Глава 5. Польский мятеж в россии 1863 года
   Новый, 1863 год начался как обычно: торжественные приемы, балы, парады… Дмитрий Алексеевич участвовал чуть ли не во всех новогодних торжествах, хотелось ему или нет, но должность обязывала его участвовать во всех этих празднествах. Но из Польши все чаще и чаще стали поступать тревожные сообщения… Огромный объем документов, поступавших в Военное министерство – указы, приказы, рескрипты, месячные строевые рапорты, докладные письма многочисленных подчиненных, письма родных и друзей, – все эти документальные свидетельства представляли Россию и внешний мир во всем многообразии и противоречиях.
   Но вскоре все события отхлынули на второй план перед мощно развернувшимися событиями в Польше. Началось вроде бы с частного и мелкого случая: много лет в Польше не было рекрутского призыва, а тут поступило распоряжение провести общий набор в России и царстве Польском, но маркиз Велепольский высказал опасение, что в настоящее время рекрутский набор может создать тревогу в обществе, которое на грани мятежа. Так оно и случилось, кое-где набор был произведен, но в некоторых уездах рекруты пошли не в русскую армию, а стали собираться в мелкие отряды и нападать на русских солдат и офицеров. Бывало и удачно, и эти успехи вскружили голову наиболее отчаянным полякам. Из Парижа, Лондона, из германских городов в Польшу хлынули отчаянные революционеры, давно мечтавшие поднять восстание против русского владычества суверенным государством.
   Мелкие отряды поляков скрывались в лесах, избегали прямых столкновений с русскими. Но вскоре силы укрупнились, появились вожди польского мятежа, стычки с русскими порой оканчивались вполне успешно.
   Рекрутский набор был всего лишь поводом к открытому мятежу поляков, давно задумавших противостоять России и отказаться от русского самодержавия, создать вновь суверенную и независимую Польшу, исправить историческую ошибку XVIII столетия.
   Действовавший в Париже Центральный комитет польских мятежников назначил руководителем Зигмунта Падлевского, киевского помещика, в недавнем прошлом подпоручика гвардейской конной артиллерии, склонявшегося в большей степени к «белым», то есть к числу сторонников князя Адама Чарторыйского и его семьи, но порой не прочь был симпатизировать и «красным». Оскар Авейде в своих «Показаниях и записках о польском восстании 1863 года» дал краткую характеристику Зигмунту Падлевскому: «Падлевский представлял собою смесь качеств и недостатков на основаниях самых благороднейших чувств. Он не был чужд честолюбия, в особенности военного, но честолюбие это имело свои границы и свое достоинство; он отдал душу за предмет любви своей. Падлевский был решительным революционером. Он был настоящим главой защитников ускоренного восстания потому именно, что был весьма любим в организации, потому что был начальником города и имел на своей стороне, по крайней мере, большую часть комиссаров и, следовательно, мог располагать во всякую минуту судьбами комитета (Лвейде О. Записки. М., 1961. С. 463–464).
   На первых порах успех был на стороне восставших. Великий князь Константин Николаевич сообщил императору Александру Второму о начале восстания в телеграмме: «В городе и дома все благополучно. Шайки на правом берегу Вислы очень усиливаются и отчасти имеют оружие. Телеграф в Плоцке ими поврежден, сообщаемся с ним чрез прусские телеграфы. Посылаю туда еще полк казаков. В 10 верстах от Плоцка полк. Козлянинов, командир Муромского полка, убит мятежниками. Подробности ожидаем».
   Повсюду появились прокламации тайного революционного комитета, в которых призывалось все польское население оказать сопротивление российским отрядам, а крестьянам обещана земля в полную собственность, но охотников из крестьян не оказалось.
   Вскоре национальный комитет назначил руководителем всего восстания Людвика Мерославского, повстанческого генерала с неограниченными возможностями. Он еще шестнадцатилетним юношей в 1831 году принимал участие в мятеже, был подпоручиком в качестве ординарца при своем отце, руководившем частью повстанческой армии. Бежал вместе с отцом за границу, получил образование в Париже, был то в «белых» под руководством Адама Чарторыйского, то в «красных», несколько месяцев сидел в прусской крепости, привлек внимание польской молодежи яростью своего темперамента борца против России, его публицистические статьи были бескомпромиссны и патриотичны, он всюду искал союзников в борьбе против России, был связан с русскими революционерами, но Герцена и Бакунина поразило безудержное хвастовство Мерославского, ему казалось, что мятеж везде добьется успеха, во многих полках и дивизиях в России командовали поляки, повсюду в самой Польше и Западном крае высокие чиновные посты занимали поляки, все они сочувствовали и поддерживали Польское восстание против России и ратовали не только за автономию, но вообще за отделение от России и создание самостоятельного государства, как это было в королевстве Ягеллонов в XIV–XVI веках.
   Милютин давно заметил, как поляки повсюду объединялись, в университетах, в полках, работая учителями и воспитателями в русских семействах, управляющими в русских помещичьих усадьбах. «Ополячиванию Западного края способствовали чрезмерная доверчивость и близорукость начальства местного и центрального, – вспоминал Д. Милютин. – Правительство привыкло само считать этот край польским. В течение долгого времени, под глазами русских властей, деятельно велась польская пропаганда. Враждебные России элементы еще усилились в крае в конце 1860 года и начале 1861-го массою возвращенных из Сибири, из Оренбургского края и Кавказа поляков, сосланных в разное время за участие в прежних заговорах и революционных попытках. Ни ссылка, ни приобретаемая с годами рассудительность, ни сближение с русским обществом и русскими товарищами не образумили их. Они возвратились на родину теми же восторженными безумцами, какими были в молодости».
   Большую роль в Варшаве начал играть граф Андрей Замойский, племянник князя Адама Чарторыйского, организовав Земледельческое общество с разрешения императора в 1857 году, в котором действовали польские помещики с революционными целями.
   И в начале января 1863 года польские помещики и образованная часть общества почувствовали, что настал тот миг, когда поляки могут освободиться от Российской империи.
