Глава VII. Сражение на реке Ялу

Можно было предположить, что армия Куроки, закончив свое сосредоточение к 20 апреля к месту намеченной переправы, начнет ковать железо, пока оно горячо, чтобы не дать русским времени изменить свое положение в невыгодную для японских планов сторону. Однако наши союзники — очень осторожный народ, который считал необходимым предварительно испытать прочность каждого стежка последней пуговицы у гетры. Они ожидали встретить в русских противника, готового удовлетворить этой осторожности, тем более что занятое русскими положение можно сравнить с неподвижным положением семейной группы перед камерой фотографа. Никогда не рассчитывая на случайный успех, японцы принялись за промеры глубины рукавов р. Айхо между известными уже бродами и за сооружение значительного количества мостов через р. Ялу. Все эти меры не могли иметь практического значения, пока острова Киурито (Kuyrito), Осекито (Osekito) и Кинтеито (Kinteito) не были заняты. В ночь с 25 на 26 апреля занятие их завершилось полным успехом. Только на острове Киурито русские оказали некоторое сопротивление. 1-й батальон Императорской гвардии был предназначен для этой атаки, и день или два спустя я получил о ней подробности от одного из участников, молодого офицера. Ширина реки на выбранном для переправы месте была 100 ярдов, глубина 2 1/2 ярда и скорость течения 1 1/4 ярда в секунду. В распоряжении японцев были две лодки. Резерв занял левый берег реки, чтобы в случае сопротивления поддержать атакующих огнем. Переправа началась в 4 ч. утра 26 апреля. Нервное настроение переправлявшихся в темноте войск было вполне понятно, если принять в соображение, что они приближались впервые к неизвестному и опасному противнику. Все было тихо, лишь плеск весел казался нестерпимо громким. Вдруг длинный язык желтого пламени взвился к небу на противоположном берегу, отражаясь в темной воде и освещая лодки, тяжело наполненные гвардейскими солдатами. Вслед за этим из темноты, позади огня, раздался частый ряд залпов. Пули свистели над головами японцев и, попадая в сильно нагруженные лодки, ранили или убили около тридцати человек. Ничто не может иметь более деморализующего действия на солдат, двигающихся в темноте к своей цели, как неожиданное освещение и обстрел противником, скрытым в темноте. Японцы вполне выдержали это испытание. Русские плохо целились, и гребцы ни минуты не колебались и не пытались повернуть обратно, пока не достигли противоположного берега. Гвардейцы быстро высадились, не встречая дальнейшего сопротивления со стороны русских, которые, удовольствовавшись совершенным подвигом, быстро скрылись под покровом темноты. Впоследствии узнали, что часовой на берегу реки был снабжен сигнальной вехой, которую он и зажег при подозрительном шуме, отойдя к своему посту, открывшему огонь залпами. Если этот пример, с одной стороны, указывает на предприимчивость и искусство русских, то, с другой стороны, он указывает, что японцам недоставало ни правильного расчета, ни необходимых предварительных мер. Войска, расположенные вдоль левого берега с целью огневой поддержки переправлявшихся товарищей, находились на несколько ярдов ниже пункта переправы. Конечно, лодки были отнесены течением и закрыли собой цель в критический момент. Войска правого берега, не будучи в состоянии открыть огонь, приняли на себя лишь несколько случайных русских пуль. Заняв такой дешевой ценой эти острова, японцы получили возможность произвести разведку и построить мост у Кинтеито, причем со стороны русских впервые за сухопутную кампанию раздались орудийные выстрелы, а японцы, занятые сооружением моста, отвечали им криками «банзай». Мост у Кинтеито длиной в 260 ярдов был построен на козлах. Сооружен он был исключительно из местного материала, а постройка его, задержанная артиллерийским огнем, продолжалась 45 часов. Но весь интерес заключался не в материале, из которого этот мост был построен и не в количестве времени, затраченного на его сооружение, а в том, что он, вызвав огонь русских, послужил японцам средством для заблаговременной оценки искусства русских артиллеристов, определения их позиции и силы их огня. Всего было десять мостов длиной в общей сложности 1660 ярдов или на 100 ярдов меньше мили. Одна треть их была обыкновенного понтонного типа, остальные две трети — импровизация. При сооружении последних было обнаружено, что небольшие китайские лодки прекрасно служили вместо понтонов, а плуги несчастных корейцев вполне заменяли собой якоря. Здесь нужно заметить, что японцы чрезвычайно гордятся своим искусством сооружать мосты, и, я думаю, вполне справедливо. Они далеко не так довольны своими понтонами. Они находят, что понтоны сами по себе хороши, но их деревянные платформы слишком тонки и хрупки, чтобы выдержать удары, неизбежные при условиях их службы.

Подходило время отдачи приказаний для атаки. Была произведена разведка гористого треугольника местности, через которую должна двинуться 12-я дивизия с целью, отбросив русских от Тигрового холма, действовать против их левого фланга. Тут же было принято важное и окончательное решение: выбор пути наступления. Первоначальная мысль об отделении этой дивизии для удара в тыл левого русского фланга путем кружного обходного движения по относительно удобной Куанчиенгской дороге была в последнюю минуту оставлена, и не без сожаления. Но после непродолжительного изучения условий, при которых движение это должно быть выполнено, было решено, что план этот слишком рискован и что не были приняты достаточно в соображение как уже известные препятствия, так и еще неизвестные опасности. По словам японцев, было совершенно невыполнимой задачей организовать в течение 3 — 4 дней подвоз продовольствия и припасов, и это время дивизия должна бы была продовольствоваться своими средствами. Кроме того, силы русских у Куанчиенченга и Айянмена (Aiyanmen), которые могли бы угрожать флангу колонны, совершавшей такой кружной обход, не были тогда известны. Соответственно изложенному 12-я дивизия получила приказание совершить менее кружное обходное движение и своим левым флангом войти в соприкосновение с правым флангом Императорской гвардии в день боя.

Главным возражением на изложенный план японцев могла бы послужить возможность действий в тыл 12-й дивизии неприятельской кавалерии, спустившейся для этого вниз от д. Айянмен, причем кавалерия могла перехватить японские сообщения с Пингъянгом или Чинанпо. Но теперь, когда вся армия была сосредоточена у Виджу, прикрывая собою новую короткую и безопасную коммуникационную линию на Чульсан (Chulsan), нельзя было опасаться подобных предприятий конницы. Другое возражение заключалось в крайней пересеченности местности, по которой дивизия должна была наступать. Треугольник местности между р. Айхо и р. Ялу оказался не таким непроходимым, как полагали ветераны китайской войны, проходившие по нему для сходной цели десять лет тому назад. Отсюда можно заключить, что воспоминания японских ветеранов нисколько не отличаются от подобных воспоминаний вообще и что значение их может быть вполне безнаказанно уменьшено наполовину. После успешной переправы 12-й дивизии через р. Айхо ей пришлось столкнуться с препятствием в виде высоких скалистых гор высотой в 1000 футов под названием Ходайчоши (Hodaichoshi). Таким образом, разведка была крайне затруднена, и трудно было предрешить, в каком месте будет наиболее удобно перевалить через эти горы или обойти их.

Еще одно, и последнее, возражение против предписанного дивизии движения относится главным образом к первоначальному плану. Возражение это имеет место вообще при всех обходных движениях и состоит, как известно, в том, что обходящая колонна на время изолируется. Так, согласно полученным приказаниям, 12-я дивизия, совершая переправу у Суикаочина (Suikaochin), была бы отделена целым днем марша от двух других дивизий. Таким образом, целая треть армии была отделена от остальных сил широкой рекой и подвергалась риску быть подавленной превосходными силами русских, будучи не в состоянии получить поддержку.

