парламентах Англии и Франции в поддержку Польского восстания, а главное – утихли призывы к новой войне с Россией за освобождение Польши и полную ее назависимость.
   19 февраля 1864 года – новый этап в решении крестьянского вопроса в Польше – появился указ императора, в котором крестьяне получали землю в собственность, а помещики – выкуп за эту землю от государства.
   Николай Милютин предложил поступить так же, как генерал Трепов, и большая группа русских офицеров, прежде всего гвардейских, приехала в Польшу исполнять мирные поручения статс-секретаря Милютина. Генералы протестовали, но военный министр Милютин помогал решить все спорные вопросы, ему тоже было жалко расставаться со стоящими офицерами, но в Польше нужны были прежде всего честные и деловые люди.
   Но то, чего так опасались в правительстве, свершилось в самом начале деятельности русской администрации: главный директор Правительственной комиссии внутренних и духовных дел князь В.А. Черкасский, вступая в свою должность, произнес свою речь на русском языке, что ошеломило поляков.
   То же самое происходило и с чиновниками и офицерами, поехавшими по крестьянским селам. Николай Милютин собирал их у себя и читал «публичные лекции», как сам он называл свои долгие беседы с офицерами и чиновниками, и отправлял их на свои участки.
   В письмах брату Николай Алексеевич подробно излагал задачи «новобранцев»: комиссия должна была «объехать свои участки, ознакомиться с местными условиями, наблюсти за выборами и введением крестьянского управления, разобрать на месте важнейшие (то есть наиболее вопиющие) жалобы, а по другим собрать предварительные сведения, а уже затем, когда пополнится состав каждой комиссии, открыть окончательные действия… Цель этой административной рекогносцировки – во-первых, упрочить доверие крестьян к правительству и доказать на деле, что Высочайшие указы не останутся мертвой буквой, и, во-вторых, приучить новых наших деятелей к предстоящей каждому самостоятельной работе».
   Злобные и клеветнические выпады против комиссии в западных газетах активно продолжалась, в некоторых газетах также сообщалось, что русские чиновники проводят якобы социалистические нарушения прав собственности. Но беда шла не только от клеветнических западных газет, наместник Берг многие решения комиссии Николая Милютина не одобрял, хотя внешне поддерживал, он видел все то же нарушение прав аристократической верхушки, что и в России, и тайным образом препятствовал активным действиям членов комиссии. Внешне вроде бы все шло нормально, но Николай Милютин и князь Черкасский не раз сталкивались с упрямым немцем. Федор Берг поддержал активную переписку с Дмитрием Милютиным, в письмах он рассыпался в любезностях по адресу Николая Милютина и его комиссии, называл его «отличным сотрудником», все сотрудники польской администрации единодушно одобряют его действия. А на деле… У Федора Берга были «свои» и «чужие» поляки, к которым он не одинаково относился, а это порождало некое двуличие графа Берга.
   Николай Милютин был явно недоволен таким положением и сердито писал Дмитрию Алексеевичу в конце марта 1864 года: «Дело в том, что я уличил их в явном подлоге (искажение журнала Совета), а он (т. е. Берг) защищает их совершенно неприличным образом. Черкасскому и мне очень трудно. Совет самым наглым образом водит графа Берга за нос, а он не хочет этого понять. Сегодня, впрочем, мы объяснились, и он, кажется, совсем сдался; но коварному старику доверять нельзя. Если не пойдет на лад, то принужден буду написать подробно Государю, хотя и не хотелось бы беспокоить его здешними дрязгами».
   Но, увы, пришлось заниматься польскими «дрязгами» и императору Александру Второму. Берг и Платонов обратились к императору с ложным доносом, император выразил недовольство действиями Милютина и его комиссии. Николай Алексеевич писал Дмитрию Милютину: «Донесение Берга – чистая ложь, а между тем, не разобрав дела, мне делают почти официальное внушение (Платонов от имени императора обратился к Николаю Милютину и указал ему на торопливость в проведении реформ. – В.П.). Признаюсь, я не ожидал такой благодарности за семинедельную мучительную работу».
   Получив это письмо, Дмитрий Милютин в какой уж раз задумался о реформах Александра Второго: вроде бы все делает хорошо, принимает правильные решения, но чаще всего исполнители этих решений никуда не годятся, завистливые, тупоумные, корыстные, как их ни назовешь, все будет в лад… 25 апреля Николай Милютин в порыве ярости и несдержанности приехал к императору и тут же был им принят. Николай все объяснил, ложь Берга и Платонова доказал, император поверил, даже пошутил, что эту слабость Берга он знает давно, вместо правдивости в отчетах он дает такую заведомую ложь, что все прочитавшие его документы начинают открыто насмехаться. Знал об этом и император, но питал к нему какую-то необъяснимую веру в его надежность, отмечал его заслуги наградами, за дело и без дела. И в данном случае поддержал вроде бы и Николая, но ничуть не осудил Берга и Платонова, дескать, это деловые противоречия, которые весьма часто бывают в таких сложных делах, как в Польше. Уж слишком мягок он по своему характеру, уступчив – вместо того чтобы прекратить рознь и борьбу наместника и Николая, он лишь пожурил их. «Этим чаще всего объясняется та шаткость, которая замечалась в ведении всех реформ его блестящего царствования», – думал Дмитрий Алексеевич, подводя итоги очередного производственного конфликта между историческими деятелями.
   Истинным помощником Николаю Милютину был князь Черкасский, которого не волновали никакие интриги и тайные заговоры – устройство крестьянского быта в Польше было организовано, самоуправление входило в жизнь каждого уезда, рядовые поляки почувствовали себя свободными и в знак благодарности за эти преобразования прибыли в Петербург поблагодарить императора за оказанную милость.
   Торжественные встречи состоялись, восстание пошло на убыль.
