Глава 13 Россия во время войны. – Мой госпиталь в Киеве. – Под огнем на Галицийском фронте

Когда мы благополучно доехали до станции Киев, испытав огромное облегчение, что наше путешествие наконец-то завершилось, единственный, кто нас встречал на вокзале, – моя племянница. И теперь сбылось мое предчувствие. Никакая машина нас не ждала, и нам пришлось добираться до дому на простых дрожках, причем лошадь еле плелась. Как и наши машины, все лучшие лошади в городе были реквизированы для нужд фронта.

На всем виднелся отпечаток военного времени. На пути в Киев нам встречались шедшие один за другим на фронт поезда с войсками. Станция была забита солдатами, а по улицам Киева двигались огромные толпы австрийских военнопленных, у которых был очень болезненный вид и которые были очень плохо одеты. Когда мы добрались до дому, там нас приветствовали только три человека – жена Жозефа, а также жена и дочь повара. Всех остальных слуг забрали.

На следующий день мы сразу же поехали в Ивановское, чтобы оставить мою дочь с мисс Вайз и мадемуазель Пуйоль на попечение родителей моего мужа. Я решила вернуться в Киев и готовить себя к профессии военной медсестры.

От мужа свежих вестей у меня не было. Я только знала, что в начале войны он получил под командование полк, почетным полковником которого был великий князь Андрей. Император, однако, не хотел, чтобы муж оставался на этом месте, и прикрепил его к штабу генерала Иванова, который командовал Юго-Западным фронтом, охватывавшим всю Галицию и Австрию. И тут ему пришлось выступать в роли посредника между генералом Ивановым и Генштабом. Мужу моему это было не по душе, поскольку он стремился к более активной службе. Поэтому он попросил разрешения его величества командовать бригадой и был, соответственно, направлен к генералу Рузскому.

Из Галиции приходили хорошие новости о ходе военных действий – куда лучше, чем те, что поступали с германского фронта. От генерала Иванова, чей штаб теперь располагался в городе Холм[22], ожидали дальнейшего продвижения вперед.

В Ивановском я повстречала вдову своего деверя, княгиню Екатерину Барятинскую-Юрьевскую, вместе с ее двумя сыновьями. Когда разразилась война, она в последний момент с огромными трудностями сумела покинуть Баварию.

И вот я опять в Киеве, где с многими офицерскими женами мы организовали на свои деньги госпиталь, которым руководила госпожа Рузская, супруга генерала. Нам отвели несколько палат в военном госпитале, которые мы стали готовить к приему раненых. Моя квартира была похожа на мастерскую, где вовсю шла подготовка постельного белья и прочего для нашего отделения в госпитале. И я была очень занята. Скоро мы официально открылись под патронажем великой княгини Анастасии Николаевны и ее сестры, великой княгини Милицы Николаевны. Обе они были дочерьми короля Черногории и были замужем за двумя братьями. Муж первой, великий князь Николай Николаевич, был теперь главнокомандующим, а его штаб находился в Барановичах, в Минской губернии.

Моя работа стала очень тяжелой, потому что мне пришлось пройти полный курс обучения работе в госпитале под руководством опытных наставников. К тому же пища в военном госпитале была ужасной, поэтому я была вынуждена готовить в своем доме добавку для наших пациентов. Я обычно вставала в половине седьмого утра, чтобы успеть обойти с пищей своих бедных офицеров. Время после обеда я проводила в операционной, что для меня было исключительно тяжело. Несколько раз я чуть не теряла сознание во время этих страшных операций. «Что с вас толку? – кричал доктор. – Нам нужны настоящие медсестры, а не слабачки, падающие в обморок!» Однако пациенты были ко мне привязаны.

Мне пришла в голову мысль использовать свои деньги на организацию небольшого госпиталя для выздоравливающих офицеров. Наш хозяин был настолько любезен, что отвел в мое распоряжение маленькую квартирку в нашем доме, рассчитанную на пять человек, а я в помощь себе наняла санитарку. Однако, когда мы уже были готовы к приему, утром к нам пришло не пять, а шестнадцать офицеров, и я была вынуждена снять еще одну квартиру побольше и нанять двух медсестер, своего же доктора и соответствующий персонал. И так появился мой госпиталь – «Дом для выздоравливающих раненых княгини Барятинской».

И наконец я вновь увиделась со своим мужем. Вначале пришла телеграмма от его военного врача с сообщением, что он был ранен и получил контузию головы. Потом он появился и сам, и я была совершенно в шоке, увидев, в каких кровоподтеках и шрамах было его лицо. Мы были очень рады нашей встрече после такой долгой разлуки. Но он не мог задерживаться дольше двух дней, потому что должен был ехать в Брест-Литовск. Император направлялся туда и желал видеть моего мужа. Генерал Иванов также ехал туда, чтобы встретиться с его величеством.

Как только мой муж приехал в Брест-Литовск, он увидел стоявший на станции императорский поезд. Император приехал раньше его и сразу же послал за ним. Мой муж явился к царю, который очень любезно встретил его. «Как поживаете, генерал?» – спросил он. «Но я только полковник, ваше величество!» – отвечал мой муж. «Я уже повысил вас в звании и забрал в свою свиту». И с этими словами он обнял Толи.

