Очерк 4. Долгий путь к венчанию на царство, «потомки августа» и их «холопы»
   В период правления Ивана III после ликвидации зависимости от Орды и во время княжения Василия III Ивановича (1505–1533 гг.) продолжалось расширение московских владений за счет русских земель. В 1485 г. было присоединено Тверское княжество,[1103] после чего вся Северо—Восточная Русь (древняя «Суздальская земля») оказалась под властью Ивана III. В 90–х гг. XV в. и в первые годы XVI столетия в результате войн с Литвой к Москве отошли обширные территории по верхней Оке, Десне и Сейму (бывшая Черниговская земля), а также восточная часть бывшей Смоленской земли.[1104] В 1510 г. была ликвидирована независимость Псковской земли.[1105] В 1514 г., в результате очередной московско—литовской войны, был занят Смоленск.[1106] Наконец, в 1521 г. осуществилось присоединение последнего формально независимого русского княжества – Рязанского.[1107]
   Параллельно с ростом государственной территории шло постепенное утверждение представления о царском достоинстве великого князя московского. Еще в 1480 г. архиепископ Вассиан Рыло, стремясь подвигнуть Ивана III на активные действия против Ахмата, не только объявлял последнего самозваным «царем», но и настойчиво именовал «царем» Ивана III (а его державу – «царством»).[1108] Впоследствии царская титулатура применялась и к Ивану III, и к Василию III, причем не только внутри Московского государства, но и во внешнеполитических сношениях: правители Ливонского Ордена, ганзейских городов и Священной Римской империи нередко именовали великих князей московских императорскими титулами (imperator, kayser).[1109]
   Примечательно, что ничего подобного не было в отношениях с ханствами – наследниками Орды. Более того, в начале 1502 г., в условиях войны одновременно с Великим княжеством Литовским, Ливонским Орденом и союзной Литве Большой Ордой, Иван III в ходе переговоров с ханом последней Ших—Ахметом (сыном Ахмата) выразил готовность признать свою зависимость и прислал в Большую Орду «выход».[1110] Разумеется, это была дипломатическая игра: одновременно великий князь направил посла в Крым с целью подвигнуть своего союзника Менгли—Гирея к выступлению в поход на Большую Орду для нанесения ей решающего удара (что и произошло в мае—июне того же года – Менгли—Гирей «взял» Орду Ших—Ахмета).[1111] Но показательно, что Иван III не посчитал зазорным притворно признать себя ханским вассалом: очевидно, традиционное представление об ордынском «царе» как правителе, имеющем права на сюзеренитет над Русью, было еще живо.
   Рудименты его проявлялись и в отношениях московского великого князя с крымским ханом: хотя они изначально строились как отношения «братьев и друзей», в дипломатических документах вплоть до Ивана IV отображалось представление о крымском хане как правителе более высокого ранга (его послания великому князю оформлялись как «ярлыки» – документы, направляемые от хана к нижестоящему, а послания великого князя хану – как «челобитья»).[1112]
   Традиционно считается, что существовавшая в Московской Руси в XVI–XVII вв. практика именования представителей знати по отношению к государю «холопами», т. е. термином, издревле обозначавшим людей лично несвободных, распространяется с конца XV столетия, причем ее появление расценивается как свидетельство уподобления отношений великого князя и знати отношениям господина и его холопов.[1113] Тем самым подразумевается, что данная терминология была взята из внутрирусских реалий, будучи перенесена с «низов» социальной лестницы на «верхи», и была призвана маркировать ужесточение зависимости элитного слоя от монарха. Высказывалась точка зрения, что существовал и внешнеполитический аспект такого употребления термина «холоп»: тем самым великий князь уподоблялся византийскому императору, поскольку в поздней Византии представители знати назывались его «рабами» (δούλος); заимствование могло быть связано с влиянием на Ивана III окружения его второй жены, племянницы последнего византийского императора Софьи Палеолог, приехавшей в Москву в 1472 г..[1114] Прозвучало также предположение, согласно которому «подобная форма обращения возникла в сфере русско—ордынских или русско—крымских отношений», поскольку в конце XV в. «холопами» называли себя по отношению к Ивану III его послы в Крым.[1115] Однако до сих пор не было обращено внимание на то, что применение термина холоп по отношению к знатным лицам встречается в русских источниках намного ранее конца XV столетия.