   19 мая, во вторник, на Мытнинской площади объявили приговор Чернышевскому, семь лет каторжной работы и вечное поселение в Сибири, Сенат приговорил его к четырнадцати годам каторжных работ, но император утвердил лишь семь лет. Сводка данных о гражданской казни Чернышевского была опубликована в «Ведомостях с. – петербургской городской полиции» (1864. № 108). По мнению Дмитрия Милютина и многих его современников, в приговоре Сената не было достаточных оснований для столь тяжкого наказания. Да, Чернышевский был одним из главных сотрудников журнала «Современник», обративших внимание не только правительства, но и всего образованного общества: «В нем развивались по преимуществу материалистические и социалистические идеи, стремящиеся к отрицанию религии, нравственности и закона, так что правительство признало нужным прекратить на некоторое время издание сего журнала, а одновременно с сим открылись обстоятельства, которые указали правительству в Чернышевском одного из зловредных деятелей в отношении к государству». Чернышевский оказывал влияние на молодежь, был особенно вредным агитатором. А когда спросили, есть ли исторические документы, доказывающие его вину, оказалось, что таких документов просто нет. И тогда Сенату были представлены записки одного из сотрудников жандармского управления о литературной деятельности Чернышевского, после чего Сенат убедился: Чернышевский виновен. Но ведь все статьи были опубликованы в периодической печати, в сборниках, проверенных цензурой. Значит, виноват Валуев, министр внутренних дел, куратор цензуры? Сложные и противоречивые размышления порождал этот приговор Чернышевскому… Дмитрию Милютину было над чем подумать…
   А главное было в том, что, когда возвели на эшафот Чернышевского и читали ему приговор, к ногам осужденного был брошен букет цветов какой-то М.П. Михаэлис, ее тут же арестовали, увели в жандармерию и выслали.
   Машу Михаэлис в жандармерии спрашивали, почему она бросили букет цветов к ногам политического преступника. «Я в него влюблена», – ответила Маша. И по гостиным понеслось: «Маша Михаэлис влюблена в Чернышевского». «Это не нигилистка, – вспоминала Елена Андреевна Штакеншнейдер («горбунья с умным лицом», как сказал о ней Иван Гончаров), – это московская барышня, т. е. в ней больше сознания. Она вышла из общей колеи не во имя идей, а потому, что в ней ей было неудобно; пошлости, мерзости ее натура не хотела переносить. Смелости у нее хватило, на то она и барышня. Это одна из тех девушек, которые выходили в старину замуж за лакеев и кучеров или уходили в монастыри, делались ханжами. Замашки барства видны в ней во всем; воспитанная на рабстве, она рано выучилась презирать. Почувствовав себя выше среды, ей было нипочем бросить родовой быт свой и семью. Дворянская кровь самодуров праотцев не может не сказаться; «Захочу и сделаю», – шепчет она. Совсем другое дело нигилистка… В «Кладара-даче» напечатано, что Машу Михаэлис высекли за букет, и нарисовано, как секут; что за пошлость!»
   Дмитрию Алексеевичу показалось, что Маша Михаэлис тоже нигилистка, тип которых широко распространился в обществе, особенно студенческом. Бывая в Медицинской академии на лекциях, он сначала увидел трех или четырех девушек, с остриженными волосами, в круглых шапочках с перышками, они смело брали студентов под руку и расхаживали по коридорам, курили, вели себя вызывающе. Потом через какое-то время Милютин узнал, что в Медицинской академии этих девушек стало более шестидесяти и они задавали тон и в учебе, и в поведении. А потом уходили по беременности, и толку от них никакого. И Милютин дал указание не пускать таких девушек на лекции академии. Немало Милютин слышал от профессиональных педагогов, что нигилисты требуют от общества максимальных прав – «дай им жизнь без всяких нравственных опор и верований!». Вот и допусти их до медицины, получится так же, как у Муравьева на Северо-Западе, ведь поляки требуют Польшу в границах 1772 года. Ох, трудно Муравьеву, столько в Петербурге у него противников…

   Муравьев обратил внимание на то, что, улучшая нравственный и материальный быт крестьян и горожан, польская шляхта и ксендзы по-прежнему оказывают влияние на подвластных ему людей.
   Поддерживая повсюду православие, русские школы, привлекая и евреев, дотоле чуждых русскому делу и русской грамоте, Муравьев заметил, что три польских общества действуют против его постановлений, по-прежнему в форме благотворительности внушают населению проповеди католического духовенства, распространяют влияние латинской пропаганды. Общество трезвости, Общество винцентинок во главе с фанатичной Бучинской и общество госпожи Домбровской, действовавшие под видом благотворительных обществ, на самом деле собирали средства для Польского восстания. Все эти три общества были распущены, дома взяты в казну, главные организаторы были высланы во внутренние губернии России.
   «В Северо-Западном крае, благодаря крутым мерам, принятым М.Н. Муравьевым, – вспоминал Д.А. Милютин, – не было уже и помина о мятеже, о каких-либо шайках или революционных попытках. Всякие польские затеи были подавлены; все присмирело. Также было тихо и в Августовской губернии, временно перешедшей под железную руку Михаила Николаевича и не менее энергического исполнителя его распоряжений генерала Бакланова.
   Генерал Муравьев, строго карая деятельных участников бывшего мятежа, высылал из края тех поляков, которые за неимением явных улик не могли быть подвергнуты уголовному преследованию. Очистив край, сколько было можно, от таких вредных личностей, он вместе с тем обуздывал остававшихся на местах польских панов тяжелыми контрибуциями и штрафами. В то же время искоренялось все польское и принимались меры к восстановлению русской народности. В этом отношении он нашел деятельную помощь в преосвященном архиепископе Литовском и Виленском Иосифе, который старался вывести в среде православного населения (большей частью бывшего униатского) следы католического влияния, как, например, молитвенники на польском языке; внушал, чтобы носили на себе православные кресты и т. п. Генерал Муравьев обратил также внимание на народные школы и между прочим заводил русские школы для еврейских детей» (С. 427). Но это было лишь начало тех преобразованй, которые наметил Муравьев.