Я привел эти теоретические соображения главным образом потому, что японцы, видимо, тщательно старались обратить на них мое внимание; это, я думаю, потому, что они инстинктивно сознавали, что их стратегия была чересчур методична и медленна. Подчеркивая весь риск предстоящей операции, они таким путем хотели придать своей стратегии в глазах иностранца недостававшие ей свойства. Я не думаю, что 12-я дивизия когда-либо подвергалась риску быть атакованной русскими. Разве можно было предположить, что генерал Засулич, не обнаруживший до сего времени какой-либо предприимчивости, решится поставить свой отряд в такое критическое положение? Ведь выделение большой части сил на другой берег р. Айхо предоставляло свободу действий остальным двум японским дивизиям, которые могли отрезать его сообщения и путь отступления на Фенгхуангченг. Я думаю, что генерал Засулич не мог решиться на это. Далее, я полагаю, что история назовет командующего Первой японской армией излишне осторожным. Обсуждая события с чисто теоретической точки зрения, казалось бы, несомненно, что командующий Первой армией должен, вооружившись решимостью, направить 12-ю дивизию кругом на Чангсонг и далее по Куантиенченгской дороге, как было решено раньше. В его распоряжении был великолепный случай совершить нечто великое, а он предпочел удовольствоваться лишь хорошим.

Когда план действий принял окончательную форму и все приготовления были закончены, японцы приступили к демонстрациям, для чего канонерские лодки 25 и 26 апреля были посланы к Ионгампо (Iongampho), а несколько джонок, нагруженных лесом, к устью Ялу, чтобы этим убедить Засулича, что переправа произойдет у Антунга. Приказания для атаки были разосланы в 10 ч. утра 28 апреля. 12-я дивизия должна была начать переправу через р. Ялу у Суикаочина в 3 ч. дня 30 апреля и двигаться далее, как показано на плане, прикрывая переправу главных сил армии. От 12-й дивизии был выделен отряд силой в батальон с эскадроном для дальнего обхода на Кубкаку (Kubkaku) в тыл левому флангу противника, но такой слабый отряд, конечно, не мог произвести сколько-нибудь значительного впечатления. К вечеру 30 апреля дивизия должна была занять положение, показанное на плане № 2 (приказание было выполнено буквально), и, продолжая наступление, на следующий день на рассвете 1 мая развернуться на правом фланге Императорской гвардии на восточном берегу р. Айхо. 2-я дивизия, выступив в полночь, должна была наступать через мосты «с», «d», «e» и «f» и развернуться для атаки на о. Чукодаи (Chukodai) до рассвета 1 мая. Императорская гвардия должна была следовать за 2-й дивизией и развернуться между ней и 12-й дивизией.

Несмотря на то что приказание это отдано было за три дня, в этот промежуток времени не произошло ничего, что могло бы заставить изменить план. Это особенно ярко указывает на инертность русских. Все-таки они проявили небольшой проблеск деятельности, который грозил помешать операции и исключить монотонность из программы. Когда 26 апреля русские очистили о. Киурито, они, казалось, были готовы уйти и с Тигрового холма. Припомним, что Тигровый холм составлял вершину горного треугольника, ограниченного с двух сторон течениями рек Ялу и Айхо. Холм этот был занят одной гвардейской ротой, прикрывавшей разведку путей, по которым дивизии должны были совершить свое ночное движение с целью занять предназначенные им позиции. В 4 ч. дня 29 апреля батальон русской пехоты с четырьмя орудиями, переправившись через р. Айхо неподалеку от Ишико (Ishiko), атаковал эту роту, которая без больших потерь отступила. Русские заняли Тигровый холм.

План покажет гораздо нагляднее, что русские, по мнению Куроки, попали не на свое место. Однако силы их в сравнении со значительными массами японцев, готовыми двинуться на Тигровый холм и в его тыл, были очень незначительны. Поэтому японцы решили направить туда части 12-й дивизии. Запоздалые попытки русских окопаться были остановлены огнем гвардейской артиллерии.

Наступило утро 30 апреля, а вместе с ним и время, когда 12-я дивизия должна была начать свое трудное и рискованное наступление. По мнению некоторых знакомых мне японских офицеров, было решено начать артиллерийскую борьбу для поддержки этого наступления; по мнению других, было решено, обеспечив подавляющее численное превосходство артиллерии, совершенно уничтожить своим огнем артиллерию противника в огневом поединке за день до самого сражения. Наконец, были некоторые офицеры, утверждавшие, что здесь повлияли оба вышеприведенных соображения. Довольно любопытно, что я, иностранный офицер, хотя и союзной армии, благодаря любезности одного моего влиятельного друга был посвящен в истинное положение вещей по этому интересному вопросу. Полагаю, что немногим это удалось. Вопрос, начать ли бомбардировку 30 апреля или же отложить ее до 1 мая, оживленно и даже горячо обсуждался в штабе Первой армии. С одной стороны, доказывали, что было бы весьма желательно заставить противника обнаружить свои силы, ибо единственным верным сведением о его артиллерии было сведение о 12 орудиях к северу от Чиулиенченга. С другой стороны, горячо доказывалось, что полученные таким путем сведения не окупят преждевременного обнаружения гаубиц. Доказывалось, что, обнаружив истинную силу японской артиллерии, русские уберут все орудия к северу, выведя их из сферы поражения гаубичным огнем. Это не имело бы значения, если бы долина Ялу представляла собой обыкновенную долину, но так как здесь протекала река, то невозможно было двинуть на следующий день гаубицы вслед за противником. Таким образом, сражение могло бы затянуться или разыграться совсем без гаубиц. Мнения настолько разделились, что в действительности решили предоставить дело случаю. Кто хорошо знаком с характером японцев, вряд ли мне поверит. Однако, несмотря на все, я не мог ошибиться, потому что вышеприведенное сведение получено мной из безусловно достоверного источника.

До полудня солнце находилось в тылу гаубиц, после полудня оно должно было светить прямо в глаза прислуге. Артиллерии было приказано в ночь с 29 на 30 апреля сосредоточиться на острове Кинтеито. Она должна была открыть огонь при первом удобном случае, предоставленном ей русскими. Если бы русские орудия не открыли вовсе огня, японская артиллерия должна была молчать. В дальнейшие секретные планы лиц, руководивших Первой армией, входило решение воспретить стрельбу при каких бы то ни было обстоятельствах, если бы она не была открыта до полудня. К рассвету 30 апреля вся масса японской артиллерии 2-й дивизии вместе с пятью батареями гаубиц (всего 72 полковых орудия и 20 гаубиц) великолепно окопались в мягком песчаном грунте острова Кинтеито, который особенно для этого удобен. Японцы воспользовались каждой складкой местности и обнаружили много искусства в маскировке позиции от глаз русских артиллеристов на северном берегу. На небольшом расстоянии от фронта батарей посадили целый ряд деревьев, чтобы скрыть вспышки выстрелов. Для этого выбрали деревья из росших или прямо перед позицией, или позади нее, так что на следующий день перемена в ландшафте осталась незамеченной русскими, которым, конечно, невозможно было заметить, что то или другое дерево за ночь отодвинулось назад ярдов на 200 — 300 или продвинулось вперед. В песок воткнули шесты, а между ними протянули веревки, к которым привязали ветки деревьев. Землю, вынутую из глубоких орудийных рвов, старательно просеяли и рассыпали, чтобы не обнаружить изменение поверхности грунта. Орудийные рвы и эполементы гаубиц были соединены между собой траншеями. Много прикрытых путей вели вниз к берегу реки и указывали на заботу о своевременной и безопасной доставке воды, необходимой для поливки пыли, могущей обнаружить позицию при открытии огня.