   13 января Александр Второй на смотре в Михайловском манеже гвардейцев Измайловского полка, собрав офицеров, рассказал им о восстании в Польше:
   – Так как многим из вас, господа, вероятно, неизвестны последние происшествия в царстве Польском, то я хочу, чтобы вы узнали о них от меня самого. После столь благополучно совершившегося рекрутского набора, со 2 на 3 января, стали появляться мятежнические шайки на обоих берегах Вислы, для рассеивания которых были немедленно посланы отряды. Наконец, в ночь с 10-го на 11-е число по всему царству, за исключением Варшавы, было сделано внезапное нападение на наши войска, стоящие по квартирам, причем совершены неслыханные злодейства, Так, например, около Седлеца атакованные солдаты оборонялись отчаянно в одном доме, который мятежники подожгли, не видя средств им овладеть. Несмотря на то, храбрые войска наши отбили повсюду мятежников. По первым сведениям, потеря наша заключается в тридцати человеках убитыми, в том числе старый наш Измайловский товарищ, командир Муромского пехотного полка полковник Козлянинов, погиб, изрубленный топорами. Раненых до четырехсот, и между ними генерал Филипп Иванович Каннабих. Подобная же попытка была сделана около Белостока, в пределах нашей империи. Но и после сих новых злодейств я не хочу обвинять в том весь народ польский, но вижу во всех этих грустных событиях работу революционной партии, стремящейся повсюду к ниспровержению законного порядка. Мне известно, что партия эта рассчитывает и на изменников в рядах ваших, но они не поколеблют мою веру в преданность своему долгу верной и славной моей армии. Я убежден, что теперь более, чем когда-либо, каждый из вас, чувствуя и понимая всю святость присяги, исполнит свой долг, как честь нашего знамени того требует. В рядах ваших я сам начал свою службу, потом несколько лет сам имел честь вами командовать, и потому чувства преданности вашей мне хорошо известны, и я гордился ими за вас перед покойным государем, родителем моим. Уверен, что, если обстоятельства того потребуют, вы и теперь докажете на деле, что я могу на вас рассчитывать, вы оправдаете мое полное доверие.
   Ежедневно в Зимнем дворце у императора происходили совещания, в которых принимали участие военный министр Милютин, министр внутренних дел Валуев и шеф жандармов, начальник Третьего отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии князь Долгоруков.
   Обсуждались прежде всего насущные вопросы о Польше, как укрепить русские войска и какую помощь им можно оказать. Здесь военный министр лучше всех мог сказать о готовности той или иной части, которая могла бы направиться в Польшу и Западный край.
   В Польшу были направлены гвардейская пехотная дивизия и несколько кавалерийских и казачьих полков. Повсюду происходили стычки между войсками и повстанцами. Великий князь Константин Николаевич ввел военное положение в Польше, всякий мятежник с оружием в руках был предан полевому суду, и приговоры были приведены на месте преступления.
   Император, читая повседневные сводки с поля боя, выразил свое полное одобрение действиям великого князя Константина Николаевича: «Журнал военных действий прочел с истинным удовольствием и поручаю тебе благодарить как всех начальников, так и славное войско наше за их молодецкую службу. Я горжусь ими более, чем когда-либо».
   Некоторые члены Государственного Совета в Польше, в том числе и архиепископ Сигизмунд Фелиньский, подали в отставку, мотивируя, что русские преобразования в царстве Польском их не удовлетворяют, они требуют полной политической и национальной независимости, только исполнение этого требования может прекратить развязанную войну.
   Дмитрий Милютин с беспокойством читал Манифест императора к восставшим полякам, он был напечатан 31 марта, в первый день Пасхи.
   «При первом известии о вспыхнувшем в царстве Польском мятеже мы, по движению нашего сердца, провозгласили, что не виним польский народ за волнения, для него самого наиболее пагубные. Мы относили их к возбуждениям, издавна подготовленным вне царства несколькими лицами, в которых многолетняя скитальческая жизнь утвердила привычку к беспорядкам, насилию, тайным замыслам и крамолам, погасила самые возвышенные чувства любви к человечеству и возбудила даже решимость запятнать народную честь преступлением. Все эти проявления другого времени, над которым история уже давно произнесла свой приговор, не соответствуют более духу нашей эпохи. Настоящее поколение должно иметь целью не потоками крови, но путем мирного развития доставить благоденствие стране. Эту же цель и мы себе предначертали, когда, в уповании на покровительство Божие, дали обет пред Всемогущим и пред собственной совестью посвятить нашу жизнь благу наших народов… На нас лежит священная обязанность охранять край от возобновления волнения и беспорядков и открыть новую эру в политической его жизни, которая может начаться только посредством разумного устройства местного самоуправления как основы всего общественного здания. Мы и положили эту основу в дарованных нашему царству установлениях; но, к искреннему нашему прискорбию, успех их еще не мог быть изведан на опыте вследствие превратных внушений, поставивших мечтательные увлечения на место того порядка, без которого немыслимо никакое преобразование. Сохраняя и ныне эти установления во всей их силе, мы предоставляем себе, когда они будут испытаны на самом деле, приступить к дальнейшему их развитию соответственно нуждам времени и страны. Только доверием к этим намерениям нашим можно будет царству Польскому изгладить следы минувших бедствий и надежно идти к цели, предназначаемой нашей попечительностью. Мы же, с нашей стороны, испрашиваем помощь от Бога на довершение всего, что постоянно считали нашим в сем деле призванием».
   В документах этого времени также говорилось, что если мятежники сложат свое оружие к первому мая, то будут прощены.
   Вскоре и русское дворянство выразило свое отношение к мятежу в царстве Польском, направляя в Зимний дворец на имя императора свои письма, полностью поддерживающие Манифест к польскому народу.
   В связи с польскими событиями в Петербург начали прибывать целые дворянские делегации из различных губерний, чтобы поддержать императора в его политике в Польше. В Белой зале Зимнего дворца император Александр Второй принял все делегации из разных губерний, подходил к делегатам, выслушивал их речи, поддерживал самых страстных ораторов и успокаивал их страсти. В эти же дни Дмитрий Милютин, великий князь Константин Николаевич, князь Орлов и многие дворяне с удовольствием узнали, что в армии и флоте отменены телесные наказания, которые были противны христианству, нравственности и общественному мнению. Ни в одной европейской стране нет телесных наказаний, которые никого не исправляли, а лишь отбрасывало страну в ужасное Средневековье.
   В обществе повеяло духом патриотизма, все сословия, за исключением революционного студенчества, были пронизаны патриотическим самосознанием в ответ на революционные речи, навеянные с Запада, и этот патриотический подъем населения выразил в своих ярких статьях издатель «Московских ведомостей» Михаил Никифорович Катков. Публицист, критик, издатель, Катков получил очень хорошее образование, окончил словесное отделение философского факультета Московского университета с отличием, знал европейские языки, входил в кружок Николая Станкевича, сблизился с Белинским, увлекался Гегелем, переводил Гете, Гейне, Шекспира, писал статьи на различные темы, поссорился с Бакуниным и вызвал его на дуэль, увлекся дочерью Шеллинга, лекции которого он слушал, после возвращения из-за границы сблизился со славянофилами, но ненадолго, в доме Каткова состоялось собрание петербургских издателей, в котором принимал участие Чернышевский, написал обращение правительству о цензуре, в котором утверждал, что свобода печати не должна быть пугалом и чем-то запретным. Часто выступал в журнале «Русский вестник», полемизировал с «Современником», с Герценом, опубликовал две статьи о романе Тургенева «Отцы и дети»: «Роман Тургенева и его критики» и «О нашем нигилизме по поводу романа Тургенева» (Русский вестник. 1862. № 5, 7), в которых резко выступил против нигилистов, своими лозунгами и призывами разрушающих мораль и нравственность молодых русских людей. В 1863 году Катков вместе со своим другом П.М. Леонтьевым взяли в аренду газету «Московские ведомости» и писал для газеты передовые статьи.