   Он попросил аудиенции у императора и вскоре был принят. Муравьев подробно изложил положение в Северо-Западном крае, мятеж задушен, восставших нет в крае, но возникло очень много проблем, которые можно решить только по императорскому волеизъявлению. Затишье кажется лишь временным; католические князья весьма сожалеют о восстании и готовы поднести всеподданнейший адрес императору, а втайне плетут интриги против императорской власти; помещики вроде бы соглашаются с работой проверочной комиссии, которая отделяет крестьян от помещиков в разделе земли, но это только одна видимость, интриги и клеветнические доносы так и сыплются в сторону членов комиссии, называют их революционерами, социалистами. А в Петербурге этим нелепым слухам и клеветническим доносам только и верят, порождая совершенно нелепые слухи о Северо-Западе. Тем более что Муравьев слишком откровенно выселял подозрительных поляков из края, разрешал покупать освободившуюся землю русским землевладельцам, но в Петербурге всячески мешали проводить такие реформы. Министр внутренних дел Валуев, шеф жандармов князь Долгоруков и князь Суворов всеми способами противодействовали предложениям Муравьева. В марте 1864 года Александр Второй издал указ, по которому можно было получить ссуду на покупку казенной или конфискованной земли в Северо-Западном крае, но это лишь чуть-чуть решило проблему. Противодействие высших руководителей царского правительства порой вызывало ярость Муравьева за это явное полонофильство. Муравьев заметил, что императора уже обработали его недруги, император был любезен, но принял его доклад сдержанно, даже сухо. Муравьев, увидев эту сдержанность, объявил, что если не будут приняты правительством его предложения, то он слишком уже стар, болен, нужно отдохнуть и полечиться за границей, если не будут утверждены его предложения по искоренению влияния поляков в его крае. Император поручил ему представить Записку о положении в крае и дать свои предложения. Вскоре Муравьев представил Записку о некоторых вопросах по устройству Северо-Западного края, в которой Муравьев предлагал усилить образование «в духе православия и русской народности», умерить влияние католического и увеличить влияние православного духовенства, устроить быт крестьян, привлечь русских чиновников на высшие административные должности в крае. (Русский архив. 1885. № 6. С. 186–197).
   Эту Записку Муравьев написал для того, чтобы обозначить новый этап своей деятельности; правительственные круги, особенно антимуравьевская партия, вздохнули с облегчением, Петербургу не угрожает французский 30-тысячный десант, о котором так явственно еще недавно говорили, теперь опять можно поговорить о quasi-гуманности, о сердобольности к несчастным полякам, которые безжалостно вырезали и застрелили сотни, тысячи русских верноподданных.
   Одного за другим Муравьев выхватывал вождей восстания, Калиновский скрывался под псевдонимом Витольд Витоженец и некоторое время был недоступен для ареста, второстепенные участники были пойманы и сидели в тюрьме, дожидаясь суда; в Ковенской губернии, населенной фанатическими католиками, Муравьев обратился к епископу Волончевскому, чтобы он склонил поляков сложить оружие, он обратился к населению, мятеж уменьшился, но оставался неуловимым ксендз Мацкевич, ловкий, деятельный, умный фанатик, его отряды то и дело разбивали, но он снова собирал отряды, а после их разгрома неожиданно исчезал, но снова собирал отряды… Только в конце ноября 1863 года он, исчерпав свои возможности, решил скрыться за границей, но был схвачен под самым Неманом со своим адъютантом и казначеем, состоялся военный суд и по приговору суда был в Ковне повешен. Вскоре в Минске был обнаружен новый центр восстания, где арестовали главного распорядителя восстания в Литве Константина Калиновского, после приговора военного суда был казнен в Вильно.
   На приеме у императора Михаил Николаевич Муравьев подробно рассказал о главных направлениях своей деятельности:
   – Ваше величество, я знаю о том, что некоторые наши министры ужасаются оттого, что я вдохнул нравственные силы в крестьянскую душу, я уменьшил древние права польской аристократии, у которых нет настоящего патриотизма, а есть лишь влечение к своеволию и угнетению низших классов. Я обложил помещиков 10 процентами от сбора за поддержку восстания и укрывательство мятежников в своих мызах. У вас, в Петербурге, поднялась целая волна протестов, а ведь крестьянам грозило полное обезземеливание, почему-то это не вызывало никаких протестов. Очень хорошую работу проводит группа Николая Милютина, крестьяне вздохнут свободнее, хотя я и сам крепостник, но там я отчетливее понял душу крестьянскую…
   – Михаил Николаевич, говорят, что уж слишком много жертв вы положили…
   – Все простолюдины, участвовавшие в шайках, которые раскаялись и сложили оружие, вообще были прощены и отданы на поручительство обществу, таковых оказалось чуть более четырех тысяч… Все толки и возгласы об огромном будто бы числе лиц, якобы ставших жертвами жестокости управления Северо-Западным краем, в несколько раз преувеличены. В шести губерниях Северо-Запада более шести миллионов человек. Все бывшие революции в Европе и восстания в английских колониях стоили несколько крат более жертв, чем бывшее восстание в Западных губерниях, ибо главное начальство края заботилось о том, что строгая ответственность и правильная администрация восстановила достоинства правительства, смертной казни удостоены лишь главные вожди восстания, они учредили все неистовства и злодеяния над простым народом, надо было остановить тот террор, который они повсюду насаждали. Мятеж погас, как только нашел своевременное правительственное противодействие. Бессмысленные польские умы отрезвились и все затихло в крае, когда убедились, что правительственная власть восстановлена и идет непреоборимо к предначертанной цели, не останавливаясь ни перед какими препонами, повсюду возникавшими.
   Император предложил обсудить записку в Западном комитете, тут же добавив, что в основном он согласен с автором записки, но почему только русским нужно продавать секвестрованные польские имения… Споры были жаркими, всем было известно мнение императора, поэтому крестьянский вопрос предложили обсудить на заседании Главного комитета по устройству сельского состояния, вопросы о духовенстве передать обер-прокурору Синода, а кое-какие финансовые вопросы – министру финансов. Спор возник и по поводу предложения Муравьева о допуске одной десятой доли поляков для поступления в учебные заведения империи: лишь генерал Зеленый, князь Долгоруков и Николай Милютин поддержали мнение Муравьева, семь человек были против этой ограничительной меры, в том числе и Дмитрий Милютин. Но император согласился с мнением меньшинства, кроме того, изъяли польский язык из официального употребления, ограничили число католического духовенства, разрешено устройство русских поселений с привлечением отставных солдат.
   Муравьев был доволен исходом обсуждения его Записки, вполне удовлетворен императорской поддержкой и 25 мая уехал в Вильну, чтобы подготовиться к встрече с императором и его семьей, отбывавшей за границу.