Когда все меры по маскировке позиции были приняты, позаботились о том, чтобы обеспечить безопасность орудий и прислуги на случай обнаружения позиции. Блиндажи для прислуги настолько углубили в землю и прикрыли таким количеством земли и толстых балок, что позиция могла бы вполне свободно выдержать огонь не только полевых, но и осадных орудий. Телефонные станции, склады боевых припасов разместили в земляных сооружениях с толстыми балками. Расположили их так, чтобы они были незаметны с противоположного берега. Все постройки были настолько удачно вписаны в местность, что, когда мы выехали осматривать их, нам невозможно было определить их месторасположение, несмотря на то что оно было нам приблизительно известно. Таким образом, были приняты все меры, чтобы ослабить действие неприятельской артиллерии. Оставалось только закончить приготовления к активным действиям. С этой целью были устроены две наблюдательные станции (обозначены на плане) на высоте 3000 — 4000 ярдов в тылу батарей, откуда открывался превосходный вид на русский лагерь позади Чиулиенченга и на продольные пути сообщения в тылу русских траншей. Эти наблюдательные станции были соединены с гаубичными батареями телефоном. На батареях и на станциях имелись карты неприятельской позиции, разделенные на квадраты, так что наблюдатели на южных высотах могли немедленно сообщить на батареи номер квадрата, где появилась цель, и таким образом сосредоточить на ней весь огонь. Кроме сего, на флангах батарей были устроены вышки, с которых офицеры могли следить за эффективностью огня. Все это было закончено в одну ночь. Несмотря на то что грунт был очень легкий для рытья, я был поражен, когда на следующий день увидел всю эту массу земляных сооружений, платформ и огромных балок. Большие деревья были перенесены с места на место с такой же легкостью, как садовник пересаживает розовые кусты.

К рассвету все привели в порядок. Старый полковник из Ганновера, который многому научил меня в военном деле, обыкновенно настаивал на том, что «Ordnung und Pünktlichkeit» (порядок и точность) должны служить единственными солидными основаниями для военного гения. В таком случае здесь японцы в высшей степени позаботились о достижении «Ordnung und Pünktlichkeit». Как я уже упоминал, артиллерии было разрешено открыть огонь только в ответ на огонь русских.

Как бы то ни было, они горели желанием открыть огонь и с нетерпением ожидали первого выстрела русских орудий. В предшествовавшие дни эти орудия открывали огонь по мостам точно в 7 ч., но в этот знаменательный день, как будто нарочно, они молчали. Выражения досады, употребляемые на японских батареях, превзошли бы по своей вульгарности язык, бывший в ходу у нашей армии во Фландрии (1799), если бы у японцев был достаточный запас ругательств. Минуты казались часами, и до 10 ч. утра ни одно русское орудие как бы не решалось нарушить господствовавшую тишину. Таким образом, становилось необходимым держать себя более смело и вызывающе.

Я считаю недопустимым, несмотря на официальные уверения, что две лодки, наполненные японскими саперами, выбрали как раз это время для промеров главного русла р. Ялу, плавая вверх и вниз по реке против Чукодаи. Припоминая традиционную дружбу между артиллеристами и саперами, я склонен скорее предположить, что несколько предприимчивых артиллеристов уговорили своих товарищей-саперов прибегнуть к этому способу, чтобы вызвать огонь противника. Трудно предположить, чтобы какая бы то ни было артиллерия удержалась от огня, видя два больших, нагруженных людьми понтона, спокойно плавающих на небольшом расстоянии от их орудий. Так и случилось в действительности; русские открыли артиллерийский огонь по этим понтонам, и немедленно же на них обрушилась вся масса огня семидесяти двух орудий и двадцати гаубиц японцев. Огонь русской скорострельной артиллерии только первые десять минут казался значительным и опасным нервно настроенному штабу армии и смотрящей на все происходившее издалека японской пехоте. Вслед за сим не только подавляющее превосходство в числе японских батарей и в весе выбрасываемого ими металла, но и вся совокупность тщательной подготовки не замедлили произвести свой разрушительный эффект. Японцы были невидимы и сравнительно неуязвимы, расположение же русских бросалось в глаза. В тридцать минут русские орудия принуждены были замолчать. В 11 ч. утра их свежая батарея выехала на позицию на холме к востоку от Макау (Makau) и открыла огонь, но две или три батареи гвардейской артиллерии, достигнувшие в это утро острова Киурито, в несколько минут заставили и их замолчать. Таким образом с блестящим и легким успехом окончилась столь тревожно ожидавшаяся артиллерийская дуэль, может быть, последняя в своем роде. Почему, почему русский генеральный штаб пренебрег примером буров, которые так недавно показывали всему миру, как нужно пользоваться артиллерией, уступающей в числе противнику?

Во время артиллерийского сражения 12-я дивизия заняла предназначенную ей позицию без всяких препятствий и принудила своим появлением русский батальон с четырьмя орудиями быстро отступить с Тигрового холма, чтобы не быть отрезанным от главных сил. Холм этот был занят гарнизоном из одного гвардейского батальона и другого батальона, занятого сооружением дороги через острова для артиллерии. Одновременно с оставлением русскими Тигрового холма, т.е. в полдень, японцы начали сооружение мостов как через главное русло реки, так и через второстепенный ее проток внизу у Тигрового холма. Все эти мосты были закончены вскоре после наступления темноты. В течение дня должны были быть сделаны приспособления для переправы артиллерии 12-й дивизии через главное русло реки с целью поддержать ее огнем атаку пехоты. Энергичная поддержка эта достигалась таким образом гораздо удобнее, чем если бы артиллерия оставалась на своих прежних позициях. Ширина реки в намеченном месте составляла 500 ярдов, и так как сооружение моста было затруднительно, то было решено переправить орудия в течение ночи на плотах. Эта переправа ночью была так затруднительна, что к рассвету 1 мая только три батареи с батальоном прикрытия оказались на другом берегу. Они и окопались у деревни Чукодаи. А в это время все три пехотные дивизии достигли предназначенных им позиций. Эти позиции наглядно обозначены на плане вместе с артиллерией различных дивизий. Распределение частей по фронту, его протяжение, глубина боевого порядка, дивизионные и армейские резервы, одним словом, весь боевой порядок представлял собой точную копию германского корпуса, атакующего обозначенного противника. В 7 ч. утра пехота начала свое наступление, не замечая и признака противника, ибо ни с Сурибачиямы (Suribachiyama ), ни с холма севернее его не было сделано ни одного выстрела. Внушительность русских позиций еще более усиливалась полным молчанием. Один японский офицер, рассказывавший мне об этом наступлении, выразился так:

«Если огонь противника очень силен, то это неприятно; если же он совершенно не стреляет, это ужасно».

Начальник штаба Первой армии выразился так:

«Никто не знал, служило ли молчание русских средством заставить нас подойти ближе или же они уже начали отступать, но большинство держалось первого мнения».

Далее он прибавил:

«Молчание было крайне мучительно».

Наконец шесть орудий русской батареи появились у Макау и послали несколько снарядов. Тогда вся масса атаковавших войск вздохнула свободно и зашагала вперед с большим оживлением. Гвардейская артиллерия набросилась на русскую батарею, как кот на мышь, и в две или три минуты заставила ее замолчать. Тогда русские попытались увести орудия, но были совершенно уничтожены огнем. В передок головного орудия попал необыкновенно удачно осколок шрапнели, и благодаря этому вся батарея принуждена была задержаться под огнем в то время, когда она спускалась по такой узкой тропинке, что остальные орудия не могли даже объехать поврежденный передок. Достаточно было около восьми минут, чтобы совершенно привести в негодность всю батарею.

Русская пехота вступила в бой, стреляя залпами, только тогда, когда японцы достигли р. Айхо. Реку переполнили тела убитых и раненых. Обороняющимся было точно известно расстояние, которое не превышало 300 — 800 ярдов. В действительности, однако, японцы не понесли очень тяжелых потерь. Русский солдат — самый плохой стрелок по сравнению со стрелками других больших армий Европы. Это я понял в то время, когда был начальником стрелковой школы. Русский солдат выпускает небольшое количество пуль во время практической стрельбы, и то большей частью залпами. Залп — это полное отрицание меткой стрельбы, так как он не допускает индивидуального прицеливания, потому что стрелок никогда не знает и не может знать, попала ли его пуля в цель или он промахнулся. Кроме того, система залпов несовместима со стремлением дойти до крайнего напряжения огня, достигаемого ныне магазинными ружьями, так как каждый стрелок должен ждать, пока его слабейший товарищ изготовится к выстрелу. Даже и тогда стрелок не может произвести выстрела, а должен ждать, пока, по мнению его начальника, все точно прицелятся, что никогда не бывает одновременно. Залп — это не только отрицание меткости огня, но и индивидуальности в самых широких размерах. Случайно он может быть употребляем при необходимости убедиться в сохранении дисциплины в поколебленных нравственно войсках. Кроме того, залпами можно стрелять весьма осмотрительно с больших дистанций по большим целям, неподвижным или медленно двигающимся, наконец, при атаке и обороне ночью. Употребление же залпов в обыкновенных случаях должно скорее быть отнесено в область давно прошедшей истории...