После приезда генерала Иванова состоялось длительное совещание. Мой муж рассказывал, что император выглядел таким сияющим и счастливым в связи с российскими победами в Галиции. Он пригласил обоих отобедать у себя. Но никто не мог принять это приглашение, потому что генерал Иванов получил очень важные новости из штаба на Юго-Западном фронте, которые требовали его немедленного возвращения, а мой муж должен был его сопровождать. Потом он мне рассказал, как некий генерал говорил с ним довольно презрительно, не зная моего мужа, а лишь глядя на его довольно поношенную форму. «Удивляюсь, полковник, – заявил он, – как это вы смогли отказаться от приглашения императора!» Спустя два дня он встретил того же самого генерала в Холме (в штабе генерала Иванова), когда ранг моего мужа был уже очевиден и уже другие были обязаны слушаться его приказаний. Тот генерал рассыпался в извинениях за совершенную в Брест-Литовске ошибку, и было видно, что он пребывал в большом смущении по этой причине.

Вскоре после повышения моего мужа по службе я поехала в Холм, чтобы повидаться с ним и генералом Ивановым. Муж вместе с персоналом штаба генерала располагался в поезде на станции, причем все жили в вагонах. Собственная резиденция генерала Иванова находилась в самом городе, в весьма небольшом домике. Хоть он и был командующим такого важного фронта, но генерал со своей обычной скромностью занимал только одну комнату, посреди которой стоял большой стол, накрытый картами и планами. Там он работал вместе со своим начальником штаба генералом Алексеевым.

Когда я заехала к нему, генерал Иванов был один. Было только восемь часов утра, и он пил чай. У нас состоялся приятный разговор. В тот день он был в очень хорошем настроении, новости с фронта были самыми ободряющими. По всей комнате стояли коробки с конфетами, большим любителем которых он был, и киевские дамы регулярно присылали ему сладости.

Пока я все еще была там, вошел генерал Алексеев, держа в руке телеграммы. Генерал Иванов взял их и тут же стал отдавать приказания. Я была просто потрясена его удивительной памятью и точностью, с которой он отдавал свои приказы. Очевидно, он все держал в своей голове, даже не сверяясь с картой. Он не был блестящим человеком, но наверняка имел дар удивительно быстрого понимания событий и мощную интуицию.

Пришло сообщение, что поезд главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича, отошел от ближайшей к Холму станции и направляется сюда. Было очень интересно наблюдать прибытие этого большого поезда со всем штабом великого князя и военными атташе. И британский атташе – генерал сэр Джон Хенбери Уильяме, и французский – маркиз де ла Гиш – оба были приятными персонами.

На станции великий князь Николай Николаевич провел длительное совещание с генералом Ивановым и генералом Алексеевым. Во время их разговоров я вдруг услышала слова: «Генерал, князь Барятинский – великий князь хочет его видеть».

Я настолько еще не привыкла слышать, как называют моего мужа, что даже воскликнула: «Генерал!» – и в моем голосе было такое удивление, что мой деверь, служивший адъютантом у великого князя, разразился смехом.

И тут мой муж доставил трофейные австрийские знамена, захваченные у полков, против которых мы сражались в Галиции. Великому князю было очень интересно на них посмотреть.

Я в ходе посещения Холма смогла сделать несколько снимков. Это единственные фотографии, из иллюстрирующих мою книгу, которые стали такими же «беженцами», как и я сама.

К настоящему времени оба этих великих генерала, Иванов и Алексеев, уже ушли из жизни, и это произошло во время деникинского похода.

Я не могла долго задерживаться в Холме, потому что чувствовала себя обязанной вернуться к своим выздоравливающим пациентам. Я также проходила обучение в госпитале, устроенном госпожой Треповой, женой киевского генерал-губернатора. Это был очень хороший госпиталь и совсем не такой, как тот, где я начала свою учебу ранее. В нем проводились многие очень серьезные операции. Одна из них мне особенно запомнилась – операция казака по имени Донсков, у которого была сильно повреждена рука. Однажды я делала ему перевязку, и открылось обильное кровотечение. Я не решилась оставить его одного и бежать за помощью, поэтому изо всех сил боролась с этим три четверти часа, пока ко мне не пришли на помощь.

Часто я дежурила по ночам, но обычное мое время было с девяти утра до четырех часов дня, после чего я возвращалась в свой дом для выздоравливающих, который сейчас уже был забит ранеными. Можно себе представить, что я была занята по горло.

Тем не менее однажды я поехала в Ивановское навестить родителей мужа и забрать к себе в Киев дочь. Я нашла свекра в очень плохом состоянии здоровья. Ночью у него случались приступы удушья, и он испытывал ужасную боль, которая не давала ему спать. И все-таки он сохранял живой интерес к событиям на фронте и заставил меня рассказать во всех деталях все, что я могла услышать и увидеть. Перед ним была разложена карта и булавки для того, чтобы отмечать продвижение войск. Он был полностью уверен, что война не будет долгой и что наше дело правое.

Мой свекор очень хотел уехать в Петроград (город уже не назывался Санкт-Петербургом), потому что, как он утверждал, воздух Ивановского слишком сырой. Моя бедная свекровь очень переживала за него.

Мы все уехали в одно время – я забрала дочь в Киев, а родители моего мужа отправились на север. Через несколько дней я получила телеграмму от свекрови, в которой она умоляла меня предупредить мужа и немедленно привезти его в Петроград, потому что состояние свекра было в самом деле тяжелое. Понимая всю исключительность и серьезность положения, генерал Иванов предоставил моему мужу отпуск, чтобы он смог заехать за мной в Киев, а оттуда – сразу же в Петроград.