   В Военном министерстве в связи с затишьем на польских просторах началась переформировка в армейских структурах, какие-то армии и корпуса, значительно увеличившиеся за это время, пришлось перебрасывать в другие места, объявили о новом пополнении армии рекрутским набором, те, кто отслужили двадцать лет, должны были получить полную отставку. Но как это сделать, чтобы не ослабить армию? Подождали, пока придут рекруты, немного подучив их, только тогда отправили старослужащих: нельзя было ослаблять армию таким необоснованным методом.
   Не хватало и офицеров… Армия увеличилась в своем составе, офицеров и раньше не хватало, а тут полный провал, многие офицеры подавали в отставку, и с этим ничего нельзя было сделать. В 1864 году, как и в прошлом, был отдан приказ ускорить выпуск офицерского состава из военно-учебных заведений. После годичного обучения в конце мая выпускные воспитанники петербургских заведений были представлены на смотр императору Александру Второму, и в этот же день они были произведены в офицеры.
   Намеченные реформы шли туго, многие министры не хотели их, а некоторые просто не предвидели последствий, новое хуже старого, привычного. Но колымага правительственных учреждений с трудом подвигалась вперед. Из-за болезни императрицы император Александр то и дело выезжал из Петербурга, то в Крым, то за границу, часто бывали в Ницце, где императрице становилось гораздо легче.
   Как и всегда с отъездом императора, Дмитрию Милютину становилось легче работать в министерстве, больше внимания он уделял внутренним проблемам, перестройке работы и наибольшему вниманию дивизиям и полкам, но связь с императором была постоянная. Великий князь Дмитрий Николаевич весной 1864 года телеграфировал Александру Второму, что последний оплот в Абхазии сокрушен, Кавказская война окончена. Император поздравил Великого князя с «молодецкой службой», а великий князь поздравил военное министерство и генерала Дмитрия Милютина с тем, что «полувековая Кавказская война положительно кончилась». В ответ Милютин дал телеграмму великому князю, в которой поздравил великого князя с великой победой, вам «будет принадлежать слава окончательного умиротворения края, который с незапамятных времен не знал мира и покоя».
   Великий князь Дмитрий Николаевич получил орден святого Георгия 2-й степени и украшенную алмазами шашку с надписью «За окончание Кавказской войны», генерал Евдокимов также получил орден Святого Георгия 2-й степени, князь Святополк-Мирский – звание генерал-адъютанта, князь Барятинский, генералы, офицеры, рядовые также получили награды за покорение Кавказского края. Некоторые кавказцы не хотели оставаться в родных краях и покинули Кавказ, переселившись с помощью русских властей в Турцию, в Болгарию, Сербию.
   Казалось бы, вопросы решались важные, но не обходилось без мелких стычек и уколов самолюбия. Дмитрию Милютину тоже пришлось испытать великокняжеский гнев из-за одной пустяковой телеграммы, напечатанной в «Русском инвалиде». Великий князь выразил свой гнев в письме Милютину, пожаловался императору на Милютина, Милютину пришлось объясняться с императором, а в итоге в обстоятельном письме он изложил эпизод великому князю. Вроде бы все объяснилось, трезвость восторжествовала, но горький осадок долго еще тревожил Милютина, с горечью думавшего о том, что эта кратковременная размолвка была не единственной в служебной практике военного министра. «Как трудны бывают отношения, – думал в эти минуты Милютин, – когда высокое должностное лицо еще вместе с тем и член царской семьи… Но и эти огорчения хоть и терзают душу, но тоже быстро, увы, проходят, но душу-то ранят…»
   6 августа 1864 года император Александр утвердил Положение о военных округах: с 1 сентября – шесть новых округов в европейской части России, четыре продолжали свое существование, начиная с 1862 года упразднялось военно-окружное управление со всеми своими учреждениями, оставался нетронутым только корпус гвардии, но без корпусного управления. Появились новые округа – Финляндский, Рижский, Петербургский, Московский, Харьковский, Казанский, во всех округах были назначены известные генералы, тут же последовали новые назначения по артиллерийскому, инженерному, интендантскому, медицинскому отделам.
   В воспоминаниях Милютин подробно описывает реализацию Положения:
   «В связи с введением Положения о военно-окружном управлении следовал целый ряд других новых Положений и распоряжений, о которых постепенно объявлено было в приказах в течение августа месяца. Приведу только важнейшие: 11-го числа – Положение о вновь учрежденных «интендантских складах», с упразднением прежних комиссариатских комиссий; Временное положение о военных госпиталях. В тот же день состоялось окончательное слияние департаментов комиссариатского и провиантского в Главное интендантское управление, с назначением тайного советника Устрялова (1808–1871. – Ред.) на должность главного интенданта, а помощниками ему – из прежних вице-директоров названных департаментов: тайного советника Котомина, генерал-майора Клаудии и статского советника Шенига. Прежний директор Провиантского департамента генерал-лейтенант Данзас назначен членом Генерал-аудиториата.
   13-го числа – Положение об управлении местными войсками, взамен прежнего Корпуса внутренней стражи. Начальник местных войск в каждом округе введен в состав военно-окружного управления; на него же возложена обязанность «инспектора госпиталей». Непосредственное начальство над местными войсками возложено на губернских и уездных воинских начальников.
   14-го числа – Положение об организации крепостной артиллерии.
   15-го числа – Положение об управлении генерал-инспектора кавалерии и назначение в это звание великого князя Николая Николаевича, а в должность начальника канцелярии генерал-инспектора – генерал-инспектора Джунковского. За упразднением должности начальника Резервной кавалерии, занимавший эту должность генерал-адъютант граф Ржевуский назначен членом Комитета раненых.
   Затем, в течение того же августа месяца еще объявлено было несколько новых Положений, как то: об организации инженерных войск, артиллерийских парков и т. д. Более обстоятельное указание на все, что было сделано в это время для осуществления предначертанного обширного плана военных реформ, найдет себе место в отдельной статье, посвященной собственно деятельности Военного министерства в 1864 году».