   «Пламенная речь этого убежденного и даровитого писателя поколебала и скоро совсем вытеснила влияние либеральных органов и заграничных выходцев, – писал известный историк Сергей Татищев, – которым известная часть русского общества подчинялась дотоле, и в значительной степени содействовала установлению того единодушного взгляда русских людей на польскую справу, что послужило правительству твердой и надежной опорой в мерах, предпринятых для подавления мятежа и водворения порядка в царстве Польском и в западных областях империи».
   Дмитрий Милютин также заметил эти перемены в обществе: «Общество вообще несравненно лучше настроено теперь, чем прежде, – писал он брату Николаю Алексеевичу. – Одни только завзятые нигилисты долгом считают проявлять свое беспристрастие и даже сочувствие к Польше; вся же масса благоразумных людей выказывает неоспоримый порыв патриотизма, опровергающий множество идей, распространенных за границей нашими революционными выходцами и нелепыми туристами».
   Генерал-губернатор Северо-Западного края Владимир Иванович Назимов и генерал-губернатор Юго-Западного края Николай Николаевич Анненков получили по рескриптам императора неограниченные права казнить и миловать на месте преступления всех попавших в плен мятежников. Милютин знал Назимова еще как попечителя Московского учебного округа, когда праздновали столетие Московского университета, – прекрасный, образованный человек, но оказаться чуть ли не центре заговора мятежников он вовсе не предполагал, он свято верил всем полякам, которые сотрудничали в его крае, он думал, что они преданные граждане России, а оказалось, что они не подчиняются его распоряжениям, всюду ждут прихода законных властей, то есть тех, которые возникнут после победы мятежников: ведь весь округ оказался в руках чиновников-поляков, помогающих восставшим. Но кто ж мог предполагать такое развитие событий? Ведь поляки внимательно воспринимали указания…
   Однажды после обычного заседания император, недовольный ходом обсуждения, задержал на несколько минут Милютина, чтобы решить вопросы по военному ведомству, но после того, как эти вопросы решили, он мрачно сказал:
   – Вот видишь, как все они потеряли головы; не в первый раз мне приходится испытывать такие трудные обстоятельства, и благодарю Бога, что Он дает мне именно в таких случаях твердость и спокойствие. Чем более вижу окружающих меня в тревожном состоянии, тем я спокойнее и осторожнее в своих решениях.
   Да, думал Милютин, выходя из Зимнего дворца, император мрачен, потому что мало кто ему помогает… Государь впечатлителен, он то осторожен, не уверен в себе, а с другой стороны, он убежден, что Божье провидение покровительствует ему в его действиях. Император только что сам увидел, что шел по ложному пути, делая уступки за уступками полякам, но все это еще больше и больше распаляло воображение вождей польского движения. План Велепольского как гражданского наместника и план великого князя Константина Николаевича рухнули, теперь только силой оружия можно восстановить в Польше спокойствие, а мягкость императора была широко известна, отсюда и сегодняшнее мрачное его состояние.
   В помощь генерал-губернаторам Северо-Западного и Юго-Западного округов были назначены помощники по военной части: генерал-адъютант Фролов – Назимову, генерал Семякин – Анненкову. Великому князю Константину Николаевичу также было присвоено звание главнокомандующего, а в помощники по военному делу решено было назначить генерал-адъютанта графа Сергея Павловича Сумарокова. Вопрос этот был, в сущности, решен: «За присылку Сумарокова особенно тебе благодарен, – писал Константин Николаевич Александру Второму. – В последние годы я с ним особенно сошелся, хотя мы часто спорим. С маркизом он тоже был в хороших отношениях. Посему я твердо уверен, что с его прибытием сюда прекратятся все неприятности и все сплетни». Но возникли и сомнения. «О Сумарокове мнения могут быть различны», – высказал свое мнение Милютин на записке, представленной от императора. И действительно, Сумароков был вызван на прием к императору. В связи с этим есть любопытная запись в дневнике П.А. Валуева за 8 марта 1863 года: «У государя происходило тягостное совещание по вопросу о назначении Сумарокова. Государь сам видит, что выбор неудачен, но он же сам во внимание к великому князю Константину Николаевичу пригласил Сумарокова принять должность. Жаль было видеть внутреннюю борьбу. Между тем Сумароков, едва движущийся физически и нравственно, или умственно, сидел в приемной или переходил, опираясь на палку, от одного стула к другому, все толкуя о том, что намерен выехать 11-го числа. Государь решил наконец тем, что объявил ему свое намерение обождать».
   Сумарокову было в то время семьдесят лет, он был в очень хороших отношениях с великой княжной Александрой Иосифовной, но главная его особенность – полонофильство, а таковых в Польше было предостаточно.
   Помощником великого князя Константина Николаевича был назначен генерал Федор Федорович Берг, на год моложе Сумарокова, но крепкий, а не ветхий, как Сумароков, умный, преданный российскому самодержавию.
   А польские события все больше и больше привлекали деятелей всего мира, все авантюристы из всех стран мира стекались в польские города, кто с оружием, а кто и без оного, но со страстным желанием схватиться в жестокой борьбе с Россией, чтобы исправить историческую ошибку. Мятежники то появлялись, вступали в борьбу с войсками, но тут же рассыпались, уходили в леса, потом в другом месте вновь появлялись в еще большем количестве, вновь вступали в битву, потом снова уходили в леса. Такая тактика приносила полякам и успехи, и поражения. Вскоре все увидели, что Мерославский как руководитель мятежников никуда не годился, на его месте возникает другая фигура – Мариан Лангевич, сын польского врача, офицер прусской армии, собрал отряд в Сандомирском и Краковском воеводствах, но вскоре был разгромлен, оказался в Краковской цитадели, а польские крестьяне брали в плен разбежавшихся мятежников и доставляли их в русский лагерь. «Молодежь, из которых составлялись шайки, в пылу увлечения давала себя истреблять огнем наших стрелков и артиллерии и встречала храбро атаки кавалерии, – вспоминал Милютин. – Можно было подивиться силе фанатизма, одушевлявшего эту толпу. Впрочем, бывали случаи, когда так рассказывали, что стойкость мятежников была не совсем добровольная: предводители шаек будто бы заставляли несчастных обрекать себя на явную гибель, угрожая им постыдными наказаниями и даже смертью». Но самое удивительное для сегодняшних читателей заключается в том, «что сельское население в Польше… держало себя в стороне от мятежа, – писал Милютин, – и смотрело на него как на злодейское дело ненавистных панов, ксендзов и шляхты. Вожаки шаек прибегали к жестоким истязаниям, чтобы заставить крестьян служить делу мятежа, и бесчеловечно карали тех, которых только подозревали в сочувствии или содействии русским войскам и властям».