Несмотря на то что все признавали русскую стрельбу крайне плохой, все-таки местность была настолько открыта и темные мундиры японцев настолько выдавали их сомкнутые построения, что они несли некоторые потери от огня, в особенности при переправе через р. Айхо. Потери эти были не особенно велики, однако заставили японцев задержаться и даже в некоторых местах отступить. Японцы в этот период кампании были еще не те, которыми стали потом, когда начали свое наступление на Ляоян. Сами японские офицеры говорили, что со времени сражения на р. Ялу доверие их к своим силам и уверенность в непременной победе удвоились. Они отступили, но недалеко и очень спокойно. План японцев состоял в том, чтобы не довести дела до атаки позиции, продолжая бой на некоторой дистанции до тех пор, пока обходное движение 12-й дивизии не окажет своего действия. Тут случилось то же, что было с шотландцами Гордона при Дорнкопе (Doornkop)14, однако офицеры и люди быстро уяснили себе, что огонь слишком силен, чтобы выдержать этот поединок, и что нет другого исхода, как идти вперед или отступить. По всей линии бессознательно повели наступление. Оно было безуспешным, пока на левом фланге 2-я дивизия не захватила Чиулиенченг и западную часть Сурибачиямы. Тогда противник был вынужден начать поспешное отступление, и в то же время русский левый фланг у Секийо (Sekiyo) стал отходить к югу до Хаматона и к юго-западу в направлении к Пекинской дороге. Судя по описанию этой части сражения в японских газетах, можно прийти к заключению, что русские начали отступление вследствие обхода их левого фланга 12-й дивизией. В действительности было совсем наоборот: атака и занятие позиций на русском правом фланге стали причиной общего отступления русских. 12-я дивизия при своем наступлении от переправы на р. Айхо встретила самое незначительное сопротивление. По ней был открыт огонь только орудиями у Секийо, которые скоро заставили замолчать. Слабые русские передовые части вдоль правого берега этого участка реки в это время уже отошли назад; вероятно, потому, что, с одной стороны, им нечем было отвечать на огонь 36 японских горных орудий, а с другой стороны, они могли догадаться, что наступление японского центра и левого фланга может отрезать их от Пекинской дороги. Русские войска, встреченные 12-й дивизией после этого, были расположены у Секийо фронтом на север и ожидали наступления японцев на этом направлении, т.е. из Чангсонга по Куантиенченской дороге. Если бы русский отряд у Секийо занял позицию на скатах возвышенности у Ходайчоши (Hodaichoshi) напротив Широшико (Shirochiko), я полагаю, что 12-й дивизии вряд ли удалось бы совершить переправу без потери времени и людей. Река Айхо в этом месте значительно глубже, чем далее вниз по течению, и людям пришлось совершить переправу по глубокому броду, к счастью, без всяких препятствий со стороны русских. Знаменитая русская позиция на р. Ялу оказалась почти вся в руках японцев к 9 ч. утра и обошлась им удивительно дешево. Они потеряли около 300 человек убитыми и ранеными. Я повторяю, что, если бы русские расположились так, чтобы не представлять такой превосходной цели для японской артиллерии и были лучшими стрелками, потери японцев могли быть по крайней мере в пять раз больше. В расположении русских на оборонительной позиции было много погрешностей, но позиция эта обладала таким свойством, которое все это искупало, именно великолепным обстрелом. К тому же немецкие построения и темно-синие мундиры японской пехоты представляли отличную цель. Предположим, что остатки русской артиллерии стали ночью на позицию вне действительного выстрела японских гаубиц и полевых орудий, однако не настолько далеко, чтобы лишиться возможности поражать своим огнем пункт переправы японцев на р. Айхо. Тогда русские заставили бы своего противника заплатить за переправу гораздо дороже. Но бог войны, видимо, не подсказывал защитникам северного берега блестящих идей.

Было 9 ч. утра. Офицеры японского штаба ставятся всегда в пример жестоко критикуемому штатскими британскому субалтерну. Однако я должен упомянуть о том, что хотя весь мир, казалось, знал о желании японцев переправить свои орудия на другой берег реки, но все старания японских офицеров были направлены в действительности на откупоривание бутылок шампанского, только что прибывших в русские траншеи. Таким образом, едва смолкли раскаты жестокой, смертельной борьбы в горах и долинах, как их сменило хлопанье пробок от шампанского, которое приветствовало появление на сцену «того мудрого алхимика, который в одно мгновение свинец превращает в золото» (Шекспир).

Сражение было выиграно, а жатва, если можно так выразиться, не собрана. «Какой бездельник крикнул стой? Теперь не время стоять!» — послышалось из рядов мчавшегося эскадрона мадрасской кавалерии, когда какой-то несчастный офицер пытался собрать этот эскадрон. Дадут ли когда-либо японцы удовлетворительное объяснение тому, что происходило между 9 ч. утра и 2 ч. дня, я не знаю. Теперь каждый японский штабной офицер, касаясь этого вопроса, старается обойти его, убеждая, что гвардия и 12-я дивизия были очень утомлены и голодны и нуждались в отдыхе и пище. Если все это следует понять буквально, т.е. что японские войска были настолько утомлены, что не могли пройти еще милю или две, чтобы войти в тесное соприкосновение с противником, то это утверждение будет только злой сатирой на выносливую японскую пехоту. Если же вышеприведенное объяснение бездеятельности японской армии следует понимать в том смысле, что генералы и штабы растратили всю свою энергию, то мы найдем разгадку тайны, почему не только в этом, но и во многих других случаях за решительным успехом следовала нерешительность в действиях.

Может быть, необходимо пережить состояние духа ответственного начальника во время атаки, чтобы понять ту реакцию облегчения, которая наступает после крайнего напряжения энергии. «Битва выиграна, — шепчет на ухо какой-то голос, — противник отступает; ради всего святого не мешай ему; какое право имеешь ты жертвовать еще жизнью людей в этот день?»