   Галицкий летописец середины XIII в., рассказав о визите князя Даниила Романовича к Батыю (1245 г.), горестно восклицал: «О злѣе зла честь татарьская! Данилови Романовичю князю бывшу великоу, обладавшоу Роускою землею, Кыевомъ и Володимеромъ и Галичемъ со братомь си, инѣми странами, ньнѣ сѣдить на колѣноу и холопомъ называеться (вар.: называет и), и дани хотять, живота не чаеть, и грозы приходять».[1116] Эмоциональный характер данного текста вроде бы склоняет к истолкованию термина холоп как метафоры – «унизился, как холоп» (вероятно, поэтому его употребление здесь не привлекло внимания исследователей). Но по прямому смыслу текста речь идет о наименовании Даниила «холопом» (после чего следует отнюдь не метафорическое «дани хотят»): если правильно чтение «называеться», то он сам назвал себя холопом хана, если «называет и» (т. е. «называет его») – то Даниила назвал своим холопом Батый.
   Согласно московскому летописанию 70–х гг. XV в., боярин И. Д. Всеволожский в своей речи к хану Улуг—Мухаммеду в 1432 г., во время спора Василия II с Юрием Дмитриевичем в Орде о великом княжении, назвал себя «холопом» великого князя: «Государь волныи царь, ослободи молвити слово мнѣ, холопу великого князя».[1117]
   Дважды употребляет термин «холоп» по отношению к представителям индийской знати Афанасий Никитин в своем «Хожении за три моря» (путешествие его имело место в конце 60–х – начале 70–х гг. XV в.): в одном случае Асад—хан, лицо, близкое к великому везиру Бахманидского султана Махмуду Гавану, определен как его «холоп» («Ту есть Асатхан Чюнерскыа индийскый, а холоп Меликътучаровъ. А держит сем темъ от Меликъ—точара»), в другом «холопом» султана Мухаммед—Шаха III назван либо Мелик Хасан, султанский наместник Телинганы, либо тот же Махмуд Гаван («А земля же таа Меликъханова, а холоп салтанов»).[1118]
   Связать эти случаи применения термина «холоп» к знатным лицам с влиянием окружения Софьи Палеолог невозможно.
   Не был замечен и тот факт, что к периоду, когда термин «холоп» уже постоянно применяется в качестве обозначения знати Московской Руси по отношению к своему правителю, относится большое количество фактов его употребления в сфере межгосударственных отношений. В грамоте, присланной грузинским (кахетинским) царем Александром Ивану III в 1483 или 1491 г., Александр именует себя «холопом» московского князя («Великому царю и господарю великому князю ниское челобитье. Ведомо бы было, что из дальные земли ближнею мыслью менший холоп твой Александр челом бью… И холопству твоему недостойный Александр»).[1119] В 1497–1502 гг. термин «холоп» неоднократно употребляется в переписке Великого княжества Литовского с Большой Ордой и Крымским ханством. «Холопом» именуется здесь преимущественно Иван III. В посланиях хана Большой Орды Ших—Ахмета великому князю литовскому Александру Казимировичу 1497, 1501 (четыре письма), 1502 гг., Александра Ших—Ахмету (1500 г.) и «князя» Большой Орды Тевекеля Александру (1502 г., два письма) он назван «холопом» Ших—Ахмета;[1120] в еще одном послании Александру 1497 г. Ших—Ахмет, вспоминая о событиях 1480 г., называет Ивана «холопом» своего отца Ахмата и отца Александра – короля Казимира IV;[1121] в послании Александра Менгли—Гирею 1500 г. «холопами» предков крымского хана поименованы предки Ивана III.[1122] Наконец, согласно одному из посланий Тевекеля Александру 1502 г., Иван III сам предложил Ших—Ахмету быть его «холопом».