   А дипломаты и руководители всех европейских стран внимательно следили за ходом событий в Польше и в России, отчетливо разделяя их интересы.
   Пруссия заключила конвенцию с Россией о помощи против мятежников. Австрия сама участвовала в подавлении мятежа. Беспокойно вел себя Наполеон Третий, то и дело связываясь с Великобританией о союзных действиях против России, а когда Великобритания отказалась, обещал вмешаться в это антиисторическое дело и силой оружия помочь восставшим, а заодно с этим отказаться от решений 1815 года победителей Наполеона Первого.
   Но призывы Наполеона Третьего остались без поддержки, лишь одна дипломатическая суета… Князю Горчакову пришлось использовать всю изворотливость своего ума, чтобы сдержать своих бывших противников призывами к миру и спокойствию в Европе.
   Милютин не уставал поражаться тому, как народность русская все больше и больше уходила с поля внутренней и внешней политики. Дошло дело до того, что пленные мятежники отсылались по домам, когда находились для них поручители, лишь вожаки предавались военному суду и бывали тут же наказаны, а чаще всего рядовых участников отсылали на службу на Кавказ, в оренбургские и сибирские войска. А когда число повстанцев, отсылаемых в русские войска, увеличилось, военный министр Милютин написал протест императору, и такое наказание для повстанцев было отменено. Возникла какая-то дикая, непонятная война, которая охватила Польшу и Литву. Генерал-губернатор Юго-Западного края Николай Николаевич Анненков прислал письмо, из которого Милютин узнал много интересных подробностей о взаимоотношениях края и Петербурга: «Беспечность, шаткость управления на западе, сочувствие коммунистическим стремлениям в Петербурге, недостаток энергии в преследовании первых проявлений противодействия правительству во всем государстве и проявление мятежа в царстве Польском – породили ту уверенность в безнаказанности, под влиянием которой мятеж разлился в таких размерах, с такой силой. Более двух лет поляки действуют по системе обдуманной; мы же действовали без всякой системы или же вовсе не действовали. Чем больше всматриваюсь в положение трех губерний, мне вверенных, тем более удостоверяюсь, что нам должно было и необходимо теперь принимать, с одной стороны, меры к усилению русской народности, с другой – сравнять перед законом всех жителей края, невзирая на происхождение, на вероисповедание; сравнять край с другими частями государства и карать неуклонно, без всякого различия, всех нарушителей закона. О русской народности мы так мало заботились, что до 1862 года четыре миллиона народа почти не имели церквей и вовсе не имели школ, что в крепости, где Киево-Печерская лавра – колыбель православия, святыня всего православного государства, наш Иерусалим, наша Мекка и Медина, – первый и второй коменданты – не русские, не православные, а поляки и католики. Оба они добрые люди, верные слуги Государя, но у них родные, сослуживцы, приятели – поляки, сочувствующие идеям и стремлениям своих единоплеменников; что во всех отраслях управления, в канцеляриях генерал-губернаторов и начальников губерний многие, самые доверенные места занимали тоже поляки… Шайки надо не разгонять, а уничтожать… За рассеяние шаек без других результатов награждать отрядных начальников не следует; иначе мы многие годы будем играть в жмурки и горелки. Я убедился в пользе этих мер собственным опытом в войну 1831 года…»
   Пока что мы играем в жмурки и горелки, сокрушенно думал Милютин, ничего еще не добились ни в Польше, ни на северо-западе, ни на юго-западе, а все сверхгуманизм, доброе сердце императора, как можно прощать мятежников и отсылать их служить на Кавказ, в Сибирь, в Оренбург. Там, куда прибывают мятежники, сразу возникают враждебные для России гнезда польской пропаганды и интриг, чем ничтожнее и меньше городок, тем больше влияния приобретают поляки, тем неувереннее чувствуют себя местные власти. Все эти вопросы решали Валуев, князь Долгоруков, управляющий Министерством юстиции Замятнин и он, Милютин, военный министр. Хоть правила в отношении арестованных поляков и были приняты на этом совещании и утверждены императором, вопросы все еще оставались и волновали душу.
   Наконец под градом критики из Петербурга генерал Назимов подал в отставку, так и ничего не сделав против того, чтобы ответственные посты в губерниях занимали поляки, которые, в сущности, ему не подчинялись и всеми способами потворствовали восстанию.
   Александр Второй не знал, что делать, как поступить, Назимова, конечно, надо убрать из Вильны, но кого поставить на его место? Окружающие предлагают совершенно разные кандидатуры… Князь Долгоруков и министр Валуев – одних, министр Милютин – других, вот и разберись с этим. Вооруженный мятеж в царстве Польском набирает свою силу, в нашем правительстве полный разброд мнений. Решительные меры просто необходимы. Запад требует, чтобы мы предоставили Польше полную независимость в границах 1772 года. Депутация из Варшавы во главе с графом Замойским требовала признать автономию Польши и границы 1772 года. Растерянность нашего правительства была настолько велика, что хоть и отвергли его притязания, но выпустили его из России, а в Париже он огласил, что царское правительство растеряно и не знает, что делать, пожар восстания подавил его полностью, надо быть настойчивым в своих требованиях. Некоторые члены правительства, особенно князь Горчаков, уговорили императора дать амнистию всем вооруженным полякам сложить оружие к 1 мая, а поляки увидели в этом слабость правительства, страх, еще усилили сопротивление, увеличились грабежи и неистовства, заставали врасплох русские отряды и с диким злорадством уничтожали их… А недавние события под Динабургом, когда шайка поляков во главе с графом Платером напала на обоз с оружием и разграбила его… Некоторые опасаются, как бы поляки не напали на Петербург, а Министерство внутренних дел и жандармы полностью бездействуют… Надо что-то делать…
   Ведь поляки, влияние которых в нашем правительстве было слишком велико, представили дело так, что в Динабурге был бунт раскольников, поднявшихся против помещиков, никакого заговора нет, никакого мятежа нет, а виленский окружной жандармский генерал Гильдебранд уверял, что никакого мятежа там нет, а раскольники, старообрядцы просто грабят польских помещиков, князь Долгоруков тут же попросил императора разрешить ему отправить войско для подавления старообрядцев, поставив в известность министра Зеленого, которому старообрядцы подчинялись. А министр Зеленый тут же явился с другим мнением – поляки все извратили, там действительно мятежные беспорядки, никакого войска от шефа жандармов не надо, он пошлет туда генерала Длотовского, и он во всем разберется и доложит. Оказалось, что старообрядцы, вооружившись, отбили транспорт у поляков и передали его властям.
