Глава 25. Крестьяне

История человечества представляет собой длинную цепь событий; связь между ними может быть едва различимой, и тем не менее первопричины и последующие результаты тесно взаимосвязаны. Любой исторический эпизод, каким бы поразительным он ни был, можно ясно понять лишь путем тщательного изучения приведших к нему обстоятельств. Если же его рассматривать как изолированный факт, он будет выглядеть как необъяснимое заболевание здорового в целом организма. Так, русская революция 1917 г. до сих пор остается загадкой для внешнего мира. В течение многих лет все внимание было приковано к самому ее факту. Эти революционные события глубоко поразили людей во всех странах мира, но нашлось очень мало тех, кто осознал причины, вызвавшие революцию и заставившие русский народ пассивно вынести все обрушившиеся на него бедствия.

Такой недостаток знаний обязан главным образом тому факту, что, несмотря на огромные размеры и значение России, за границей о русском народе известно очень мало. Европе неинтересна нация, не отмеченная внешними признаками западной цивилизации. Царь, его двор и министры были для европейской публики знакомыми фигурами, но сто пятьдесят миллионов людей, составляющих русскую нацию, до сих пор остаются неизвестной переменной. В глазах цивилизованного мира эти миллионы представляли собой бесформенную массу кочевников и варваров, которых можно было держать в подчинении лишь царскими указами и казацкими нагайками. Европейская история России воспринималась как история династии Романовых и «благородной расы завоевателей», которые были предками почти всех выдающихся деятелей страны. Под этнографическим термином «славяне» понимались разрозненные варварские племена, покоренные разными могучими народами европейского происхождения.

Таким образом, значение России как фактора в мировой политике определялось главным образом через характер и политику ее правителей и лояльность ее огромной армии. Лишь немногие из иностранцев, путешествовавшие по нашей стране, упоминали массы русского крестьянства как существенный фактор, достойный изучения. Сидя с 1907-го по 1910 г. в заключении в Петропавловской крепости, я читала заметки некоторых иностранцев, которые сумели разглядеть под поверхностью суть явлений. Это были английские офицеры, находившиеся при нашей армии во время Русско-турецкой войны 1877 г., и врачи, работавшие в Поволжье во время эпидемии трахомы. Я с интересом узнала, что эти люди осознавали внутренние резервы крестьянства и понимали, что его недостатки вызваны в первую очередь глубоким невежеством, в котором его держат правящие классы. Однако случайных заметок недостаточно, чтобы Европа научилась понимать Россию. Здесь и целые библиотеки не помогут. Даже высшие классы самой России не понимали крестьянства. Они отчаянно пытались подавить восстания, но не сделали ни одной осмысленной попытки выяснить причины народного недовольства. Необходимо уяснить следующий несомненный факт: нет ни одного столь же терпеливого и миролюбивого сословия, как русские крестьяне. К насилию они прибегают лишь в исключительных случаях, в результате крайнего и длительного угнетения. Их терпение и выносливость феноменальны, и, даже когда они наконец восстают, жажда мести покидает их, как только им перестает что-либо угрожать.

Грандиозная территориальная экспансия России была осуществлена крестьянами с их быками и плугами. Расселившись по стране, они жили в мире с полудикими племенами, с которыми соприкасались. Эксплуатировать и притеснять туземцев начали не крестьяне-переселенцы, а те чиновники, которые появлялись на новых территориях. Крестьяне страдали от тех же злоупотреблений, что и туземцы, и в поисках спокойствия уходили все дальше и дальше в дикие земли. Все, чего хочет русский крестьянин, – мирно трудиться на своей земле. Он покорен, надежен и хранит верность своей вере и моральному кодексу. Он считает себя ответственным хозяином доверенного ему земельного надела. По аналогии он считает весь мир огромным поместьем, в котором не обойтись без главного управляющего. Такие представления служат основой его веры в Бога и заставляют крестьянина подчиняться политическим властям, но его религия и покорность основаны на вере в справедливость как закон, из которого нет исключений, как силу, за которой остается последнее слово при любых разногласиях. Когда зло и притеснения угрожают его праву на мирную жизнь, русский крестьянин спешит обосноваться на новых ничейных землях, но всегда несет с собой свою веру в Бога и в справедливость.