[1123] Можно было бы, конечно, объяснить такую терминологию стремлением унизить политического противника, напомнив о его недавней зависимости от Орды применением уничижительного определения. Но в одном послании Ших—Ахмета Александру 1501 г. «холопом» хана назван бывший тверской князь Михаил Борисович, живший в Литве и являвшийся потенциальным союзником Орды: «Ино тепер бы вамъ то зведомо было, што жъ Михаило Тверскии мои холопъ был, ино я его хочу на его отъчыну опять князем вчынити».[1124] Наиболее же примечательно послание 1505 г. Довлетека, одного из высших сановников Крымского ханства, Александру Казимировичу (в то время уже не только великому князю литовскому, но и королю Польши). В нем Довлетек неоднократно именует себя «холопом» короля: «На мое, холопа своего, слово гораздо веръ. отъ мене, холопа своего, ведаи. На мое, холопа своего, слово, гораздъ уведавъ.» Причина этого определения видна из текста послания: Довлетек вспоминает, что его предок «правъдою служил» Витовту, троюродному деду Александра.[1125] Ясно, что автор послания не видел в таком словоупотреблении ничего для себя уничижительного. Византийское влияние на употребление термина «холоп» в татарско—литовской переписке конца XV – начала XVI в., разумеется, следует исключить.
   Термины холоп /холопство (и соответствующие им тюркские кул / куллук) часто встречаются в документации, связанной с отношениями предводителей Ногайской Орды (не являвшихся Чингизидами, т. е. не имевших прав на ханский титул) с соседними правителями в конце XV – первой половине XVII в. В 1492 г. ими определяли себя по отношению к крымскому хану мурзы Муса и Ямгурчей («От холопа царю челобитье и поклон»; «Слово то стоитъ: мы о чем тебе били челомъ, и ты пожаловалъ, наше холопство собѣ принялъ, на твоемъ жалованьѣ челомъ бьемъ»).[1126] В 1508 г. мурза Шейх—Мамай в письме Василию III определял себя в качестве «холопа и брата» своего старшего брата Алчагира (занимавшего в Ногайской Орде более высокое положение) и предлагал великому князю назвать его также своим «холопом и братом» («Молвя, ведомо бы было з братом моим с Олчагыром мурзою в дружбе и в братстве ся еси учинил, а мы з того мурзы и холопи и братия, и ты нас холопом и братом назовешь, а другу твоему друзи есмя, и недругу твоему сколько нашие силы недрузи»).[1127] Со второй половины XVI в. ногайские предводители называют себя «холопами» российских царей в тех случаях, когда идут на признание своей зависимости.[1128]
   Из приведенных данных следует, что в сфере международных отношений термин холоп использовался для обозначения зависимого правителя, «вассала». Большинство случаев применения термина указывает на зависимость того или иного правителя (реальную или мнимую, как в отношении Ивана III в конце XV – начале XVI в.) от хана. Некоторые из иных случаев также могут быть связаны с ордынской политической практикой. Афанасий Никитин применяет термин «холоп» для обозначения отношений между мусульманскими правителями – здесь естественно предполагать употребление им, человеком, хорошо знакомым с татарскими обычаями, ордынской терминологии. В переписке татарских ханов с Литвой именование знатных лиц «холопами» по отношению к польско—литовским правителям встречается только под пером татар, т. е. здесь, скорее всего, следует видеть перенос на отношения с великими князьями литовскими татарской терминологической традиции. Ногайские правители начинают определять себя в качестве «холопов» правителей московских после того, как Иван IV венчается на царство и овладевает Казанским и Астраханским ханствами, что дало право степнякам рассматривать его как хана.[1129]
   Что касается грамоты грузинского царя Ивану III, то здесь не исключено влияние как византийской традиции (оригинальный текст грамоты, вероятнее всего, был составлен на греческом языке[1130]), так и ордынской, с которой в Грузии также должны были быть хорошо знакомы.