   Эти мысли возникли у Александра Второго 17 апреля, в свой день рождения, в церкви, там только об этом и говорили. Михаил Николаевич Муравьев, отказавшись от поездки за границу в связи с Польским мятежом, тоже слышал об этом эпизоде и принимал участие в обсуждении новостей. Еще недавно возникла идея предложить должность Назимова генералу Михаилу Николаевичу Муравьеву. Император попросил Дмитрия Милютина заняться этим вопросом и пригласить его на встречу с императором. Муравьев жил в Москве словно в опале, отстраненный от должности министра государственных имуществ, на предложение Милютина быстро собрался и вскоре прибыл в Петербург, чтобы объяснить свои соображения по некоторым вопросам, «касающимся настоящих военных обстоятельств».
   Император подошел к Муравьеву и спросил его:
   – Михаил Николаевич, слышали вы, что происходит в Динабурге?
   – Слышал, ваше величество, но то, что происходит в Динабурге, разлетелось по всему северо-западу, в царстве Польском в особенности, это только начало Польского восстания, я это знаю по мятежу 1831 года, те, что участвовали в Динабурге, были активными противниками ив 1831 году.
   – Я послал туда полк и надеюсь, что все это будет прекращено.
   – Я знаю этот край больше тридцати лет. Если там только началось, то закончится не так уж и скоро. Вряд ли можно обойтись там одним полком.
   На этом беседа закончилась. Но 25 апреля к Муравьеву прибыл фельдъегерь от императора с просьбой явиться тотчас же к нему на прием.
   В приемной императорского кабинета во дворце смущенно стоял лишь князь Горчаков.
   – Александр Михайлович! Вы не знаете, зачем император вызвал меня на прием?
   – У его величества ваш старший брат, Николай Николаевич Муравьев-Карский. А государь хочет с вами поговорить о делах Западных губерний.
   Минут через пять вышел от императора Николай Николаевич Муравьев и пригласил Михаила Николаевича на прием к императору. «Почему он так смущен?» – мелькнуло у Муравьева.
   – Михаил Николаевич! Я пригласил вас в нелегкое для страны время. В последней с вами беседе вы напомнили мне, что много лет работали в Северо-Западном крае, были вице-губернатором, губернатором в тех краях, хорошо знаете тех людей и обстоятельства. Князь Горчаков подробно изложил здесь европейскую политику, Запад готов развязать войну против нас, если мы не удовлетворим польские требования, особенно лютуют Франция и Англия. В Польше очень плохо, можем ли мы удержать Литву, просто не знаю… Я предлагаю вам принять на себя управление Северо-Западным краем, с командованием всеми войсками, в нем расположенными, с присоединением к четырем губерниям Виленского генерал-губернаторства и двух Белорусских. Вы должны прекратить мятеж, привести все там в надлежащий порядок, даю вам полные права действовать по вашему усмотрению, а когда мятеж будет подавлен, я вам предоставлю выбор: либо продолжаете там генерал-губернаторствовать, либо вернетесь на отдых, как вам заблагорассудится.
   Предложение для Муравьева было неожиданным и очень ответственным. Ведь совсем недавно император скинул его из министров государственного имущества, а тут весьма любезен и дает полные права действовать, нехотя подумал Муравьев. А почему он должен торопиться?
   – Ваше величество, ваше предложение весьма лестно для меня. Как русский человек, я никогда не отказывался от государственных поручений, я принимаю на себя эту трудную обязанность генерал-губернатора в том краю, но вместе с тем прошу с вашей стороны полного доверия к моим решениям и поступкам, иначе ничего не получится, у вас слишком много доброжелательных советчиков, а у меня своя система действий. Возможно, ваше величество, вы не одобряете управление в Польше, оно не соответствует нынешним обстоятельствам, а нужно, чтобы в царстве Польском и в Западных губерниях была одна система, а в мою систему входят строгое преследование мятежников, вплоть до смертной казни отъявленных преступников, возвышение достоинства русской национальности и самого духа в войске, а то русские воины постоянно оскорбляются поляками, плюют на них, а они ничего не могут сделать, дисциплина и все прочее. А главное, ваше величество, надо дать решительный отпор иностранным державам, а то я видел, насколько смущен князь Горчаков, получая злобные иностранные телеграммы, и эта моя система строгого преследования мятежа и польского революционного духа должна быть системою и всех министров вашего правительства, а то чаще всего у министров бывают разные мнения; тут должно быть единство, иначе ничего не получится. Поэтому, ваше величество, я готов, но, может быть, вы найдете подходящее лицо для возлагаемого на меня поручения, возможно, его система больше подойдет и нашим министрам, и Европе. Я наперед знаю, что моя система не понравится ни полякам, ни некоторым нашим министрам, я знаю поляков, уступчивостью и послаблением мы только ухудшим дело, только строгой справедливостью и преследованием крамолы мы можем восстановить спокойствие в крае, а край тот искони русский, мы сами его ополячили, опыт 1831 года ничему нас не научил, надо восстановить русскую народность и православие в крае. В Витебске, в Гродно, в Могилеве я хорошо узнал польский характер, он ничуть не изменился за эти тридцать лет. Я хорошо знаю тот край и революционные замыслы польской крамолы.
   – С удовольствием выслушал вас, Михаил Николаевич. Полностью согласен с вашей системой, и от оной мы уже не отступим. Я тотчас же могу написать указ о вашем назначении.
   – Ваше величество! Очень прошу вас распорядиться, чтобы я мог повидаться с вашими министрами и изложить свою систему по делам Западных губерний, я надеюсь, и министры согласятся с моей системой. Иначе…
   В тот же день разнеслось по императорскому дворцу и в Петербурге, что генерал Муравьев назначен генерал-губернатором Северо-Западного края, генерал Назимов был награжден алмазными знаками орденами Святого Александра Невского, а его увольнение последовало «вследствие совершенного расстройства здоровья многосложными занятиями по обоим возложенным на него званиям».
   Михаил Николаевич Муравьев был известен как человек энергичный, с крутым характером и патриотическим настроением. Императору он изложил свою программу действий в Виленском крае, предложив решительно заменить на ответственных постах поляков русскими или немецкими офицерами и гражданскими лицами, преданных Российскому государству и императору.