Как бы то ни было, но я полагаю, что благодаря моим настойчивым расспросам и особой любезности одного из самых образованных и предупредительных японских офицеров, имя которого излишне упоминать, в моем распоряжении в настоящее время находится почти полный и правдивый свод данных как о сражении при Хаматоне, так и о предшествовавших ему действиях. Я думаю, что в нем заключаются такие сведения, которые вряд ли будут опубликованы японским генеральным штабом после войны. Вот, например: резервам в 8 ч. утра было приказано с возможной скоростью двинуться к Сурибачияме. В 9 ч. утра через р. Айхо был перекинут мост, чтобы переправить на другую сторону две батареи, которые должны были содействовать наступлению резервов. Большая часть русских уже ускользнула заблаговременно из своих окопов и поэтому не понесла при отступлении особенно значительных потерь. Два батальона пехоты из их резерва появились с северо-западной стороны Антунга и заняли позицию с тремя пулеметами на холме, около 3000 ярдов к западу от Чиулиенченга, откуда прикрывали отступление своих потерпевших поражение товарищей. Как уже было упомянуто, общий план японцев состоял в том, чтобы, действуя выжидательно гвардией и 2-й дивизией на фронте, дать время 12-й дивизии обойти левый фланг противника. При совершении же переправы через р. Айхо войска на фронте (гвардия и 2-я дивизия) принуждены были задержаться под огнем противника, и им ничего больше не оставалось, как или идти вперед, отступить или погибнуть. Они двинулись вперед, атаковали и заняли окопы русских прежде, чем обходное движение 12-й дивизии дало себя почувствовать. Теперь же, когда русскими была занята невдалеке позади другая позиция, представлялось возможным восстановить первоначальный план действий, выигрывая время для 12-й дивизии, чтобы она могла совершить обход левого фланга второй позиции русских. К несчастью, 12-й дивизии не удалось совершить свой обход по достаточно крутой дуге, чтобы выйти за левый фланг противника, и благодаря присутствию русского отряда у Секийо их фланговая атака превратилась во фронтальную. Русские оказали сильное сопротивление у Секийо против правого фланга 12-й дивизии. Это заставило начальника дивизии продвинуть свой левый фланг в северном направлении, чтобы охватить русских и отрезать их от Пекинской дороги. Однако вместо того, чтобы продвинуться по дуге несколько влево, так, чтобы оказаться к западу от Хаматона, 12-я дивизия в 10 ч. утра продвинулась несколько вправо и фронтом на север. Были отданы приказания двигаться на Хаматон, и кроме этого ничего не было сделано приблизительно до 11 ч. 30 мин. утра. Как раз в это время Куроки приказал 2-й дивизии наступать к Антунгу по дороге вдоль р. Ялу. Впереди нее был двинут 2-й кавалерийский полк. Четырем резервным батальонам, двум гвардейским и двум батальонам 30-го полка было приказано следовать за гвардейской кавалерией по Пекинской дороге. На плане № 2 видно, что целью этого приказания было направить резервы и гвардейскую кавалерию прямо на левый фланг русского арьергарда. В полдень начальник 2-й дивизии генерал-майор барон Ниши поднялся на Сурибачияму, где находился командующий армией со своим штабом, и доложил, что он не решается привести в исполнение отданные ему приказания без необходимых разъяснений, потому что дальнейшее наступление по указанной ему дороге будет стоить таких потерь, которые окажутся несоответствующими достигнутым результатам. Далее он упоминал о том, что русский арьергард настолько прочно занимает единственную дорогу к Антунгу, что для движения по ней ему необходимо предварительно выбить русских фронтальной атакой с их позиций. Генерал Ниши прибавил, что он бы сделал это, не спрашивая указаний, если бы он имел для содействия артиллерию. Прибытие гаубиц нужно было ожидать очень долго, а местность была настолько пересечена, что не было ни одной позиции, с которой полевая артиллерия 2-й дивизии могла бы открыть огонь. Немного найдется начальников, способных после мучительно тревожной ночи и утра не обращать внимания на целый ряд правдоподобных доказательств только для того, чтобы убедить себя, что все идет прекрасно. Я слышал ответ лорда Кичинера при подобных же обстоятельствах:

«Выставляемые вами причины неисполнения отданного вам приказания весьма основательны; однако ступайте исполнить то, что вам приказано!..» Куроки же решил, что так как главная позиция была взята, то дальнейшие жертвы, неминуемые при фронтальной атаке русского арьергарда, были бы нежелательны, и приказал генералу Ниши, оставаясь на месте, ждать дальнейших распоряжений. Очень жаль, что все это случилось, но несомненно нужно быть исключительным человеком, чтобы суметь оторвать свои мысли от ужасов сегодняшнего дня и перенестись в отдаленное будущее. Нужно твердо проникнуться сознанием, что жертвы, кажущиеся сегодня чрезмерными и бесполезными, окажутся совершенно ничтожными в сравнении с теми, которыми придется заплатить за неполную победу.

Возвращаюсь от общих принципов к их выполнению. В течение 1 мая Ниши упорно держался на месте; четыре батальона из резерва тоже не двигались вперед. Было ли это бездействие следствием приказаний высшего начальства, как во 2-й дивизии, или же войска эти находили свою задачу трудноисполнимой, но на их фронте происходили лишь мелкие стычки с противником, и до 2 ч. дня японцы не продвинулись далее немногих сот ярдов от Сурибачиямы. В это время 12-я дивизия медленно продвигалась вперед, задерживаемая сопротивлением противника и крайним утомлением людей. Однако факт, что 12-я дивизия была в состоянии продолжать движение, подтверждается тем, что гвардия и 2-я дивизия были способны на это, несмотря на официальное мнение, что они были слишком истощены. Достаточно взгляда на план, чтобы убедиться в том, что никто не двигался так долго по горам и долинам, как эти их товарищи на правом фланге.

Наконец 12-я дивизия достигла пункта, откуда она угрожала отрезать путь отступления двух батальонов русского арьергарда по Пекинской дороге на Фенгхуангченг. К этому времени (около 2 ч. дня) главные силы потерпевших поражение русских вместе с их обозами ускользнули под прикрытием арьергарда и двигались на Фенгхуангченг под угрозой лишь японской кавалерии. Это было самым подходящим временем для русского арьергарда, чтобы начать свое отступление. К несчастью для него, две его батареи с прикрытием застряли на крайне узкой горной дороге, ведшей к Хаматону.

Я просил многих офицеров дать мне объяснение, почему эти орудия так запоздали. Риск потерять две батареи вполне оправдывался, если бы они хоть на пять минут открыли огонь по переправлявшимся через р. Айхо японцам. Или если бы арьергард воспользовался своими орудиями для удержания японцев на известном расстоянии, пока Чиулиенченг занимался русскими, то этими батареями можно бы было пожертвовать со спокойной совестью. Но, как мы видели, эти батареи не произвели ни одного выстрела за данный промежуток времени, поэтому кажется странным, почему не были приняты меры для вывоза их совсем из сферы поражения. Наиболее основательным объяснением я считаю то, что хотя русские и предполагали совместное действие артиллерии и арьергарда, но не были в состоянии до последней минуты подвезти ее к позиции вследствие плохих дорог и большой потери в лошадях. Большие повозки, походные кухни и тому подобные помехи делали дороги к фронту позиции еще более непроходимыми. Передовые части 12-й дивизии своим близким присутствием у Хаматона угрожали единственному пути отступления. Подошло время, когда начальнику русского арьергарда предстояло принять одно из двух решений: или отступить, предоставив своей судьбе орудия, или же потерять и отряд и орудия. Он решился попытаться отступить со своей пехотой, и вскоре после 2 ч. дня началось очищение холма в 3000 ярдов к западу от Чиулиенченга. Как только это движение было замечено, Куроки отдал приказание всей армии начать наступление и преследовать...

Первыми вошли в соприкосновение с противником 2-й и 3-й батальоны 4-го гвардейского и 1-й батальон 30-го полка. Это было около 2 ч. 45 мин. дня, и одновременно с этим стали появляться на сцену передовые части 12-й дивизии. Вначале, и довольно продолжительное время, единственным представителем 12-й дивизии была столь знаменитая впоследствии в Первой армии 5-я рота 24-го полка. Если бы 12-я дивизия совершала свой обход левого фланга русских по дуге обыкновенным способом, то этой роте, находившейся на крайнем левом фланге левого батальона всей линии, пришлось бы занять последней из всех частей позицию, отрезавшую русских от их пути отступления. Но, как уже объяснено ранее, дивизия благодаря обстановке на ее участке наступления была вынуждена зайти несколько левым плечом и продвинуться на некоторое расстояние к северу. Когда отдано было приказание о преследовании, левый фланг всей линии оказался как раз на высоте Хаматона и к востоку от него, а крайняя левая рота несколько впереди прочих, чем она и воспользовалась в общем стремлении достигнуть Хаматона.

Для русских было крайне необходимо и важно отбросить эту роту. Действительно, она непосредственно угрожала их пути отступления, занимая командное положение на расстоянии короткого выстрела по отношению к дороге, по которой уже отступала русская артиллерия. Кроме того, рота эта была ближе к Хаматону, чем сами отступавшие войска. Соответственно этому главные силы русского арьергарда приняли меры, чтобы отбросить 5-ю роту и задержать противника, непосредственно угрожавшего тылу.

В 3 ч. дня появился генерал Ватанабэ с 1-м батальоном 4-го гвардейского полка и принял на себя командование отрядом. Несколько минут ранее 4 ч. дня он приказал 30-му полку энергично атаковать фронт противника, а 10-й роте и 4-му гвардейскому полку обойти русский правый фланг. Этот обход увенчался успехом, и русский правый фланг отступил через узкую долину. С мучительным трудом вскарабкались русские на длинный, обнаженный и острый как бритва хребет возвышенности, где и заняли позицию. Я употребил выражение «с мучительным трудом» обдуманно, потому что я сам взбирался на этот холм, причем мне, ничем не стесняемому, пришлось ползти на руках и коленях по 45-градусному скату, усеянному к тому же отдельными кремнями и осколками скал, дававшими ноге плохой упор.