Слава богу, на этот раз мой свекор был вне опасности, хотя и был очень слаб, когда мы приехали к нему. Я долгое время оставалась подле его ложа. Он сказал мне, что скоро должен умереть, но, как он надеялся, не раньше, чем наши войска войдут в Берлин! Он то и дело говорил о доброте к нему вдовствующей императрицы, которую та проявляла на протяжении всей его жизни. Ее величество несколько раз приезжала навестить его с момента его возвращения в Петроград.

Он так хорошо держался, что доктора заявили, что мы можем уезжать. И мы так и сделали, но в самый день нашего возвращения в Киев, когда муж уже готовился к немедленному отъезду в Холм, пришли одна за другой две телеграммы от моей кузины, княгини Щербатовой. «Папа крайне болен, возвращайтесь» – так говорилось в первой и «Папа безнадежен» – во второй. Тем же вечером в мрачном расположении духа мы выехали. Поездка была жуткой. Казалось, поезд вообще стоял на месте, и когда мы доехали до Вильны, нас ждала телеграмма, сообщавшая, что мой свекор умирает.

Наш поезд двигался все медленнее и медленнее, пути были заняты составами с войсками. Когда, наконец, мы доехали до Петрограда, на вокзале нас ждала машина, и мы помчались домой как сумасшедшие. Мы вошли в спальню, где у постели моего свекра собралась вся коленопреклоненная семья. До его кончины оставалось только двадцать минут, но я думаю, что он признал нас, потому что на его лице появилась почти неуловимая улыбка.

Моя свекровь отлично держалась, она стала всех успокаивать. Я позвонила в Аничков дворец, чтобы сообщить вдовствующей императрице, что уже больше нет ее старого и верного слуги. Ее величество тут же отправилась к нам. Какую доброту проявила она и какое утешение принесла всей семье! Два раза в день она приезжала на заупокойные службы, которые служили у ложа всем нам дорогого умершего. Она входила просто, без всяких объявлений и занимала место среди скорбящей семьи.

Три дня спустя, пока шла подготовка к отправке его останков в Ивановское для захоронения в семейном склепе, состоялось временное погребение.

В то время император находился на Кавказе, куда он поехал, чтобы поблагодарить свои мужественные войска, с таким успехом сражавшиеся против турок. И мой муж телеграммой известил его о кончине отца. В ответ пришло долгое и трогательное письмо с выражением сожаления.

Потом мы слышали, что перед отъездом на юг император посетил моего свекра и долгое время оставался с ним наедине. Этот визит очень подбодрил умирающего и весьма его осчастливил. Особое обаяние, исходившее от нашего обожаемого монарха, не могло не доставлять радость всем, с кем он беседовал.

Нам пришлось пережить горе потери еще одного человека. Один из товарищей мужа по полку умирал и мог только говорить. Он находился в госпитале императрицы Александры Федоровны и рассказывал нам, как была добра к нему ее величество. Но он ненавидел Распутина, испытывал крайний ужас при виде этого человека, который также часто посещал раненых офицеров.

Печальные и подавленные оттого, что приходится покидать мою свекровь в ее беде, мы с мужем уехали из Петрограда – он отправился на фронт, а я вернулась к своим обязанностям. Сейчас под моим началом был уже настоящий госпиталь, а не просто дом для выздоравливающих, потому что здесь регулярно оперировали раненых.

В Киев приехал его величество император для посещения госпиталей. Улицы были наводнены толпами народа. Энтузиазм достиг предела, и каждый киевлянин стремился хоть краешком глаза увидеть обожаемого государя, который также побывал в Софийском соборе на благодарственном молебне. Мы стояли очень близко от его величества и наследника престола. Моя дочь, как и я сама, была тронута до слез тем, что лицезреет их в такой торжественный момент. Император выглядел очень сосредоточенным, но при этом каким безмятежным и уверенным в себе! Маленький цесаревич в своей солдатской форме был очарователен.

Из Киева его величество отправился в Холм и, когда там увидел моего мужа, милостиво заметил ему: «Мне было очень приятно видеть в соборе лицо твоей жены среди множества незнакомых мне людей».

Успехи, по поводу которых было ликование, выглядели очень обнадеживающими. В наших руках был Львов, столица Галиции, генерал граф Георгий Бобринский был назначен там генерал-губернатором.

Однако генерал Иванов не испытывал чрезмерного оптимизма. Он говорил мне, что мало того, что Галиция – в наших руках. Теперь важно удержать ее. Его тревожила нехватка боеприпасов, которые позволили бы ему удержать свой фронт, и он совсем не разделял уверенности генерала Сухомлинова в том, что Россия имеет все, что для этого требуется. Мой муж как-то застал генерала Иванова стоящим на коленях перед иконой, когда генерал благодарил Господа за то, что боеприпасы были доставлены на фронт в самое нужное время.

Генерал Иванов категорически был против планов Брусилова о продолжении наступления, потому что мы в Карпатах тогда слишком ушли вперед. Обычно говорили, что Иванов все видит в черных красках, но – увы! – этот опытный человек в действительности видел все слишком ясно.