   «Генерал Муравьев изложил свой взгляд на положение Северо-Западного края и систему действий, которой он намеревался следовать как единственному верному пути к скорейшему подавлению мятежа, – вспоминал Дмитрий Милютин свои разговоры с Муравьевым в эти дни. – Исходной точкой этой системы было твердое признание того края русским, с полным исключением всего польского. Государь, одобрив вполне этот взгляд, уполномочил генерала Муравьева действовать по предначертанному им плану».
   В эти дни Муравьев повидался с министрами, Милютин, Зеленый приняли его тепло, Долгоруков и Валуев колебались, но, зная о намерении императора, согласились с предложениями Муравьева, его системой подавления Польского мятежа.
   28 апреля Муравьев вновь был принят императором и дал полное согласие на его предложение, дополнив свои ранние предложения более конкретными и точными. Император согласился, но через два дня, когда окончательно решался вопрос о назначении, Муравьев заметил некую холодность в лице Александра Второго, значит, Долгоруков и Валуев что-то наговорили ему, подумал Муравьев.
   – Я по-прежнему согласен на ваше предложение, ваше величество. Но Долгоруков и Валуев не одобряют мою систему. Может быть, вы поищете еще кого-нибудь на это место?
   – Я однажды высказал свои убеждения, – гневно сказал Александр Второй, – и не намерен их повторять.
   – Но ваши министры не готовы поддержать меня с моей системой…
   – Это неправда, – грубо оборвал Муравьева император.
   Муравьев все сразу и понял, встал и откланялся:
   – Ваше величество, найдите другого вместо меня.
   Император опомнился, встал и, подойдя к Муравьеву, взял его за руку и обнял его, прося прощение за грубость, которая невольным образом вырвалась у него:
   – Такой у меня дурной характер, Михаил Николаевич. Иногда выскажу против желания недолжное слово… Так я могу отдать в приказах о вашем назначении? Польша самостоятельно не справится со своими проблемами.
   Две недели генерал-губернатор Северо-Западного края Муравьев подбирал сотрудников для совместной работы. 12 мая выехал в Вильну.
   В литературных кругах, в науке, искусстве, в журнальной политике происходили все те же процессы, что и в верхних этажах общества. Вокруг польского вопроса, «рокового вопроса», столкнулись различные точки зрения писателей. Многие понимали, что некогда Екатерина Вторая совершила трагическую ошибку, пойдя вместе с Австрией и Пруссией на раздел Польши, но сейчас что-нибудь поправить невозможно. Россия тяжелее всех чувствует нравственную ошибку в неправоте этого события, но католический фанатизм, шляхетский аристократизм и национальная гордыня поляков мешают пойти на предоставление полной самостоятельности Польше. Иван Аксаков, совсем недавно признавая за Польшей независимое положение в мире, теперь был за полное подавление восстания и восстановление в Польше русского правительства, но был против чудовищного насилия против поляков, он был против скорого суда. В будущем, писал Иван Аксаков, «рано или поздно последует теснейшее и полнейшее, искреннее соединение славянской Польши с славянскою же Россией, что к тому ведет непреложный ход истории, но не лучше ли ввиду такого неизбежного исторического решения предупредить все, что грозит нам бедой, враждой и раздором, добровольно, сознательно покаясь взаимно в исторических грехах своих, соединиться вместе с братским, тесным союзом против общих врагов – наших и всего славянства?».
   Герцен оказался самым яростным полонистом, к нему приезжали в Лондон из Франции и других городов Европы революционные польские вожди, обсуждали с ним возможности отделить Польшу от России, Герцен уверял, что в России возникли сильные революционные партии, они разбудят общество, они, дескать, помогут… Герцен писал статьи, призывал русское общество одуматься, однако общество читало эти статьи, но возникающие революционные партии были очень слабы по своей численности и малозначительны по своему влиянию на общество. Но Герцен продолжал писать.
   Михаил Катков добился у правительства возможности открыто полемизировать с Герценом в своих изданиях. Ему разрешили. И он писал яростные статьи против Герцена, против тех, кто возражал против Муравьева, осуждая его расстрелы графа Платера в Динабурге, Моля в Ковно, трех ксендзов в Вильно… Военно-полевые суды продолжали действовать, а Катков писать… 12 мая 1863 года Катков в передовой статье газеты «Московские ведомости» писал о том, что европейские государства в связи с Польским восстанием в своих парламентах допускают клеветнические против России выступления, газеты европейские пронизаны ненавистью к России, европейские страны обсуждают вопросы нападения на Россию, чтобы предоставить свободу Польше. А разве не знают в Европе, что как только Россия предоставит свободу Польше, так ее сразу же подчинит сильная Пруссия? Сейчас народ одушевлен патриотическим пафосом, необходимо сейчас же снаряжать народное ополчение для безопасности страны.
   Газеты, журналы чаще все отмалчивались в такой сложной ситуации, только что возобновленный после закрытия «Современник» молчал, мало кто осмеливался в этот момент проявить хоть какое-то самостоятельное суждение, отличное от официального.
   Но неожиданно для всех в апрельском номере журнала «Время», принадлежащего братьям Достоевским, была опубликована статья «Роковой вопрос» без подписи, вроде бы инкогнито, а вроде бы редакционная, в которой весьма откровенно высказана точка зрения за свободу и независимость Польши. Вся статья была направлена против выступлений Каткова, против жестокости и насилия Муравьева – словом, в споре о духовном, о нравственном, в споре Запада и Востока таилась мысль, что победит тот, который в сложной борьбе одержит духовную победу. Статья была явно оппозиционная, полонофильская, нанесшая официальному курсу непоправимый вред. Журнал доставили министру внутренних дел Валуеву, который, прочитав ее, ужаснулся тот, он сам был близок к тому, что автор высказал здесь, но это же идет против идей царского правительства, это же как наваждение, как чума… Валуев тут же доставил журнал императору, который, прочитав ее, усмотрел в публикации статьи «Роковой вопрос» «вредное направление», «неприличного и даже возмутительного содержания, прямо наперекор всем действиям правительства», а потому предложил Валуеву запретить издание журнала за издание этой статьи. По мнению историков, это выступление в журнале Достоевских было единственным в пользу поднявшихся на восстание поляков. И сразу стало мишенью для официальной критики.
   Катков в «Русском вестнике» резко критически отозвался на статью «Роковой вопрос» – вы, точно бандиты, печатаете статью без подписи, наносите «удары с маской на лице». Владеть Польшей, писал Катков, не в радость русскому человеку, а злая необходимость, «уступить польскому патриотизму в его претензиях – значит подписать смертный приговор русскому народу», «вожди-якобинцы», призывающие объединить Польшу «от моря и до моря», великую Польшу, совершенно непонятны польскому крестьянину, тем более непонятен польский агрессивный национализм, «демократический террор», с которым поляки обрушивались на русских чиновников. Катков стал выразителем русского патриотического направления, считал себя признанным и глубоким знатоком российской политики, вхож был и к императору, и к министрам, особенно к министру Валуеву.