   Но все эти большие и малые реформы отходили на второй план, как только Дмитрий Алексеевич встретил свою семью, приехавшую в Петербург из деревни, переезд на новую квартиру, но больше всего его встревожило, что Ольга, перенесшая весной сильную корь, мучительно страдала глазами, всю осень и зиму провела в совершенной темноте. И это просто сокрушало…

   Лето было жаркое, повсюду в России вспыхивали пожары, порой выгорали целые деревни, особенно это бедствие распространилось в Самарской, Саратовской, Оренбургской губерниях, выгорали большие участки городов, гибли люди, продовольствие, техника… Барон Врангель, отправленный императором в Поволжье с широкими полномочиями, кое-что сделал, расставил караулы, но пожары продолжались. Беспокойно было на душе императора, пребывавшего за границей. Шеф жандармов князь Долгоруков писал из-за границы Дмитрию Милютину: «Внутреннее состояние России очень озабочивает Его Величество. Последние телеграммы великого князя Николая Николаевича (главнокомандующего войсками гвардии и Петроградского военного округа. – Ред.) довольно успокоительны; но зоркое наблюдение необходимо повсюду, и я бы очень просил вас возбуждать деятельность правительственной комиссии. Она должна непременно, при предоставленных ей правах, действовать решительно, не стесняясь ничем…»
   Читая эти энергичные строки, думал Милютин, можно предположить, что их написал человек с железным характером, но князь Долгоруков, обладая прекрасными душевными качествами, именно как раз этим и не обладал.
   Милютин распорядился отправить шесть сотен казаков в приволжские губернии, но и этих войск не хватало: пожары продолжались. Оказалось, что поляки и католики поджигали то сено, то еще что-либо более существенное, поднимался пожар, который охватывал все большие и большие территории.
   Расстреляв двоих подозреваемых, барон Врангель посчитал свою миссию выполненной и просил разрешения удалиться из Симбирска, прислав телеграмму, что он болен и нуждается в лечении, тем более что приехал сенатор Жданов для того, чтобы расследовать все эти преступления. Дмитрий Алексеевич испросил высочайшее разрешение на отпуск барона Врангеля и распорядился его отозвать. А пожары начались и в Харькове, и в Казани, повсюду принимались меры предосторожности. Милютин направил в Симбирск директора канцелярии Военного министерства генерала фон Кауфмана расследовать все обстоятельства таких злостных пожарищ. Но вскоре Милютин получил от Кауфмана письмо, в котором говорилось лишь о положительных действиях барона: «Приезд его сюда, судя по общему говору, был весьма благодетелен; его приветствовали как спасителя; он приободрил всех, подтянул несколько войска, поселил доверие к ним в жителях; в деревнях устроил сельские разъезды, открыл двери свои для всех нуждающихся и помог, кому словами, кому делом; но тем роль его и кончилась. Ваше превосходительство знает барона Врангеля, его рыцарское направление, его доброту сердечную; он импонирует своей наружностью, нравится своей приветливостью; он может быть и энергичен и не подорожит собою в минуты опасности, даже распорядится в критическую минуту; но выдержки от него ожидать нельзя, и административных способностей очень немного. К тому же он весь нервозен и по временам страдает нервной головной болью и печенью; это делает его раздражительным, нетерпеливым. Теперь он упорно настаивает на своем отъезде, отчасти по причине болезни, отчасти потому, что сознает, что ничего более сделать здесь не может».
   Милютин не раз сталкивался за свою жизнь с бароном Врангелем. Вспоминился ему эпизод двадцатипятилетней давности, когда Графский полк под командой барона при штурме Ахульго понес страшные потери, ни одного офицера не осталось в строю, все были убиты или ранены, а полковой командир с простреленной грудью любезно принял его, был рыцарски благороден и обаятелен. А через двадцать лет после этого барон Врангель был уже совсем другой, они вновь увиделись в Дагестане, не раз раненный в боях, он слишком цепко держался за жизнь, стал нервным, раздражительным, требовательным к жизненным удобствам. Ведь лишь месяц пробыл он в Симбирске, а сил уже не осталось заниматься хлопотливым делом, поисками преступников, а кого нашли, тут же и расстреляли… А может быть, они и вовсе не виновны… Вот и страдает… Под подозрение попали и вполне нормальные люди, как подполковник Дудинский, поляк, а тогда широко распространилась весть, что во всем виноваты поляки, высланные из Польши и Северо-Западного края и разъехавшиеся по всему Поволжью и Сибири. Но пока выяснилось, много месяцев прошло… Во время стихийных пожаров выяснилось, что многие руководители губерний оказались весьма слабыми и неспособными, чтобы справиться с выпавшими в их судьбе обстоятельствами, некоторых пришлось уволить от службы…
   20 ноября 1864 года император подписал Судебные уставы как продолжение великих реформ, начатых 19 февраля 1861 года отменой крепостного права для помещичьего крестьянства: суд отделялся от администрации, провозглашалось равенство всех перед законом, гласность, состязательность адвоката и прокурора, постоянство судей и судебных следователей, вводился суд присяжных и многое другое, чего не было в старом суде. Сенат, Верховный уголовный суд – высшие инстанции судебного разбирательства. «Коренное изменение прежнего безобразного судопроизводства и судоустройства было встречено общей радостью; только одно и слышалось желание, чтобы новая реформа была введена скорее и повсеместно. Но, к сожалению, очевидна была для совершенная невозможность покончить разом с отжившим старым порядком и перейти вдруг к новому. Переход этот представлял своего рода задачу, решение которой требовало разнообразных соображений и немалых денежных средств», – писал Дмитрий Милютин в своих воспоминаниях.
   Особенно упорны были прения по проекту министра Головнина по новому уставу гимназий и прогимназий Министерства народного просвещения, которые состоялись на общем собрании Департамента законов Государственного совета. Дмитрий Алексеевич принял активное участие в прениях, выступая за равное отношение к классическим и реальным гимназиям и допуская их в равной степени к университетскому образованию.
   Оппоненты настаивали на том, чтобы к университетскому образованию допускать лишь окончивших классическую гимназию, изучивших древние языки. Милютин считал, что и окончившие реальные гимназии имеют право поступать в университеты, иначе это поведет к упадку всю систему образования. На этом этапе Дмитрий Милютин полностью поддерживал министра и считал, что он шел к прогрессу «путем добросовестной работы».