Эту весну мы провели в прелестном доме графини Браницкой в Белой Церкви, когда-то принадлежавшем знаменитой племяннице Потемкина – мадемуазель Энгельгардт, вышедшей замуж за гетмана Браницкого и здесь похороненной. Я знала графиню с детства и была рада побывать у нее и ее дочери, княгини Бишет Радзивилл, к которой я была так привязана. Графиня и княгиня приехали в Белую Церковь прошлым летом, как обычно делали в это время года, а потом собирались отправиться на осень в Ниццу, где у графини была вилла. Но конечно, когда разразилась война, они не смогли осуществить свое намерение и остались здесь.

Русские уже взяли Перемышль, и император решил поехать туда. Генерал Иванов изо всех сил старался переубедить его величество, все еще будучи уверенным, что мы не сможем удержать захваченное, и опасаясь прихода германских войск для подкрепления австрийцам. Тем не менее его величество поехал в Перемышль и также во Львов. В честь успехов в Галиции великий князь Николай Николаевич был награжден золотым мечом, рукоятка которого была инкрустирована алмазами.

Все, казалось, развивалось для нас благоприятно. Но, к несчастью, слишком скоро реализовались прогнозы генерала Иванова. В июне 1915 года русским пришлось отдать Львов, который снова оказался в руках австрийцев, получивших помощь от своих германских союзников. Боеприпасов не хватало, и наши бедные войска отступали с голыми руками, хотя и сражаясь с таким невероятным мужеством. Пало множество отличных солдат и лучших офицеров, а их ряды пополнялись новыми бойцами, необученными рабочими с заводов, мозги которых уже были заражены революционными идеями.

Горестно было видеть такой поворот событий после всего, что совершили наши войска. Приходилось оставлять город за городом. Все госпитали поспешно перебрасывались в тыл. Во Львове это происходило в страшной спешке под ожесточенным обстрелом. Среди беженцев оказалась и сестра императора, великая княгиня Ольга, супруга князя Пьера Ольденбургского. С первого дня войны она не покладая рук работала с невероятным рвением, руководя большим госпиталем. Теперь, когда пал Львов, госпиталь перевели в Киев. В то же самое время в Киев приехал великий князь Александр Михайлович, командующий авиацией, и со своим штабом расположился в городе.

Этим летом вдовствующая императрица приехала в Киев и жила во дворце. Там она провела несколько месяцев, посетив все госпитали. Как мы были горды и счастливы видеть ее в своих рядах и как велика была ее популярность!

Наконец я стала квалифицированной медсестрой и получила право носить форменную одежду. Мой госпиталь был полон, и у нас было много тяжелых случаев ранений. Часто вечерами у нас бывало по две и три операции – профессор не мог приезжать ранее, потому что днем был полностью занят. Особенно мне запомнилась одна операция – она была третьей по счету в ту ночь и очень поздней. Пациентом был молодой офицер, раненный в легкое, а также у него было сломано ребро, часть которого давила на легкое. Случай был очень тяжелый, и хирург опасался, что бедняга умрет под хлороформом, потому что дыхание у него было очень тяжелым. Когда ему делали анестезию, я следила за его пульсом. И заметила, что что-то идет не так, потому что пациент был мертвенно-бледным, и вдруг ощутила, что пульс исчезает. Я схватилась за маску и сорвала ее.

Зрелище было ужасным, и профессору потребовалось полтора часа, чтобы привести его снова в сознание с помощью искусственного дыхания, а я все это время прикрывала рану. Мое лицо и одежда были залиты кровью, хлеставшей как фонтан. К счастью, мы спасли ему жизнь, и профессор высоко оценил мою выдержку. «Вы прошли крещение кровью, княгиня!» – сказал он. Я никогда не забуду эту операцию.

В этом госпитале произошел очень забавный инцидент. Один из великих князей, чье имя не буду называть, телеграммой попросил меня позаботиться об офицере, за которого он ручался, – воин из кавказского казачьего полка. На следующий день этот пациент прибыл. Одно плечо было в шине, а рука перевязана. Я предложила ему сделать перевязку, но он стал возражать под предлогом, что только что сделал это на станции перед приходом в госпиталь. Говоря это, он проявлял какое-то смущение, и мне он инстинктивно не понравился. На следующий день с большой неохотой он согласился на перевязку руки, и я сразу же увидела, что там было не пулевое, а ножевое ранение, хотя он и пытался сделать вид, что ранен именно пулей. Чтобы до конца удостовериться, я задала вопрос профессору, когда он пришел, поделившись с ним своими подозрениями. Пациент снова проявил огромное нежелание показывать свою руку, и профессор, осматривая ее, сделал мне знак, что я была права.

Человек этот, похоже, потерял очень много крови, и профессор сказал больному, что ему требуется свежий воздух, и предписал ежедневные прогулки. Однако тот никогда не выходил из помещения днем, а когда выходил в город, то кутался в башлык и натягивал шапку по самые глаза. Моя неприязнь к нему усиливалась, и, в самом деле, мои офицеры заметили это и стали меня спрашивать, в чем дело, потому что новичок всем нравился. Но меня это вовсе не убеждало. Меня беспокоили его уклончивые манеры и неуверенность, когда ему задавали вопросы, откуда он прибыл в этот госпиталь. И также мне было непонятно, как он познакомился с великим князем. А великий князь мне о нем говорил только то, что это очаровательный человек.

Как-то днем меня позвали к телефону, чтобы поговорить с комендантом города, который, между прочим, сказал: «Княгиня, не ходите сейчас в свой госпиталь. Вынужден огорчить вас, но мы должны арестовать одного из ваших офицеров!» Из меня вырвалось имя этого нового пациента. «Откуда вы знаете?» – удивился тот, но я могла только объяснить, что всегда питала к тому неприязнь.