   Князь Мещерский в своих воспоминаниях писал, что он несколько удивился такому быстрому превращению Каткова: он был «гегелианец как мыслитель, английский парламентарий как политик». «Но в 1863 году, когда мне пришлось с ним познакомиться лично, я увидел перед собою с умным и выразительным лицом человека, всецело охваченного, даже горевшего русскими мыслями и чувствами до такой степени, что все остальное, очень видимо, для него перестало существовать… В нем говорила ревность именно новообращенного, и оттого, мне кажется, получили такую обаятельную и могучую силу его слова публициста в передовых статьях «Московских ведомостей». Когда Катков говорил или писал о политической злобе дня, а польский вопрос, «роковой вопрос», был злободневнейший, то слушатели или читатели ничуть не сомневались в том, «что эти вопросы русской чести, русского достоинства и русского быть или не быть – заполонили всю душу Каткова… Помню, что в 1863 году Катков на меня произвел сильное впечатление своею огненною и негодующей речью». Князь Мещерский в эти дни побывал и у митрополита Филарета, выдающегося деятеля того времени, и здесь он тоже оставил любопытное свидетельство: «В разговоре митрополит похвалил Каткова и высказал опасение, как бы его слишком русские статьи не навлекли на него гнев русских космополитов. Вспомнил впоследствии, когда Валуев начал свой поход против Каткова, как прав был в своих предвидениях Филарет… Польский мятеж он приписывал, как многие тогда, отсутствию твердой правительственной программы вообще, а это отсутствие программы приписывал действию в Петербурге разнородных политических и партийных влияний».
   Вскоре выяснилось, что автором статьи «Роковой вопрос» оказался Николай Николаевич Страхов, друг Федора Достоевского, он только что приехал из-за границы, а вся заграничная пресса просто пылала ненавистью к России за то, что Россия не давала полной независимости Польше, давила ее, уничтожала, дескать, самые светлые головы вождей Польского восстания. Поддавшись этим настроениям, Страхов и написал свой «Роковой вопрос». И в разговорах с Федором Достоевским они не раз обсуждали вопрос о Польше, особенно тогда, когда возник мятеж: вопрос этот можно решить не в государственном споре, а в духовном, и кто здесь победит – Запад или Восток…
   Главная беда обнаружилась отчетливо и ясно: в российском правительстве существует космополитическое направление, а не только патриотическое. Николай Страхов, когда узнал, что из-за его статьи закрыли журнал, что Федор Достоевский оказался как бы не у дел, а Михаилу Михайловичу грозит разорение, заметался, то поехал к Каткову в Москву, добился свидания с Валуевым, но все его хлопоты оказались напрасными: так повелел император Александр Второй…
   В это время Александр Васильевич Никитенко, академик и цензор, размышляет о сложившейся ситуации: «Зачем запрещать журнал «Время», когда только что опять разрешили выходить «Современнику» и «Русскому слову»? Это огромная ошибка Валуева, теперь наши враги будут говорить, что правительство употребляет насильственные средства, чтобы замолчать истину… Кто-то сказал Валуеву, что «Время» издается в нехорошем направлении, министр не спросил никого, кто наблюдает за периодической литературой, а спросил бы, мы бы ответили… А тут еще появилась эта статья «Роковой вопрос». Какое печальное зрелище представляет собой Михаил Михайлович Достоевский, несчастный человек, почти в пух разорен. Он признает свою вину, но закрыть журнал – это чересчур строго, ведь вот же возобновлены «Современник» и «Русское слово», а в этих журналах чуть ли не к революции призывают. «Время» никогда не допускало подобного бесчинства, этот журнал был более либерально-консервативным. Вряд ли я утешил Михаила Михайловича тем, что запрещение и их журнала будет временное, он вновь откроется, а ваши дела поправятся…»
   Вошел слуга и доложил, что к нему пришел Николай Николаевич Страхов.
   Тихо, словно незаметно вошел Страхов, Александр Васильевич вышел из-за стола и тепло приветствовал его. Естественно, разговор вскоре перешел на злободневную тему.
   – Ведь я никогда не писал политических статей, а тут такой деликатный, роковой вопрос, – сказал Страхов, – вполне возможно, что ошибся, и Федор Достоевский упрекал меня за некую уклончивость и витиеватость, он подготовил статью против Каткова, разъясняющую позицию журнала, но цензура ее не пропустила…
   Страхов был ужасно смущен, что ему словно приходится оправдываться за то, что он писал искренно и вдохновенно.
   – Да, положение сложное, – начал Никитенко, – вы действительно автор несчастной статьи «Роковой вопрос», прискорбно в такие минуты писать гуманные мысли о поляках, ведь вся Европа против нас, вся Европа готовится начать войну против нас. Вот недавно встретил Федора Ивановича Тютчева, близкого человека князю Горчакову, и спрашиваю его: «Война или мир?» – «Война, без всякого сомнения», – отвечал он. А у него очень хорошие источники информации, вы же знаете, что его дочь Анна Федоровна фрейлина императрицы. Вот в чем дело-то… В ситуации нашего положения, трагического положения, пора собирать народное ополчение, а вы тут со своими «роковыми вопросами»… А потом встретил управляющего департаментом в Министерстве иностранных дел и задаю все тот же вопрос: «Война или мир?», а он уверенно отвечает: «Война, без малейшего сомнения». Все, кто сейчас получают значение и силу, получают ее только от нашей нравственной слабости. Поляки совершают неслыханные варварства над русскими пленными. На днях сюда привезли солдата, попавшего к ним в руки, а потом как-то спасшегося: у него отрезаны нос, уши, язык, губы. Что же это такое? Люди ли это? Но что говорить о людях? Какой зверь может сравниться с человеком в изобретении зла и мерзостей? Случаев, подобных тому, о котором я рассказал, не один, не два, их сотни. С одних они сдирали кожу и выворачивали на груди, наподобие мундирных отворотов, других зарывали живых в землю. Своих они тоже мучают и вешают, если не найдут в них готовности пристать к бунту. Всего лучше, что в Европе все эти ужасы приписываются русским, поляки же там называются героями, святыми… Ваша статья, подписанная «Русский», совершенно непозволительного свойства. В ней поляки восхвалены, названы народом цивилизованным, а русские разруганы и названы варварами. Статья эта не только противна национальному нашему чувству, но порой и лжива. Публика изумлена появлением ее в печати…
   Никитенко на минутку замолчал, чтобы перевести, как говорится, дух… Страхов тут же воспользовался этой минутой и заговорил:
   – Да, конечно, я совершил ошибку, к тому же так подвел своих друзей братьев Достоевских, но я совершенно не хотел оскорблять Россию, я горжусь, что я сын России, я намерен был, напротив, убедить поляков не гордиться «своими преимуществами, своей опередившей нас цивилизацией», может быть, что я недостаточно полно и выразительно эти мысли сформулировал, не досказал то, что хотел…
   – Все это может быть, но зачем же печатать то, что еще не созрело, зачем печатать еще такую невысказанную мысль. Впечатление от статьи не могло быть иным, сегодня подобные вещи не могут быть терпимы. Умы в волнении, народ раздражен до крайности, правительство озадачено и в растерянности… Как же тут не быть крайне осторожным в печатном слове?