   Особый вопрос – именование боярином И. Д. Всеволожским себя «холопом» Василия II в 1432 г. Поскольку он называет себя так в речи, обращенной к хану, можно было бы допустить, что перед нами намеренное подражание ордынской терминологии. Но возможно и другое допущение – что данное летописное известие отображает факт именования московских бояр по отношению к великому князю «холопами» уже в первой половине XV в. или по меньшей мере в третьей четверти (когда составлялся дошедший до нас летописный текст с пересказом перипетий визита Василия II в Орду). Дело в том, что документы, с которых традиционно начинают отсчет истории именования представителей знати «холопами», – письма Ивану III его послов и наместников в приграничных городах конца 80 – начала 90–х гг. XV в. – не имеют предшественников, аналогичных документов ранее 1489 г., авторы которых себя «холопами» не именовали;[1131] поэтому можно было бы предположить, что данная терминология возникла много ранее конца XV в., просто об этом не сохранилось данных источников (кроме летописного рассказа о событиях 1432 г.). Однако есть документы, которые позволяют воздержаться от такого предположения. Это формулярный извод крестоцеловальной записи великому князю, составленный между 1448 и 1471 гг., и составленная по нему запись Ивану III служилого князя Д. Д. Холмского от 8 марта 1474 г. Д. Д. Холмский именует себя не «холопом» великого князя, а «слугой» («и осподарь мои князь велики меня, своего слугу, пожаловал, нелюбье свое мне отдал»),[1132] а в формулярном изводе в соответствующем месте стоит «своего человека».[1133] Таким образом, обязательным именование себя «холопом» при обращении к государю стало, видимо, между 1474 и 1489 гг.; известие об И. Д. Всеволожском может говорить только об эпизодическом употреблении такой терминологии ранее этого времени.
   В целом можно заключить, что употребление термина «холоп» по отношению к знатным лицам вряд ли может быть возведено как к внутрирусским отношениям господ и холопов, так и к реалиям Византии. Оно явно восходит к ордынской политической практике. Вероятнее всего, исходным значением термина «холоп» по отношению к знатному лицу было «правитель, зависимый от хана», по—русски – царя. Можно полагать, что эта терминология восходит к монгольской традиции, где термин богол («раб») использовался для обозначения политической зависимости.[1134] Этим термином, а позднее, вероятно, его тюркским эквивалентом кул определялись по отношению к ханам Орды в числе прочих зависимых правителей и русские князья от Даниила Галицкого и его современников до Ивана III. Русским эквивалентом и монгольского, и тюркского терминов являлся холоп. Когда московские бояре начали определять себя по отношению к великому князю в качестве «холопов», сказать невозможно, но последовательным такое определение стало между 1474 и 1489 гг., а это означает, что зависимые от Ивана III знатные люди начали в обязательном порядке именоваться так, как было принято называть вассалов царя – т. е. «холопами» – после того, как великий князь обрел независимость от ордынского «царя» и сам стал претендовать на царское достоинство.