На следующий день я узнала, что в своем стремлении ускользнуть от ареста он выпрыгнул в окно, но был схвачен на улице. Оказалось, что это был рядовой матрос с очень плохой биографией с корабля на реке Амур. Он совершил несколько печально известных ограблений и был замешан не в одном загадочном деле. Никто не знал, как ему удалось познакомиться на фронте с великим князем. Его отправили в тюрьму, и я больше о нем ничего не слышала. Но для меня это было очень неприятное переживание. Даже мои пациенты заметили, что я недолюбливала этого человека.

Должна упомянуть еще один случай, связанный с чудным, небольшого роста татарским офицером из дивизии великого князя Михаила Александровича, известной под названием Дикой дивизии, потому что в ней было так много дикого народа с Кавказа. У этого татарина была раздроблена рука. Его ранило во время боя с немцами, и, когда он лежал на земле, прикидываясь убитым, его руку переехало орудие. Он был мне интересен своей простотой и верностью и пересказывал мне все слухи, которые ходили на фронте о частых сменах министров, влиянии Распутина и т. д. Он с отвращением рассказывал мне о нападках на императора и императрицу, которые имели место. Я рассказала о нем своему мужу, и это дошло до ушей генерала Иванова. Тот сказал, что мой пациент совершенно прав. В армии шла очень вредная пропаганда. «Я не удивлюсь, если она исходит из Германии», – добавил он.

Император уже стал главнокомандующим Вооруженных сил со штабом в Могилеве. Дела шли плохо. В наших руках оставалась лишь часть Галиции, а на остальных участках фронта удача была не на нашей стороне. Как и везде, в России шла окопная война.

Осенью 1915 года император решил устроить смотр своим войскам на фронте, надеясь, что это поднимет их дух. Во время этой поездки его величество оказался на небольшой станции Кливяны, откуда он отправился устраивать смотр войскам. Все ехали в автомашинах, и на обратном пути на станцию, чтобы сесть на императорский поезд – а уже было темно, – императорский водитель заблудился. Вдруг, к своему великому удивлению и ужасу, генерал Иванов услышал знакомый шум германских аэропланов. Так император оказался очень близко к линии вражеского огня. Тотчас был отдан приказ повернуть все пушки против германских машин и отогнать их.

Все были встревожены этим несчастным случаем. Однако император оставался абсолютно спокоен и сдержан. Когда он доехал до станции, к нему подошел генерал Иванов и спросил: «Не соблаговолит ли ваше величество принять крест ордена Святого Георгия?»

Орден Святого Георгия, управлявший собственным Советом (Орденской думой), был создан императрицей Екатериной Великой, а крест выдавался за храбрость. Одно из правил, записанных в уставе ордена, гласило, что любой член императорской семьи, который подвергнется опасности перед лицом врага, имел право на этот крест.

В ответ на вопрос генерала Иванова император со своей обычной скромностью уклонился от этой почести. «Я был не в большей опасности, нежели остальные», – настаивал он. Генерал продолжил упорствовать, и государь раздраженно ответил: «Пожалуйста, больше не касайтесь этого вопроса!»

Посоветовавшись с моим мужем, генерал Иванов решил созвать Совет ордена, который единственно имел право награждать. Зная антипатию императора к нарушению правил, он надеялся, что его величество будет вынужден принять крест, если награда будет произведена по решению Совета. Кворум Совета в количестве семи человек собрался в Бердичеве и утвердил награждение, изложив в надлежащей форме основания для награждения крестом. И моего мужа отправили в Петроград в качестве представителя Совета ордена, чтобы произвести награждение царя.

По пути в Петроград муж заехал в Киев, где «завербовал» меня в свой заговор. Он очень сомневался в своей способности уговорить императора. «Боже, помоги его величеству принять этот крест, – сказал он, – потому что все его предшественники имели крест, и я знаю, с какой гордостью император будет носить его!»

Муж взял с меня обещание хранить секрет и, уезжая, сказал мне, что пришлет телеграмму «Прекрасная погода», если его миссия завершится успехом. А если в телеграмме будет написано «Погода была плохая», я должна это понять так, что он потерпел неудачу. Как только я получу эту телеграмму, мне надлежало позвонить в Бердичев генералу Иванову, и было отдано распоряжение, чтобы мне помогли сделать звонок немедленно.

В день приезда мужа в Петроград я получила телеграмму «Погода чудесная!». Я тут же позвонила генералу Иванову и по его голосу поняла, что тот был в огромном волнении. «Слава богу!» – восклицал он.

Официальное известие о том, что произошло, очень быстро достигло Киева, потому что уже после обеда, когда я пришла к себе в госпиталь, меня приветствовали офицеры с шампанским. «Вот супруга знаменитого человека! – кричали они. – Какая честь для вашего мужа!» И оно так и было. В вечерних телеграммах было послание и от царя: «Я счастлив сегодня объявить моим храбрым войскам, что мой свитский генерал князь Барятинский доставил мне крест ордена Святого Георгия от командующего Юго-Западным фронтом генерал-адъютанта Иванова».