   В конце года Дмитрий Милютин предложил императору посмотреть как береговые, так и полевые стальные орудия, сделанные русскими артиллерийскими мастерскими в старом здании на Литейной улице. Император был очень доволен увиденным и объявил высочайшую благодарность генерал-адъютанту директору Главного артиллерийского управления Александру Алексеевичу Баранцову (1810–1882) и всем членам Артиллерийского комитета за подлинный успех в подготовке русской артиллерии.
   Дмитрий Милютин был крайне удивлен, получив в ноябре 1864 от князя Барятинского письмо, удивлен потому, в начале января Милютин писал Барятинскому, но тот так и не ответил. Содержание немало его удивило:
   «Не получая от вас личных известий, я огорчаюсь мыслью, что добрые наши отношения могут ежели не перемениться, то по крайней мере получить невольное охлаждение. Опасение это вынуждает меня вызвать от вас хотя несколько дружеских строк, чтобы известиться о вас, о Наталии Михайловне и любезном вашем семействе. Я знаю, сколько вы заняты; оттого и не претендую на частую переписку; но изредка хотя давайте о себе известия…
   Много нового, в особенности у вас, по вашему управлению; много сделано прекрасного, бессмертного; иногда, сознаюсь, хотелось мне очень вступить с вами в полемику по некоторым нововведениям, которым я не вполне сочувствую; но бросал перо, сознавая невозможность в таком отдалении вступать в спор. Для того требуется живой обмен мыслей, возможный только при личном свидании и при тех условиях взаимного уважения, дружбы и любви к делу, которые всегда обоими нами руководили. По несчастью, состояние здоровья моего сокрушительно; иногда надежда хотя и слабо, но все-таки озаряет мою будущность, а потом исчезает вдруг всякая возможность и думать о возвращении в Россию, в особенности жить в Петербурге. Кузнецов (адъютант при князе Барятинском. – Ред.), который отправляется туда и вручит вам это письмо, доложит вам, в каком состоянии здоровья я нахожусь. Жду с нетерпением облегчения, чтобы возвратиться в Девоншир».
   Односторонние и причудливые взгляды Барятинского Милютину были известны, они вовсе не удивили его, лишь вновь заставили его еще и еще раз внимательно посмотреть на сделанное; что-то не получается так, как задумано, но направление правильное, так и надо работать…
   У Милютина давно созрели мысли по реформированию военного дела в России, писал записки еще во время Крымской войны, писал записки и в начале царствования Александра Второго, и о многом говорили с князем Барятинским, когда несколько лет вместе служили на Кавказе. Предложения князя мало чем отличались от старого, давно сложившегося метода управления войсками: царь – главнокомандующий, начальник Главного штаба Военного министерства командует войсками, направляет по своему усмотрению полки, дивизии, корпуса, подбирает кадры и дает их на рассмотрение императору, тот соглашается или нет, военный министр занимается лишь техническим оснащением войска. Вот из этих соображений князь Барятинский и рекомендовал Милютина военным министром, он сам займет место начальника Главного штаба Военного министерства, второго лица в военной иерархии, а военный министр будет в его распоряжении. Но обстоятельства сложились так, что военный министр стал основной фигурой в развитии реформ в армии, по его указаниям, естественно согласованным с мнением императора, шли реформы в армии, он писал отчеты, делал доклады, он же написал и Положение о военных округах, которое было утверждено императором. И в беседах с друзьями, и в печати военные преобразования чаще всего сравнивали с 19 февраля 1861 года, революционными по духу и по форме. Катков в своем журнале «Русский вестник» поместил ряд статей в пользу военной реформы, встречался с Милютиным, и вполне находили общий язык о Польше, о Муравьеве, о реформах в русской армии. Но были и такие журналы и газеты, которые были яростными врагами военных преобразований, уже в это время начала формироваться так называемая антимилютинская партия, которую вскоре возглавил князь Барятинский, продолжавший жить и лечиться за границей, но лишь на короткое время приезжавший в Петербург, чтобы повидаться с императором и родными. Дмитрия Милютина зачислили как «красного», а реформы его преобразований обозвали «красными», революционными.
   Спокойнее стало в Польше, яростные руководители восстания, увидев его провал, уходили со сцены, Владислав Чарторыйский сложил с себя полномочия председателя Польского комитета, передал их князю Адаму Сапеге, но состоявшийся съезд польской эмиграции отстранил Адама Сапегу от руководства, победили «красные», но отсутствие денег и связей с высшей польской аристократией предопределило их бездействие, словами они были сильны, но слова оказались бесполезны, когда потребовались оружие, продукты, военное снаряжение. И в самой Варшаве о восстании меньше всего думали из-за нехватки финансов и потери былой готовности.
   Перед Дмитрием Милютиным встал вопрос о том, чтобы отозвать войска из Варшавы и смежных с ней городах, и он доложил об этом императору. Но пока решался этот вопрос, граф Берг, узнав об этом, тут же написал Дмитрию Милютину письмо и передал его через Николая Милютина, отправившегося в Петербург. Как был удивлен Дмитрий Милютин, получив такое письмо: год тому назад граф Берг просил оставить войска, ведь польский заговор в Европе еще не искоренен. А как же быть с «честным словом» графа Берга, который просил оставить войска до марта 1864 года?
   «Не будьте нетерпеливы», – завершал письмо граф Берг, ведь Польша вступает в свой новый период после подавления восстания, граф напомнил, что в Польше начинается совершенно новое устройство на селе, закрыты многие монастыри, введен новый рекрутский набор, новые налоги… Все это сулит только сложности, новые противоречия и новые осложнения в противодействии поляков.
   Дмитрий Милютин из переписки с деловыми людьми знал, что Николай Милютин вызвал всех председательствующих комиссий в Варшаву и дал новые указания по завершению ликвидационных табелей, когда каждая крестьянская семья получала право на землю и угодья, а для этого необходимо было составить список всех усадеб и точное распределение повинностей с усадьбы в пользу государства и в пользу бывшего владельца имения. Это был сложнейший вопрос во время восстановления порядка и законности на территории царства Польского.