Теперь было уже слишком поздно, чтобы спасти русскую артиллерию» Русская же пехота могла еще благополучно отступить, если бы этому не помешало героическое самопожертвование 5-й роты 24-го японского полка.

Превосходящие силы русских находились против ее левого фланга и были от него на расстоянии 300 ярдов, а немного севернее дороги они были даже в 200 ярдах. Капитан, командир роты, был вскоре убит, а за ним той же участи подвергся его субалтерн. Половина роты перебита и переранена, патроны были на исходе. Несмотря на все это, рота стойко держалась и отбивала русских. К 4 ч. 30 мин. дня обстановка складывалась таким образом: русский левый фланг и центр оставались еще на своих прежних позициях. Небольшой отряд отделился от крайнего левого фланга и повел атаку на левый фланг 5-й роты 24-го полка. Русский правый фланг был отброшен назад к вершине длинного, острого как бритва холма. 10-я и 12-я японские роты могли стрелять через узкую долину в тыл русского левого фланга. Русские выдерживали этот огонь только несколько минут. Под этим огнем, а также давлением с фронта они отступили со всей линии вдоль восточного холма и спустились в долину между этим холмом и другим, похожим на бритву. Атаковавшие японцы немедленно же овладели хребтом возвышенности, очищенной русскими. Как раз в это время, т.е. к 4 ч. 40 мин. дня, остальная часть 24-го полка, часть горных орудий и людей 12-й дивизии появились на поле сражения, чтобы поддержать 5-ю роту. Это было очень кстати. Они подоспели как раз вовремя, чтобы отбросить 300 русских, двинувшихся уже в штыки на поколебленные остатки 5-й роты.

Редко в современные войны войска находятся в таком крайне безнадежном положении, как эти несчастные русские к 4 ч. 45 мин. дня. Даже пользуясь превосходной картой генерала Ватанабэ, не побывав лично на местности, трудно создать себе ясное представление об этой беспомощности. Западный холм, или «холм-бритва», как я уже упоминал, был крайне крут, со скатами под углом в 45°. Он не имел абсолютно никаких закрытий и возвышался на 450 футов над долиной, через которую пролегала дорога. Долина эта представляла собой абсолютную плоскость, где даже мыши трудно спрятаться. Восточный холм, с которого русских только что сбросили, был в 550 футов высотой и также очень крут. Закрытий на нем тоже не было. Потрясенные, но неустрашимые остатки 5-й роты 24-го полка все еще преграждали выход из ловушки и каждое мгновение получали подкрепление орудиями и пехотой от 12-й дивизии. Раз русские были уже сброшены в эту западню, казалось, что с ними уже покончено, и генерал Ватанабэ со штабом думал, что бой уже кончился.

В самом широком месте долина достигала только 800 ярдов. Орудия, повозки и пехота, наполнявшие долину, были в самом беспомощном смятении, и японцы занимали по отношению к ним такое же командное положение, какое занимает в театре галерея над партером. Однако, несмотря на все это, вечная слава русским: они отказывались сдаться, и в то время, когда некоторые из них старались вырыть себе закрытия, другие пытались уйти через северную вершину «холма-бритвы». Эти последние были все перебиты. Японский офицер говорил мне, что ему противно было смотреть на избиение этих несчастных. Они могли только очень-очень медленно подниматься вверх по крутому скату, а их поражали из сотен ружей с вершины высокого холма, что к востоку от дороги. Каждому охотнику противно стрелять по дичи при таких условиях, а по отношению к своим ближним нет другого выбора, как или брать в плен, или же убивать... Русские орудия стреляли по всем направлениям и храбро поддерживали огонь, но выстрелы их становились все реже и реже по мере того, как прислуга ложилась у орудий. Ружейный огонь тоже стихал понемногу, но так как русские продолжали окапываться, то нужно было с ними покончить. Поэтому генерал Ватанабэ приказал 10-й роте 4-го гвардейского полка пойти в штыки. В это время взвился белый флаг.

Я хотел бы знать: удалось ли мне мое повествование настолько, чтобы сделать дальнейшие комментарии излишними? Недостаток места не позволяет мне дополнить мои воспоминания. Однако трудно удержаться, чтобы не повторить уже сделанного предположения: что бы случилось, если бы русские убрали свою артиллерию в самом начале к высоким холмам в тылу? Там они были бы вне выстрела японской артиллерии, а дальнобойность их позволила бы забросать достаточным количеством шрапнелей как берега р. Ялу и р. Айхо, так и промежуточные острова. Русская артиллерия могла бы даже и не скрывать своих позиций и не прибегать к стрельбе по невидимой цели. Комбинацией этого последнего способа стрельбы и прицельного огня русские могли бы продольно обстреливать линию р. Айхо и принести большую пользу своей родине, несмотря на численное превосходство японской артиллерии. Это удалось бы особенно тогда, если бы орудия были не только скрытно расположены, но разбиты подивизионно. Чтобы нанести вред противнику, наиболее существенное условие — видеть его. Капитан одной из японских гаубичных батарей говорил мне, что за все время артиллерийской борьбы 30 апреля русские не имели ни малейшего представления о том, где он находился. Ни один снаряд не упал ближе 300 ярдов к японским гаубицам, и поэтому стрельба производилась ими так же спокойно, как на учебном поле. Стрельба эта была совершенно так же точна. Я насчитал на одном участке размером в 15 и 14 ярдов, где расположена была русская батарея, восемь воронок от снарядов большой взрывчатой силы.

Еще раз повторю, припомнив расположение русской артиллерии 30 апреля, что если бы генеральный штаб в Петербурге тщательно изучил тактику артиллерии, имеющей дело со значительно превосходящим по числу противником, например тактику буров, то русским батареям удалось бы легче выйти из того ужасного положения, в которое они были поставлены. Одним из самых первых уроков, вынесенных нами из Южно-Африканской войны, был тот, что если в начале артиллерийской дуэли ясно сознается подавляющее численное превосходство противника, то нужно немедленно убрать с позиции артиллерию из неравного боя прежде, чем она будет в положении «hors de combat», т.е. непригодна к действию. Если же орудия почему-либо увезти нельзя, то, по крайней мере, следует поставить прислугу за укрытия, пока не пронесется ураган. Крайне редко случается, чтобы находящееся в действии орудие было настолько серьезно повреждено неприятельским снарядом, чтобы из него нельзя было стрелять. Можно подвергнуть батарею самому жестокому огню даже сильно взрывчатыми снарядами и быть уверенным, что батарея эта нисколько не пострадает после получасовой бомбардировки. Я признаю, что учить людей прибегать к закрытиям и оставлять орудия на произвол судьбы до некоторой степени опасно; людям, находящимся в пылу сражения, трудно судить, когда именно им следует прибегнуть к этой мере, и раз она будет разрешена в принципе, то они могут воспользоваться ей совсем не вовремя. Но все-таки будет не трудно разъяснить людям, что их прячут не для спасения их жизни, а только с единственной целью сохранить ее, чтобы пожертвовать ею в необходимую минуту с большим вредом для противника. Долг артиллерии поддерживать огнем атакующую пехоту и защищать ее своим огнем, когда она атакована.

Артиллерия не должна продолжать слишком долго борьбу с неприятельской артиллерией только для поддержания своей части, рискуя таким образом ослабить себя к той минуте, когда она должна властно вмешаться в борьбу пехоты. Американцы, достигшие высокой степени искусства в гражданскую войну, дали миру превосходный пример. Так, при Геттисбурге (Gettysburg) 2 июля 1863 г., во время атаки Кладбищенского Холма (Gemetery Hill), Гент (Hunt), начальник федеральной артиллерии, убрал с позиции свои орудия, убедившись в превосходстве сил противника. Конфедераты решили, что он разбит, и послали в атаку на холм свежую знаменитую Виргинскую бригаду Пикетта. Орудия вдруг появились вновь, как бы забыв опасность в такую решительную минуту, и бригада была уничтожена.