Я была так горда тем, что являюсь женой «уважаемого генерала», что села и отправила длинную телеграмму с поздравлениями его величеству, пытаясь выразить все, что чувствовала. Боюсь, что вышла самая необычная телеграмма. Поскольку два дня не было ответа, я подумала, что, возможно, его величество был недоволен моим необычным посланием.

Когда муж опять заехал в Киев на обратном пути, он рассказал мне о трудностях, сопутствовавших его миссии. Приехав в Царское Село, он отправился к великому князю Борису Владимировичу, а оттуда позвонил в Александровский дворец, где на несколько дней остановился император со своей семьей после возвращения с фронта. Он попросил пригласить старого министра двора графа Фредерикса и попросил срочной аудиенции. Граф ответил, что будет ждать его, и муж поехал в Александровский дворец. Тут он объяснил свое поручение и стал испрашивать без промедления устроить ему аудиенцию у его величества. Он очень ясно изложил вопрос, зная, что старый граф забывчив и может что-то напутать.

Графа Фредерикса эта идея привела в восторг. Он добавил: «Уверен, император будет рад принять этот крест. В любом случае я постараюсь убедить его. Сейчас его величество вместе с императрицей, и это самый подходящий момент, потому что я уверен, что ее величество нам поможет».

И граф ушел в императорскую гостиную, сказав: «Я вас сразу же позову. Я ненадолго».

Целый час мой муж мерил шагами коридор. Наконец, появился граф Фредерикс. «Ну и как?» – нетерпеливо спросил мой муж. «О! – воскликнул старик. – Я и забыл сказать его величеству! Было так много других вопросов, требовавших обсуждения!» Потом, видя, как расстроен мой муж, продолжил: «Но все можно устроить. Я пойду и скажу его величеству, что вы здесь, пока он обедает».

Поэтому мой муж отправился обедать в полковую столовую. Там великий князь Кирилл спросил у него, почему он не в парадной униформе. Но Толи постарался никак не проговориться об истинной цели своего приезда. Вернувшись в Александровский дворец, он пошел прямо к графу Фредериксу, как и было договорено. До того, как он произнес слово, граф, глядя на него пустыми глазами, спросил: «Кто вы такой? Что вам надо?» – «Я – Толи Барятинский. Я приехал с фронта». Но все было бесполезно. Граф отличался крайней забывчивостью, и делать было нечего, кроме как все объяснить сначала.

Наконец граф сказал, что пойдет к его величеству. Но на этот раз муж не стал упускать его из виду и вошел в гостиную комнату императора вместе с ним. Подойдя прямо к его величеству и преклонив колено, он вручил ему крест и адрес. В глазах императора появились слезы, и он ярко выразил свою крайнюю радость по поводу оказанной ему чести. «Я ее не достоин», – протестовал он многократно, но наконец мой муж вручил ему крест, и император взял его, поцеловал и прикрепил к своему мундиру. Потом он обнял Толи и произнес: «Я так счастлив, Толи! Как жаль, что императрице об этом не сказали, чтоб и она могла здесь присутствовать!»

Мой муж сказал, что также привез солдатскую медаль того же ордена цесаревичу. «О! – воскликнул император. – Тогда мы сейчас устроим награждение, и императрица увидит вручение!» Пока они шли в гостиную императрицы, им встретился наследник, который был так рад и взволнован этим событием, что настоял на том, чтобы медаль ему прикололи сейчас же, а потом он побежит к матери, чтобы показаться ей. Так что церемония опять была нарушена.

Поскольку мой муж уезжал, его величество послал свои лучшие пожелания дедушке Иванову – так его звали солдаты из-за длинной белой бороды – и мне.

Мне пересказали все эти детали, как я уже говорила, когда мой муж заехал в Киев по пути к генералу Иванову в Бердичев. И я почувствовала себя обязанной признаться ему о своей телеграмме императору и показала ему копию. Она ему показалась слишком фамильярной по тону, и, так как ответа не было, он опасался, что император мог быть задет. «Ладно, – сказал он, – если завтра не будет ответа, я сам пошлю одну строчку графу Фредериксу, объяснив, в каком возбужденном состоянии ты находилась, когда писала телеграмму, и я уверен, что император ничего не скажет. При своей огромной доброте он поймет чувства, которые тобой владели».

Уезжая, муж сказал мне: «Позвони мне сразу же в Бердичев, какой бы ответ ни был». Едва он отъехал, мне позвонил командующий резервными войсками в Киеве генерал Ходорович и сообщил, что получил адресованную мне телеграмму от его величества и хотел бы вручить ее мне лично. Телеграмма была из Риги, где, без сомнения, император проводил смотр войскам Северного фронта. Это и объясняло задержку.

Ладно, если император ответил, подумала я, он не сердится на меня. Когда я получила сообщение, в нем было следующее:

«Сердечно благодарю за вашу телеграмму. Я очень счастлив, что именно Толи, мой старый друг, доставил мне славный крест из армии генерал-адъютанта Иванова. Николай».

Я тут же позвонила мужу, и как мы оба были рады этому любезному ответу и вообще счастливому завершению этой истории!

В тот же вечер, когда ее величество вдовствующая императрица уезжала в Петроград, я приехала на киевский вокзал, чтобы попрощаться с ней, и она заверила меня, что император очень доволен тем, что на его груди появился крест. «Какая честь для Толи!» – добавила она.