   Безусловно, в Московском государстве конца XV–XVI в. степень зависимости знати от монарха возрастала и стала очень далека от вольной боярской службы XIII–XIV вв., не говоря уже о дружинных отношениях более раннего времени. Однако появление обозначения «холоп» при обращении знатных людей к правителю не являлось следствием ужесточения их зависимости: оно имело целью не уничижение знати, а поднятие статуса великого князя, т. к. приравнивало его к правителям «царского» ранга.[1135]
   Официального провозглашения великого князя московского царем не произошло ни при Иване III, ни при Василии III. Но именно в правление последнего была сформулирована идеологическая концепция, обосновывавшая «царские» притязания московских правителей. Ею стала не идея о Москве как третьем Риме, наследнице двух других – собственно Рима и Константинополя – столиц христианских царств, которые «пали» в результате отхода от истинной веры.[1136] Официальной доктриной, послужившей обоснованием для провозглашения правителя России царем, стала концепция, сформулированная в т. н. «Сказании о князьях владимирских». Она развивала представление об обладании царским достоинством правителями Киевской Руси (проявившееся еще с начала XV в. в наименовании в ряде произведений «царем» крестителя Руси Владимира Святославича[1137]). Согласно «Сказанию о князьях владимирских», во—первых, московские князья вели свой род от «сродника» римского императора («царя») Августа, чьим потомком был основатель русского княжеского рода Рюрик. Во—вторых, Владимир Мономах, прямой предок московских князей, получил от византийского императора знаки царского достоинства и «наречеся царь Великиа Русия».[1138] Легенда о получении Владимиром Мономахом царских инсигний вошла затем в чин венчания русских царей.[1139] Утверждение, что русские князья сродни древнеримским «царям», а царское достоинство к ним перешло от «Греческого царства» – Византии еще в период ее могущества, во—первых, делало Российское царство более древним по сравнению с татарскими – как уже не существующей Ордой, так и ханствами Крымским, Казанским, Астраханским, Сибирским (чьих правителей—Чингизидов на Руси продолжали именовать «царями»); во—вторых, отвергало преемственность от поздней Византии – бессильной и в конце концов погибшей.
   Венчание Ивана IV на царство в 1547 г. знаменует собой начало нового, «имперского» периода в русской истории. Русь сложилась как моноэтничное в основе, восточнославянское государство (см. Часть II, Очерк 3). Таковыми же были и «земли» XII–XIII вв. Процесс складывания нового единого государства в XIV – начале XVI в. происходил также на территории, заселенной почти исключительно восточнославянским, русским населением. Но с середины XVI столетия, буквально сразу после принятия великим князем московским царского титула, началось активное включение в состав России крупных территориальных массивов, заселенных неславянским и неправославным населением (в ряде случаев имевшим свою государственность), сохранявшим после присоединения свои язык, веру, а отчасти и общественную структуру; первым шагом здесь стало завоевание Казанского ханства в 1552 г.
   В социально—экономическом развитии XIV–XV вв. были в Северо—Восточной Руси временем интенсивных раздач государственных земель в вотчину великокняжеским служилым людям – боярам и дворянам. С конца XV в. возникает и получает быстрое распространение поместье – условная форма земельного владения, при которой служилый человек получал землю на время несения службы и без права передачи ее по наследству.[1140] Условное землевладение крепче привязывало служилых людей к великокняжеской власти. В результате раздач земельных владений на вотчинном и поместном праве к середине XVI столетия в центральной части Российского государства почти не осталось государственных земель. Система отношений «индивидуальный земельный собственник – живущие на его земле крестьяне»,[1141] ранее занимавшая скромное место по отношению к системе «государство – зависимые только от него крестьяне», выдвигалась на первый план. До закрепощения отсюда еще было далеко: в конце XV в. только закрепилась в качестве общегосударственной норма, согласно которой крестьяне могли переходить от одного землевладельца к другому раз в году – за неделю до и неделю после Юрьева дня осеннего (26 ноября).[1142] Но потенциально переход от превалирования «государственно—феодальных» отношений к «частнофеодальным» такую возможность в себе нес. Ядром Российского государства стали территории, на которых сильнее, чем в Южной Руси, сказывались характерные для Восточноевропейского региона неблагоприятные природно—географические условия, обусловливавшие постоянный недостаток прибавочного продукта, необходимого для обеспечения деятельности государства.[1143] Переход значительного количества земель в руки отдельных владельцев сужал возможности господствовавшего прежде механизма изъятия прибавочного продукта через государственные институты. Это вызвало к жизни необходимость поиска другого механизма, которым стала (в эпоху, находящуюся уже за хронологическими рамками этой книги) система крепостного права.



<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 13522

X