   – Самое странное, Александр Васильевич, что некоторые считают меня не русским, это приводило меня в страшное отчаяние.
   – Да! – воскликнул Александр Васильевич. – Знаете ли вы, Николай Николаевич, от кого я услышал о существовании вашей статьи? От поляка, который объявил мне о ней с некоторого рода торжеством и радостью.
   – Не знаю, что делать мне теперь…
   – Власть оставила вас в покое, пусть остынет неприязненное впечатление от вашей статьи, а потом уж объяснитесь, что совершили ошибку, напечатав статью, а главное – объяснитесь с самим собой, сделайте выводы, тут уж я заговорил как профессор, читавший лекции и давший какие-то задания своим ученикам. Сознание собственной ошибки есть тоже несчастие, и гораздо иногда большее, чем другие несчастия, именно потому, что это наша ошибка. Но и его надобно снести великодушно, как все прочее…
   В сентябре 1863 года Юрий Самарин закончил три статьи, посвященные польскому вопросу и другим злободневным вопросам, и послал их в журнал Ивана Аксакова «День». 7 сентября 1863 года была опубликована его статья «По поводу мнения «Русского вестника» о занятиях философией, о народных началах и об отношении их к цивилизации», которой включился в обсуждение общих вопросов. Стоило России в эпоху Крымской войны объявить национальную политику на Востоке, как вся Европа обрушилась на нее, нарушив политику дипломатического равновесия равновесия, а Польша – передовая дружина латинства в Восточной Европе. В следующей статье «Современный объем польского вопроса», опубликованной в «Дне» 21 сентября, Юрий Самарин глубоко и четко сформулировал причины трагического конфликта, возникшего между Россией и Польшей: Польша – государство самостоятельное со своими традициями, поляки – славянский народ, имеющий свой язык и свой народный быт, но Польское государство погубило себя как носитель воинствующих начал католичества, пожертвовав своими национальными интересами ради неестественной борьбы с остальным славянским миром, в этом трагизм истории Польши. «Во имя своей народности, – писал Самарин, – она требует для себя политического господства над другими, равноправными с нею народностями и оправдывает это притязание обетом – служить просветительному началу, которое сгубило и губит ее внутреннюю жизнь». О полном отделении Польши от России не может быть и речи: Польша не справится со своими проблемами.

   Разваливалась так хорошо задуманная польская администрация в Варшаве. Маркиз Велепольский, предчувствуя свою неудачу сдержать революционный порыв поляков, тем более что трое поляков гражданской администрации решили экспроприировать Главное казначейство царства Польского, а эти чиновники были в его подчинении, подал в отставку, сослался на болезни и необходимость заграничного лечения. Великий князь Константин Николаевич и Александр Второй не сразу решились дать эту отставку, но суть дела в том, что польская администрация не сулила ничего хорошего Российскому государству, а потому и отставка была принята: Велепольский с семьей через Дрезден отбыл в Швейцарию.
   Помощником наместника великого князя Константина Николаевича был назначен генерал Федор Федорович Берг, круто взявшийся руководить войсками в борьбе против мятежников. Ослабела и рука великого князя Константина Николаевича – он утратил интерес к польскому делу.
   Дмитрий Милютин сопровождал Александра Второго в поездке в Финляндию, присутствовал при торжественном приеме императора всем финским народом, ожидавшим от русского престола возобновления полной автономии, которая была предоставлена еще Александром Первым. Посещение императора в Финляндию долго готовилось, предполагалось в ближайшее время открытие Финляндского сейма, а накануне этого замечательного события император примет парад войск, размещенных в Финляндии.
   Александр Второй прибыл в Кронштадт вместе с приближенными, разместились на яхте «Штандарт» и в сопровождении фрегата «Олаф» направились в Гельсингфорс. Дмитрий Милютин подробно описывает пребывание императора в Финляндии, наблюдал за военными маневрами стрелкового батальона, принимал смотр войск, побывал на островах, где разместились русские батальоны, принимал участие в бале, устроенном финскими властями.
   Император сделал серьезный вывод из этой поездки, предоставив финскому языку право быть одним из государственных языков. До сих пор господствовал только шведский язык, шведы всячески подавляли финский язык. «Финская национальность находилась под таким гнетом, – вспоминал Дмитрий Милютин, – что в 1850 году последовало строгое запрещение печатать на финском языке какие-либо книги, за исключением лишь касающихся религии и земледелия. Только с восшествием на престол императора Александра II, правительство наше наконец поняло, как ошибочно было опираться на господствующий класс, тяготевший к скандинавизму, и насколько была прочнее опора на массу простого финского народа, глубоко консервативного и враждебного шведскому влиянию… По этому поводу поднялась яростная полемика в газетах местных и шведских. Шведоманы осыпали своих противников-финоманов всякими клеветами, инсинуациями, выставляли их чуть не революционерами, тогда как в действительности было совсем наоборот: люди самых крайних мнений принадлежали именно к партии шведоманов. Новое Высочайшее повеление о равноправности обоих языков было торжеством для финоманов и тяжелым ударом для их противников.
   Другой вопрос, решения которого давно уже домогались финляндцы, заключался в окончательном установлении в Финляндии отдельной и самостоятельной монетной системы…»
   Александр Второй видел, что великий князь Константин Николаевич не справляется со своими задачами подавления Польского мятежа, слишком слаб противостоять им, тем более что и он сам был чересчур приветлив с поляками. Генерал Берг вполне показал себя боевым и дальновидным военным и администратором… Что еще нужно?
   Торжественно открыв финляндский сейм, Александр Второй в своей речи высказал много благожелательных слов по адресу депутатов, сказал, что некоторые законы устарели, некоторые страдают неясностью и неопределенностью, необходимо работать над законодательством, «я хочу внести в этот проект еще более обширное право, чем то, что принадлежит ныне государственным чинам…».
   Но главная проблема у Александра Второго только одна – Польша.


<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 5620

X