Потом великий князь Георгий Михайлович рассказывал мне, что был первым из императорской семьи, кто поздравил его величество. Выяснилось, что императрица, как и опасались, была раздражена тем, что не присутствовала на церемонии награждения, и поначалу была склонна винить моего мужа за то, что он не дал ей заранее знать о намечаемом событии. Теперь она, однако, поняла, что мой муж не виноват и что все запутал граф Фредерикс. Насколько император ценил этот крест, можно видеть по последней его фотографии, приведенной в книге г-на Гийяра, наставника цесаревича, где царь все еще носил его даже в Тобольске.

Вдовствующая императрица к всеобщей радости возвратилась в Киев примерно в начале 1916 года. Произошли перемены. Генерал Иванов уже не командовал Юго-Западным фронтом. Он попросил освободить его от командования, потому что был не согласен с тем, что происходило. Вместо него верховным командующим на этом фронте стал генерал Брусилов.

С января 1916 года мой муж командовал бригадой, частью которой был его старый полк снайперов императорской фамилии. К концу июля я решила поехать и увидеться с ним в штабе под Луцком. Говорили, что там будут тяжелые бои, – вот-вот должно было начаться наступление. Гвардию перебрасывали на юг, а город Луцк был недавно вновь взят русскими войсками.

Обычные поезда ходили только до Ровно, и пассажирское движение, конечно, было полностью дезорганизовано перемещением войск. В нашем поезде мы были вшестером в одном купе, и одним из шестерых был толстый священник, совершенно раздавивший нас. Было очень жарко, и он испытывал крайнюю жажду. На каждой станции требовал чаю. Так как он располагался на верхней полке, а поезд очень трясло, каждый раз, когда он поглощал чай, на нас лился дождь из теплой влаги. В коридор было невозможно выйти, потому что там было битком набито озверевшего и дерущегося народу. Это можно представить нагляднее, если я скажу, что, когда я прорывалась в свое купе, капюшон моей одежды медсестры был оторван, и я не смогла нигде его отыскать.

Дальше Ровно пассажирские поезда не ходили, и я пересела в воинский поезд, в четвертый класс. Австрийцы только что оставили эту территорию, и повсюду были видны приготовленные для ремонта железнодорожные шпалы, а на рельсах были брошены обломки бронепоезда. Наш поезд делился на две части: одна для людей, другая для лошадей. Ехали мы очень медленно, примерно десять верст в час, когда вдруг возле станции Киверцы состав атаковали германские аэропланы, забросавшие нас бомбами. Восемьдесят солдат было ранено, а бедные лошади совершенно обезумели от страха. Случайно я оказалась единственной медсестрой в этом поезде. К счастью, на этой маленькой станции был полевой госпиталь, и он пришел нам на помощь. Но бедный доктор был сам ранен (ему раздробило колено).

Более двух часов мы находились на открытом месте под огнем, а потом, когда доехали до станции, там опять немцы нас бомбили. Я хотела помочь доктору и дать пациенту хлороформ перед срочной операцией и пошла за своей рабочей одеждой, которая висела на стене, но в этот момент ее пронзила пуля, едва не задев меня. А пациента мы полуспящим отнесли в подвал вокзального здания.

Наконец, немецкие самолеты были отогнаны. Зрелище было исключительным. У каждой машины был свой цветной прожектор, а ясное небо было испещрено маленькими белыми облачками дыма от разрывов снарядов, которыми пушки пытались сбить эти самолеты. Я видела, как один из них как будто потерял равновесие, возможно, потом он рухнул на землю.

Той ночью я приехала в Луцк, находившийся примерно в двенадцати верстах от этой станции, на небольшой деревенской подводе с крестьянином, который повез меня. Я ехала через лес, который, как я видела, был изумительно прибран только что ушедшими австрийцами. Они превратили его в идеальный парк с пересекающими его дорожками, маленькими мостиками и беседками, сделанными из березовых стволов, а берез тут было полно. И их кладбище тоже содержалось в изумительном порядке.

Все еще была ночь, когда я добралась до Луцка; долго искала место для ночлега, наконец, меня принял госпиталь. Старшая сестра была очаровательна, но все, что она могла мне предложить, – это очень скользкий покатый диван, накрытый клеенкой, под телефонным аппаратом.

Уже было 15 июля (по старому стилю) 1916 года, и наступление нашей гвардии против немецкой было в полном разгаре. Я не могла добраться до своего мужа, потому что битва все еще продолжалась. На следующий день снова прилетели немецкие аэропланы и стали бомбить Луцк. Командующий войсками этого фронта генерал Каледин одолжил мне машину до Ровно, куда я решила вернуться, потому что было бесполезно пытаться увидеться с мужем. По пути я так часто встречала наши войска, идущие на фронт, что не могла удержаться от восклицания: «Боже милостивый, сколько же мужчин у нас в России!»

Ночь я провела в каком-то отеле. В нем было лишь четыре номера, но хозяин гордо заявил мне: «У нас есть свободные номера, сестра!»

Когда, наконец, я вернулась в Киев, мой госпиталь был переполнен ранеными в результате последних боев, включая некоторых воинов из снайперов полка императорской фамилии. Было несколько очень тяжелых ранений, и наши руки были постоянно заняты работой.

Через несколько дней после моего возвращения мой госпиталь посетила вдовствующая императрица. Нам позвонили по телефону, что через десять минут приедет ее величество. Мы как раз только что оперировали одного офицера, и у меня не было времени привести себя в порядок. Этот офицер только что пришел в себя после наркоза и едва понимал, что происходит. Мне пришлось сказать ему: «Капитан, с вами говорит ее величество». Он огляделся туманным взором, но, когда над его кроватью склонилась императрица, он произнес: «Какое счастье видеть перед собой обожаемую императрицу!»; той ночью он плакал. Он был простым малым, без роду без племени, но все равно был в состоянии оценить доброту ее величества.