   Но еще более губительна в царской администрации возникшая идея о примирении с поляками, даже теми, кто с оружием в руках убивал русских солдат и офицеров. Уж не говоря про иностранные газеты, которые были просто переполнены сочувствием к пострадавшим, эта тенденция процветала и в русских газетах и журналах, таких как «Голос», «Петербургские ведомости», особенно «Весть» – «самый ярый орган помещичьей и аристократической партии», по выражению Дмитрия Милютина. «Газета эта приняла под свою защиту не одних русских помещиков, – вспоминал позднее Милютин, – но и польских и немецких. Поэтому она относилась с негодованием и ругательствами ко всем мерам правительственным, клонившимся к поднятию русской народности в Западном крае и к ограничению польского землевладения, и о действиях генерала Муравьева отзывалась с ненавистью.
   Эти толки о примирении и сближении с поляками раздавались у нас в то самое время, когда в среде польской эмиграции открыто высказывалась непримиримая вражда к России, когда одна партия прямо провозглашала возобновление мятежа, а другая, в сознании бессилия польской революции, откровенно проповедовала необходимость выжидания более благоприятных обстоятельств; когда, наконец, Ватикан прямо внушал католическому духовенству в Польше не подчиняться светской власти. При таких условиях толковать о примирении, о забвении всего прошлого могли только те, которые с иезуитским коварством рассчитывали снова усыпить бдительность русского правительства, или те, которые простодушно поддавались коварному обольщению.
   В спорном вопросе о будущих отношениях России к подвластной ей Польше я стал решительно на сторону тех, которые не доверяли польским медоточивым речам; которые считали смирение поляков одной маской; которые признавали необходимым для предотвращения на будущее время новых смут и новых затей польских раз навсегда отменить все то, что обособляло Польшу, что отделяло ее от остальных областей России. В этом случае, смею думать, я нисколько не противоречил своим общим политическим убеждениям; ибо при всем уважении к каждой национальности я признаю необходимым подчинение интересов национальных высшим требованиям государства – обеспечению его целости и внутреннего спокойствия. Теперь вопрос не в том, хорошо или дурно было в свое время присоединение Польши к России; законно было или преступно раздробление ее; требовалось ли это для блага и спокойствия соседних государств? Раз значительнейшая часть бывшей Речи Посполитой вошла в состав Российской империи, на тех или других условиях, право государства обеспечить соединение двух национальностей под общей верховной властью. Это не значит, что одна национальность должна быть поглощена другой; было бы противно общечеловеческой справедливости требовать, чтобы побежденный народ отказался от своего языка, так же как от своей веры, от своих привычек и т. д.; но в этом и нет надобности с точки зрения государственной. По моему мнению, пусть поляк говорит в своей семье и со своим земляком по-польски, так же как рижский немец – по-немецки, а рядом с ним эстонец – по-эстонски; пусть каждый из них любит свою национальную литературу, свои национальные песни и т. д.; но когда дело идет об управлении, о суде, о государственных учреждениях – тут уже не должно быть место национальности; тут необходимо возможно большее единство и слияние между частями одного государства. Вот в каком смысле я со своей стороны подавал всегда свой голос во всех советах и действовал во всех случаях, когда дело шло о тенденциях областного сепаратизма, касалось ли оно Польши, Прибалтийского или Западного края».
   «Русский инвалид» и «Московские ведомости» действовали заодно, никакого примирения не допускали с польскими революционерами, только полное уничтожение банд, суд над пленниками и высылка их в дальние края России. Александр Васильевич Головнин, министр народного просвещения и сторонник великого князя Константина Николаевича, выступал за примирение с Польшей, выступал как главный цензор против яростных статей «Московских Ведомостей», которым приходилось выплачивать денежные штрафы и другие преследования со стороны цензоров, подчинявшихся Министерству народного просвещения. И дружеские отношения с Головниным временно прекратились.
   А.В. Никитенко в своем «Дневнике» (т. 2) тоже пишет о том же Головнине и высказывает к нему свое отношение по целому ряду тогдашних позиций:
   «Я отдал Тютчеву брошюру, в которой Головнин опубликовал, какие его представления и проекты не утверждены государем или советом Государственным. (В примечаниях здесь говорится: «Брошюра Головнина – одна из многочисленных «записок», составлявшихся по его указаниям и имевших целью подчеркнуть его труды о благе государственном. По воспоминаниям осведомленного современника, «проекты самые разнообразные сменялись в его голове, как в калейдоскопе, с изумительною быстротой» (Феоктистов Е.М. Воспоминания. Л., 1929 С. 130). Что за гнусность этот Головнин! Это род доноса обществу на того и другого. Тютчев пришел в изумление и негодование. Нельзя ли донести это до сведения государя? Тютчев взялся показать брошюру князю Горчакову. Не сделает ли он этого?
   Во дворце спросили у Муравьева: долго ли он останется здесь и какая цель его приезда в Петербург? Он отвечал: «В краю, мне вверенном, жонд польский побежден, но я приехал сражаться с тем жондом, который в Петербурге».
   Валуев не поехал к Муравьеву, оправдываясь тем, что он не знает, принял ли бы его Муравьев?
   У Муравьева, разумеется, не были также Головнин, Рейтерн и знаменитый гуманист Суворов».
   В Петербург приезжал Катков, ходил по министерским кабинетам, бывал и у Милютина, у них оказалось много общего, Катков был приглашен на воскресные вечера к Милютиным, а когда приходил, то завязывалась дружеская беседа. И эта дружба продолжалась несколько лет…
   В конце 1864 года Дмитрий Милютин мог подвести некоторые итоги своих преобразований в деятельности военного Министерства. В середине года он предположил резко сократить наличие военных частей, перевести их состав на мирное время, но неожиданно понял, что все это не так-то просто, генералы все еще опасались возобновления Польского восстания, уговаривали военного министра оставить войска в боевой готовности, а уж потом постепенно войска сокращать. Дмитрий Алексеевич поневоле соглашался с этим, хотя это и обходилось дорого. Армия насчитывала 1 миллион 137 тысяч человек одних регулярных войск, а вместе с иррегулярными –1 миллион 250 тысяч. Но эта армия, о которой знали в Европе, оградила Россию от нападения европейских государств в защиту Польши.
   В ходе борьбы с поляками, с Польским мятежом было вновь сформировано 56 полков, 14 новых дивизий, вот что такое Военное министерство…
   Дмитрий Алексеевич внимательно следил за вооружениями в Европе, которая в техническом отношении опережала Россию, там придумали оружие и пушки заряжать сзади, увеличивая дальность выстрела. Только русскую армию успели перевооружить 6-линейными нарезными винтовками, а в Европе изобрели ружья, которые заряжаются сзади металлическим патроном.