Я привел этот пример как первый, пришедший мне на память. Но нет ничего нового под луной, и можно найти еще более подходящий пример того, как численно уступающая противнику артиллерия избегает артиллерийской дуэли, сохраняя свои силы для действий против атакующей пехоты противника. Припомним, как генерал Ли употреблял свою артиллерию, обороняясь в сражении при Фредериксбурге... Если бы русские артиллеристы 30 апреля увидели через десять минут, что дальнейшая борьба бесполезна, то они могли бы разрушить весь план японцев, состоявший в полном уничтожении их артиллерии. Русские были бы в состоянии угадать намерения противника и в течение ночи могли или занять новые позиции в тылу, чтобы жестоко наказать японцев при их переправе через р. Айхо и прикрыть отступление своих войск, или же совсем оставить поле сражения, выйдя из пределов преследования. Но оставаться на поле сражения в состоянии бездействия было самым неудачным решением.

Действия пехоты, так же как и артиллерии, были слишком односторонни, чтобы дать какие-нибудь данные для военной критики. То обстоятельство, что 40 000 человек форсировали переправу, оборонявшуюся только 6000, способно скорее отвлечь внимание от ошибок обороняющегося. Действительно, успех японцев казался неизбежным, как бы искусны ни были распоряжения и тактика русских. Бросающийся в глаза профиль окопов русской пехоты, пожалуй, был самой грубой из всех ошибок. Артиллерии не приходилось и мечтать о лучшей цели. Только полное прикрытие головы стрелка могло возместить этот недостаток русских окопов. Невозможно строго судить русских за это упущение, потому что вообще нигде на континенте не учат солдат, что устройство бойниц есть наиболее важное усовершенствование полевых окопов.

Я всегда держусь того убеждения, что бойницы удваивают значение всякого закрытия и все, чему я был свидетелем за все это время, только еще более утверждало меня в моем мнении. Даже во время самой атаки стрелок всегда может найти прикрытие своему телу, быстро собрав кучу камней или вырыв яму лопатой. В таком случае он будет находиться по крайней мере в сходных условиях с обороняющимся, который при стрельбе должен высунуть голову из-за легко обнаруживаемых глазом окопов. Действительно, наступающий гораздо менее заметен и поэтому не представляет удобной цели для артиллерийского огня. Для того чтобы уравновесить условия обеих сторон, в особенности же облегчить положение обороняющегося, осужденного на относительное бездействие во время наступления противника, крайне необходимо устройство бойниц или же соответствующего укрытия для голов стрелков. И только тогда солдат средних достоинств будет в состоянии поддерживать хладнокровный и меткий огонь, несмотря на дождь шрапнелей и свист пролетающих мимо его ушей пуль. Иначе он будет стрелять торопливо и давать перелеты, ибо инстинкт самосохранения будет заставлять его, спустив как можно скорее курок, стараться спрятать свою голову. Конечно, я знаю, что тип солдата, созданный воображением писателей и военных корреспондентов, никогда не прячет свою голову. Но как часто мне приходилось слышать окрики офицеров и унтер-офицеров на людей, сидевших в окопах или за скалами:

«Головы выше! Держите выше головы!» Но я боюсь, что вдаюсь в излишние подробности.

Что касается до кавалерии, японской и русской, то обе они ничего не сделали, чем весьма удивили некоторых моих товарищей. Один из них, который, как и я, держался того убеждения, что для кавалерии типа Фридриха Великого нет места на полях сражений, находил это бездействие кавалерии вполне естественным. Кавалерия, обученная как хорошая пехота, могла бы много сделать для обеих сторон, действуя в спешенном строю. Случаи для подобного ее применения представлялись как во время самого сражения при Ялу, так и после него. Но даже самые ярые приверженцы тактики «пики и сабли», вспомнив ряд событий и характер местности, вряд ли будут в состоянии указать на случай, когда лошадь могла принести хоть какую-нибудь пользу, исключая только возможность быстро перенести стрелка к нужному месту.

Говоря вообще, позиция русских не имела никакой глубины. Продольные сообщения, естественно, были очень плохи и легко обнаруживаемы с японских наблюдательных станций на холмах левого берега реки. Как только фронт был прорван в каком-нибудь месте, русским не оставалось другого выбора, как постараться отступить по единственной дороге. Этот недостаток относится не только к позиции, занятой Засуличем, но также и к позиции Кашталинского, которая была атакована. Я предполагаю что Засулича будут осуждать за то, что он не предугадал места, где японцы совершили переправу, и не принял мер к соответствующему сосредоточению своих сил. Ясно, что, поступив таким образом, он, по крайней мере, удвоил бы весьма слабый шанс русских на успех. Конечно, сооружение японцами шести мостов могло бы служить ему более чем намеком на тот пункт, где противник собирался переправиться. Русским, во всяком случае, было известно о существовании трех мостов, по которым они стреляли. Но если даже и тогда было место для сомнений, то в полдень 30 апреля, когда двадцать японских гаубиц послали через реку свой наглядный привет, нужно было прийти к определенному заключению, что Чиулиенченг и его окрестности будут полем сражения. Ведь 12-сантиметровые гаубицы трудно перебрасывать с места на место для демонстраций! Сами гаубицы хотя и не тяжелее полевых орудий, но их парки гораздо тяжелее полевых и потому менее подвижны. Гаубицы требуют соответственных платформ, да и не употребляются обыкновенно для демонстраций. Кроме того, 12-я дивизия уже переправилась на рассвете через р. Ялу, и несомненно, что нужно было ждать ее попытки соединиться с остальными частями армии где-нибудь поблизости от места слияния рек Ялу и Айхо.

Я уверен, что Засулич был бы вполне прав, если бы сосредоточил главные силы своего отряда для непосредственной поддержки Кашталинского в ночь на 30 апреля. Но, с другой стороны, нужно вспомнить, что до последнего времени у русских были основания опасаться высадки у Антунга. Этот случай служит превосходным примером влияния морских операций на сухопутную стратегию. Все-таки можно допустить, что вся Первая армия только демонстрирует и, как только закончится сосредоточение русских сил у Чиулиенченга, отдельный японский экспедиционный отряд поднимется вверх по реке от Чиннампо к Антунгу и отрежет русских от Фенгхуангченга. Но не нам приходится критиковать русских, пусть мою критику докончат те, которые уверены, что поступили бы лучше. Одно обстоятельство не допускает сомнений. О результатах этого сражения нельзя судить, не принимая в расчет силы сторон, влияние местности, количество орудий и людей, взятых в плен, и прочие материальные условия.

Ко времени объявления войны японцы представляли грозную силу. Они были храбры, дисциплинированы, полны энтузиазма, хорошо обеспечены офицерами и хорошо организованы. Они полагали, что русские слабы в некоторых отношениях. Однако в глубине души у них все-таки было смутное опасение, что европейцы окажутся на поле . сражения лучше их. Это неопределенное чувство страха перед европейцами теперь исчезло, и исчезло навсегда. Некоторые мыслители предлагали фаталистическое учение о том, что войны, победы и поражения предопределены заранее, что совокупность бесконечно незначительных самих по себе действий, чувствований и мыслей сотен тысяч вестных друг другу людей приводит к неизбежному результату триумфа или поражения для их стороны и что так называемые великие полководцы служат в истории скорее для обозначения того или другого мирового явления.

По моему мнению, следовать учениям этих теоретиков опасно. Я еще допускаю, что страна может иметь гениальных, хороших или плохих генералов, т.е. у народа высоких качеств должны найтись и отличные генералы и наоборот. Но гениальный полководец уже не одно заглавие его эпохи: он сам создает историю. Однако его не было на маньчжурских полях сражений. Неспециалисты еще могут быть приведены в восхищение подвигами Куроки, но мы, военные, не должны забывать критики. 25 апреля японцы с подавляющими численно войсками стояли против врага, разделенные лишь двумя реками, и соотношение сил было им хорошо известно. Однако они не решились на энергичный шаг, пока все их сложные приготовления не были закончены. Пусть немцы всем этим восхищаются, если им это угодно; но это не применение принципов Мальборо (Marlborough), Наполеона или Ли, благодаря которым они создали себе бессмертную славу. В тот день, когда японцы встретятся с действительно первоклассным полководцем, страсть к принятию бесчисленных мер для безопасности операции может послужить причиной поражения наших осторожных маленьких друзей.