Уходя, вдовствующая императрица сказала, что собирается послать императору телеграмму о том, что побывала в моем госпитале. Могу сказать, что император всегда проявлял огромный интерес к моей работе и часто присылал мне телеграммы или письма через кого-нибудь из своей свиты, передавая свою благодарность. Она также сказала, что его величество позволил ей наградить самых храбрых из моих пациентов.

Среди удостоившихся чести говорить с ее величеством был мой племянник из Канады. Как велика была радость всех раненых по случаю этого визита!

На следующий день генерал, приданный персоне ее величества, приехал в госпиталь и привез награды. Капитан, о котором я только что упоминала, был среди представленных к ордену и был доволен. Уехав из госпиталя, он написал мне много трогательных писем с фронта. Потом он был убит солдатом-большевиком своего полка. Он остался верен императору до конца.

Вдовствующая императрица отпраздновала в Киеве свой пятидесятилетний юбилей пребывания во главе благотворительных учреждений России. Утром того дня она устроила грандиозный прием. Император пожаловал свою мать наградой, представляющей число 50 в алмазах, которую полагалось носить на черной с алым Владимирской ленте.

Приехал генерал Иванов, прибывший с поздравлениями от лица императора, а также генерал Брусилов, ныне генерал-адъютант при императоре. Во время завтрака я не сводила глаз с генерала Брусилова, когда он поднял свой бокал, предложив тост за императора и императрицу. Мне он был несимпатичен. Не знаю почему, но в его взгляде мне виделось что-то ненатуральное, и к тому же он слишком часто моргал веками. Глаза нашего дорогого старого друга, генерала Иванова, с другой стороны, были добрыми и искренними. Я заметила, что генерал Иванов тоже внимательно вглядывается в генерала Брусилова, и мне стало страшно любопытно узнать, о чем же он сейчас думает. На следующий день, когда меня посетил генерал Иванов, он мне сказал, что уверен – Брусилов ведет двойную игру.

Генерал к тому же добавил, что ему совсем не нравится дух, который сейчас царит в войсках. Слишком много открыто обсуждали и осуждали императрицу. К несчастью, она не до конца разбиралась в сложившейся ситуации и так и не поняла Россию. К тому же ей не везло с окружением. «Я презираю госпожу В., – говорил генерал. – Я говорил с ней и сказал ей, что она губит репутацию императрицы. И потом, все это безумие – попытки сделать из Распутина святого!» Он даже заявил, что после его разговора с госпожой В. императрица стала относиться к нему неблагосклонно. Во время рассказа у старика текли слезы из глаз. «Только император выслушает меня! – воскликнул он. – Я обожаю его и умру за него. Мы все его обожаем и убиваемся из-за его неудач».

К концу ноября император сам приехал в Киев, с ним был наследник. Меня шокировало то, как изменился вид его величества. Похоже, он был полон тревог. Легко можно понять почему. Добрая часть России находилась в руках неприятеля, а также Пинские болота. В Европе под германской оккупацией была Бельгия, а во Франции союзники вели тяжелые бои.

Я имела счастье коротко поговорить с его величеством. «Благодарю вас за то, как вы ведете свою добрую работу, – сказал он. – Я был потрясен количеством людей, которые присматривают за ранеными, которые уже устали от забот медсестер. Но наши храбрые солдаты, которые их защищают, не устали от выполнения своих обязанностей».

Он с большим восхищением отозвался о работе в госпитале, которую вела его сестра, великая княгиня Ольга.

Тогда я видела императора в последний раз. Он все еще стоит перед моими глазами. Как он любил свою страну и как ею гордился! И с тех пор, как нет его самого, нет и страны. Россия не может существовать без царя. Он был сердцем того огромного тела, которое когда-то являлось нашей Родиной.

Той же осенью 1916 года великая княгиня Ольга, о которой говорил со мной император, отпраздновала в Киеве свою свадьбу. Она прежде была замужем за герцогом Петром Ольденбургским. Сейчас она с ним развелась и выходила замуж за капитана Куликовского, осуществляя брак по любви. Император и императрица были не очень довольны этой идеей, но дали свое согласие.

Из Петрограда поступали очень плохие вести. Заседания в Думе проходили бурно, а выступавшие ораторы дерзко осмеливались подвергать сомнению даже верность императрицы Александры Федоровны. Много критики высказывалось в адрес министра внутренних дел Протопопова, эпилептика, по натуре склонного к истерии. Кроме того, ходили слухи, что Брусилов и другие генералы составили заговор с целью свержения императора. Позднее эти слухи, к несчастью, подтвердились. В заговор входили Брусилов, Рузский и несколько других генералов, выдававших себя за верных слуг императора, но на самом деле являвшихся предателями.

Было очень сильное возмущение Распутиным, и все говорили – и в Киеве тоже, – что если избавиться от этого дурного влияния, то можно надеяться на улучшение дел. «Неужели ни у кого не хватит мужества прогнать его от императрицы? Неужели не найдется храбреца прикончить его?» – часто спрашивали друг друга люди.

Нам не пришлось долго ждать.



<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 4065

X