   Только в русской полевой артиллерии ввели нарезные медные орудия, а в Бельгии и Германии появились первые стальные пушки. И в крепостной артиллерии в Европе увеличили калибр орудия и дальность выстрела, а у России недоставало средств для подобных преобразований. «И неудивительно, – думал Милютин. – У нас были орудия самых больших калибров, которые только что происходили испытания, ведь броня кораблей утолщается, ее необходимо пробить, чтобы остановить корабль, идея заряжать сзади орудия самых больших калибров принадлежит нашим инженерам, но заводы Круппа уже приступили к изготовлению орудий 9– и 11-дюймовых, а мы еще топчемся на 8-дюймовых. Вот беда-то возникнет наша идея, а ее уже осуществляют в Европе, особенно в Германии. Поэтому западные государства всегда перегоняют нас в оснащении своих армий вооружением и снаряжением, которые успевают хорошие инженеры придумать и изобрести. У нас слишком огромная страна, по сравнению с соседями мы беднее в техническом и промышленном отношении, не успеваем воспользоваться своими идеями из-за ограниченности финансовых средств, вот и отстаем… И какая огромная армия… А сколько хлопот по части инженерной, по интендантской, по военно-врачебной, по военно-судной, по военно-учебной службам, повсюду нужно было вводить новые установки и преобразования, всюду царят старые, николаевские порядки, приходится если не ломать, то осторожно, постепенно, сознательно понимать отношения дисциплинарные, серьезнее смотреть на все служебные требования. И как мало времени остается на то, чтобы во все вмешаться, все проверить. Начал ходить в петербургские военно-учебные заведения, надо бы почаще, но нет свободного времени, наметилась пятница для посещения, но и то попадаю не всегда, а столько там проблем, офицеры нужны грамотные, толковые, ох придется, видно, России повоевать за свои границы, уж больно великая и необозримая она стала, а сколько завистников… Во всех специальных училищах, во всех высших военно-учебных заведениях производится полный пересмотр учебных курсов, чтобы после окончания учебного заведения офицер сколь можно ближе удовлетворял практическим требованиям соответствующего рода службы. Ведь Яков Иванович Ростовцев, вспоминается, стремился к наружному эффекту, как и вся николаевская придворная система, а от этого страдала польза практического дела, он больше заботился о теоретическом знании, а ведь нужно было готовить специалистов для каждого рода службы… Беда старой военной системы в том, что армия была разделена на гвардию и простую армию, своего рода аристократию и «рядовых» офицеров и солдат, часто бывало, что молодой офицер из гвардии становился начальником старых, опытных офицеров. А это чаще всего приносило вред, но попытка перестроить управление военным делом не удалась, привилегии гвардии остались нерушимыми. Ничем не могли помочь ни статьи в «Русском инвалиде» и «Военном сборнике», ни личный разговор с императором, который предупредил меня, чтобы я никаких попыток больше не предпринимал, слишком много неудовольствия, сказал он, возбуждает этот вопрос, заговорили о ваших разрушительных замыслах демократическими средствами подкопаться под основы престола, о вашем радикализме, не будем больше возбуждать общественность, никаких статей по этому вопросу. Сказал, как отрезал…»
   В памяти Милютина возникали имена помощников, с которыми он реформировал русскую армию, порой удачно и не очень, но реформы шли с помощью замечательных сотрудников, таких как Федор Герасимович Устрялов (1808–1871) и Виктор Михайлович Аничков (1830–1877), которые удачно реформировали всю интендантскую часть армии, в Варшаве и Вильне тоже наладилась новая военная жизнь, военно-окружные советы под руководством назначенных Военным министерством членов постепенно входили в управление армией.
   Но самый тревожный, тяжелейший вопрос был о финансировании русской армии, военного министерства, военно-окружной системы… То, что Министерство финансов выделяло на армию, лишь в малой степени удовлетворяло ее потребности. Только 18 апреля 1864 года Министерство финансов представило в Государственный совет 392 с половиной миллиона рублей на финансирование армии, из них только 346 миллионов в наличности, а 46 с половиной миллионов как дефицит. В 1863 и 1864 годах Россия истратила на усмирение Польского восстания больше 73 миллионов рублей, поэтому в будущем, на 1865 год, Россия должна была пойти на сокращение военных расходов, а критические реплики журналистов, что Военное министерство слишком много тратит, просто беспочвенны.
   «Тем не менее я не скрывал от Государя в ежегодных своих отчетах, – вспоминал Д.А. Милютин, – что стремление к сокращению военной сметы должно иметь известный предел и что дальнейшие сбережения, какие могут быть еще достигнуты предстоящими преобразованиями, необходимо будет обращать на удовлетворение многих насущных нужд военного ведомства и на некоторые новые расходы, которые долее откладывать решительно невозможно. В числе таких настоятельнейших нужд указывалось на улучшение крайне скудного содержания всех военнослужащих, а в особенности строевых офицеров, продовольствия солдат, полкового хозяйства; затем на пополнение запасов всякого рода, на постройку казарм, на предстоящее перевооружение войск, на усовершенствование крепостей и т. д. Для удовлетворения всех этих нужд требовались весьма крупные денежные средства, а пока положение наших финансов не позволяло их удовлетворить, до тех пор благоустройство военных сил государства не могло считаться обеспеченным».
   Вскоре пришла весть об отставке М.Н. Муравьева по его прошению, мятеж подавлен, нужны молодые энергичные люди по переустройству Северо-Западного края. Александр Второй высоко оценил деятельность Муравьева, присвоил ему титул графа с высоким рескриптом. И Милютин долго думал об этом удивительном человеке. Как-то князь Горчаков рассказал, что мысль назначить Муравьева внушил императору он сам, а сам получил рекомендацию от директора азиатского департамента генерала Игнатьева. А потом уж пришло и уточнение: оказывается, брат Муравьева, Андрей Николаевич Муравьев, был у Игнатьева и внушил ему эту мысль, а Игнатьев должен был передать князю Горчакову… Вот так и получилось назначение…


<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 2854

X