Благодаря счастливой случайности мне удалось побеседовать с подполковником Курита (Kurita), который сообщил мне некоторые подробности о попытке русской кавалерии прервать японские сообщения в Корее. Подполковник Курита, штаб-офицер, заведовал этими путями сообщений в штабе армии, и его рассказ послужит дополнением к описанию сражения на р. Ялу. Русский подполковник Моториров (Motoriroff)15 был отлично известен японскому разведывательному бюро благодаря своим многочисленным поездкам по Северной Корее с целями разведки страны перед войной. 10 мая, когда штаб Первой армии все еще находился в Антунге, получено было донесение, что город Аньчжу окружен неприятелем. К этому времени сообщения Первой армии планировалось перенести из Кореи на Антунг, где намеревались устроить базу, а старая коммуникационная линия передана особым войскам, предназначавшимся для формирования особой, оккупационной армии в Корее. К этому времени в штабе Первой армии не имелось никаких сведений о величине гарнизона, оставленного в Аньчжу, и генерал Куроки вначале был этим страшно озабочен; в особенности потому, что хотя приказ о перемене линии сообщения уже отдан, однако было известно, что значительное количество весьма ценных запасов еще не было убрано из этапных магазинов старой линии.

Впоследствии выяснилось, что гарнизон Аньчжу состоял из семидесяти пехотных резервистов под командой капитана; кроме того, в городе находились унтер-офицер и восемь нижних чинов интендантского ведомства; один интендантский чиновник с унтер-офицером и переводчиком занимались очисткой риса, пять солдат и два жандарма наблюдали за кули; кроме того, там были пять почтальонов, девять телеграфистов, доктор, аптекарь и пятьдесят завербованных кули. Ружья убитых при р. Ялу были отосланы в г. Аньчжу, и кроме вышеупомянутого разношерстного гарнизона могло найтись не более тридцати человек, умевших стрелять. Таким образом, гарнизон г. Аньчжу насчитывал всего не более 100 ружей! Трудно найти более убедительное доказательство пользы всеобщего военного обучения или нагляднее понять, как низко упала военная доблесть британцев со времени Азинкура и Креси. Из 75 японцев, людей самых различных профессий, нашлось 30, которые умели обращаться с ружьем. Интересно бы было знать, сколько британцев из такой же смешанной компании могли бы различить приклад от дула ружья! Я думаю, что по примерному подсчету один из пяти.

К вечеру 9-го на пост дошел слух, что неподалеку находятся русские, однако подтверждения этому не последовало. Так как давно уже ходило много подобных слухов, и они не подтверждались, то этим сведениям не придали значения. Впоследствии узнали, что подполковник Моториров (Мадритов?) спустился сюда с 500 казаками и благодаря знанию местности и дорог сумел избежать столкновения с японцами.

Город Аньчжу был окружен старинным валом, немного напоминавшим валы Фенгхуангченга. В обоих случаях вал достигал 30 футов высоты и представлял продолговатую фигуру размерами около 300 и 200 ярдов. Внутри имелся как бы прикрытый путь, так что люди, стреляя из-за валов, были прикрыты до высоты плеч. В Аньчжу имелось семь широких ворот.

Вскоре после рассвета появился противник, двигаясь на конях в направлении к восточным воротам. Пост открыл по нему огонь, заставил его задержаться и дал этим время капитану собрать своих 100 стрелков и распределить их по разным воротам. К 7 ч. утра противник увеличился в числе и около 200 казаков появились на холме, примыкавшем к Аньчжу с востока. Против этих 200 было только 30 японцев, рассыпанных вдоль части ограды. Спустя несколько минут после 7 ч. утра 50 русских кавалеристов пошли галопом в атаку на восточные ворота. Дорога, вдоль которой они скакали, в некоторых местах понижалась, и поэтому только несколько японских стрелков могли их обстреливать. Они открыли огонь пачками, и им удалось убить офицера и 4 — 5 его людей. После этого противник отступил, несмотря на то, что некоторые из казаков подскакали почти на 50 ярдов к воротам. Одновременно с этим другой отряд русских появился с севера и пытался сжечь мост через р. Чонгчун (Chongchun). Как раз там, в 800 ярдах к западу, вне валов укрепления имелся продовольственный склад, где были разгружены прибывшие по реке лодки. Посту из 8 человек было приказано охранять этот важный, но столь опасно удаленный склад. Три человека с этого поста вышли из-за укрытий и под сильнейшим огнем пытались потушить загоревшийся мост. Удивительно, что все они остались целы и вернулись в свои укрытия. Каждый из них впоследствии получил «кэнджо» (Kanjo), или «почетный отзыв» от начальника отряда.

Другой русский отряд появился с востока и, спешившись, начал двигаться к городу; еще один отряд приближался с юга, а на поддержку отряда, пытавшегося сжечь пост, с севера спешил еще один отряд. К 10 ч. утра укрепления города Аньчжу были окружены со всех сторон. Все ворота были забаррикадированы, и небольшой гарнизон должен был положиться на свои собственные силы без большой надежды на успех. В 3 ч. дня противник почти добрался до склада продовольствия, и оберегавшему его посту из 8 человек приходилось вести тяжелую борьбу. К счастью, в самую критическую минуту подоспело подкрепление из 70 японцев при офицере. Этот небольшой отряд, возвращаясь из Пингъянга, заночевал по дороге и ничего не знал о происходившем, пока не подошел на милю и не услышал перестрелки. Они спокойно двигались без всяких мер охранения. Однако офицер, начальник этого отряда, быстро уяснил обстановку и бросился вперед в боевом порядке, заходя противнику в тыл с южной стороны города. Это показалось русским, атаковавшим на этом участке, слишком опасным, и они быстро отступили в восточном направлении. А в это время сильно наседавший на продовольственный склад отряд русских, почти что захвативший уже его, принужден был уйти к западу. Таким образом, дорога к г. Аньчжу была свободна, и в него вступило подкрепление, радостно встреченное гарнизоном. Этот подъем духа гарнизона был, пожалуй, важнее, чем прибытие еще 70 человек, которые, конечно, не были лишними.

После некоторого совещания оба японских офицера пришли к заключению, что им теперь следует перейти в наступление. Соответственно этому решению, около половины гарнизона сделало вылазку из юго-восточных ворот и, обменявшись несколькими выстрелами с короткой дистанции с противником, бросились на него в штыки, заставив его отойти на возвышенность в расстоянии около 400 ярдов, где противник оставался, пока не стемнело. Японцы остались на занятой ими позиции и решили атаковать русских с рассветом. Однако утром обнаружилось, что противник совсем удалился. Потери японцев были 3 человека убитыми и 7 ранеными, отряд русских состоял из трех сотен казаков16 под личной командой подполковника Моторирова(?). Поддержкой им служили: рота верховой пехоты 1-го сибирского стрелкового полка и такая же рота от 15-го сибирского стрелкового полка. В общем, силы русских достигали до 500 человек. Они потеряли 2 офицеров и 14 нижних чинов убитыми, 35 ранеными и, кроме того, унтер-офицера и нижнего чина пленными. Начальником этапного пункта в Аньчжу был старый унтер-офицер, произведенный в офицеры во время последней китайской войны. Когда подошло время производства в капитаны, он подал рапорт, в котором весьма серьезно доносил высшему начальству, что он чувствует себя неспособным командовать ротой. Однако он оказался способным не только командовать ротой, а еще получил «почетный отзыв» за боевые отличия.


13Холм был назван японскими солдатами Сурибачияма по сходству с опрокинутой посудой этого названия, в которой в Японии толкут бобы для супа. Прим. авт.

14Исключительно блестящий по храбрости эпизод из истории Шотландского полка Гордона, имевший место почти накануне сдачи Иоганнее-бурга в 1900г.

15Вероятно, подполковник Мадритов. Прим. пер.

16Конная охотничья команда. Прим. пер.

<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 6254