К несчастью, интеллигентные люди понимали крестьянскую душу все слабее и слабее. Они прониклись иностранным образом мысли и не имели правильного представления о требованиях крестьян. Невежественные помещики считали крестьян за скот и обращались с ними словно с лошадями или верблюдами. Они полагали, что если быть с крестьянами добрыми, то те обленятся. Даже хорошие помещики утверждали, что идеал, руководящий крестьянским существованием, – это любовь к земле, желание вложить в нее все свои силы и терпеливо переносить изнурительный труд, который является уделом крестьянина. «Что такое? Иван хочет бросить свою землю и уйти на работу в город? Что он за крестьянин?» – говорил помещик, даже не понимая, что Иван, его жена и дети умирают с голоду. Для крестьянина же среднего состояния не существовало. Если он переставал быть покорным и терпеливым поселянином, то превращался в Пугача. Ни историки, ни политики не могли увидеть в крестьянине обычное человеческое существо. Такое фатальное заблуждение в конце концов навлекло кару на голову тех, кто считал, что русское крестьянство представляет собой «бессознательную стихию наподобие воды, воздуха или земли, которая, подобно им, управляется внешними силами».

Помню, что однажды в детстве, услышав разговор родителей, я отправилась к своей старой няне, которая помнила французское нашествие 1812 г., и возбужденно спросила ее:

– Ты знала Пугачева? Ты слышала о нем?

Старая няня нахмурилась и поспешно ответила:

– Да, я слышала о Пугачеве, но о нем запрещено говорить. На что тебе сдался Пугачев?

В 1861 г., когда крестьяне получили волю, мне было 17 лет. Я уже многое знала о положении крестьян в поместье моего отца и во многих других поместьях. В целом крестьяне были угрюмыми людьми. Лишь изредка им удавалось предаться пьяному веселью на свадьбе или на крестинах. Они жили в постоянном страхе перед помещиками и чиновниками. Молодежь в кандалах отправляли в город и забирали в рекруты. Полицейские комиссары отбирали лошадей и коров и продавали их за недоимки. Крестьян пороли за мельчайшие провинности. Браки заключались по произволу помещика, без согласия венчающихся. Девочек и мальчиков забирали на службу в усадьбу как помощников кучерам, поварам и дворецким. Подобное творилось в больших поместьях. В мелких все было еще хуже, поскольку с крестьянина требовали очень много, а над душой у него все время стоял помещик. Так как у крестьян редко водились деньги, они были практически не в состоянии платить оброк, и помещики постоянно забирали себе результаты их труда.

Не следует думать, что я описываю ситуацию во владениях исключительно жестоких или, напротив, чрезвычайно гуманных помещиков. Так обстояло дело в среднестатистическом поместье, где помещик привык обходиться с крестьянами как с низшей расой. Стоит ли удивляться, что они не отличались жизнерадостностью? Повседневные несправедливости и унижение достоинства истощали терпение крестьян и порождали у них состояние постоянного недовольства как знатью, так и вообще какими-либо властями. Чиновники почти никогда не вставали на сторону крестьян в тяжбах. Лишь если какой-либо негуманный поступок приводил к смерти крестьянина и дело получало такую огласку, что власти не могли заткнуть рты путем подкупа, они предпринимали что-нибудь для защиты крестьян. В подобных случаях наказание обычно сводилось к тому, что поместье преступника передавалось под опеку комитета, состоявшего из друзей и соседей помещика, которые секли крестьян-жалобщиков и отправляли их в Сибирь.

Государственным крестьянам также приходилось нелегко. Земли у них было больше, и они были избавлены от барщины, но исполняли другие повинности и находились в полной власти бюрократов, совсем не заинтересованных в их благоденствии. Эти чиновники старались как можно быстрее выжать из крестьян как можно больше денег, и лишь на особенно плодородных землях государственные крестьяне жили в относительном достатке.

Как же крестьяне отвечали на угнетение, которому их подвергали? В тех поместьях, где еще была возможность как-то прожить, они покорно тянули свою лямку и утешали себя мыслью, что все могло быть еще хуже. Они говорили: «У нас неплохой хозяин. С ним можно жить. В соседней деревне совсем худо. Смотрите, сколько людей там повесилось и сколько девушек утопилось!» Но даже от этих послушных крестьян порой можно было услышать такое: «Видно, мы обречены вечно работать на помещиков. В аду нам придется подбрасывать дрова в огонь под их котлами!» Эти слова звучали и как шутка, и как пророчество.

Еще в середине XIX в. крестьяне хранили память о Пугачевском восстании и с нетерпением ждали новой попытки освободиться. При этом они надеялись не на царя, а на Бога и святых. Знать волновалась. Во время правления Николая I ей жилось куда спокойнее. Тогда говорили: «У нас очень умный император. Он любит Россию, а Россия любит его». Николай ездил по России в коляске в сопровождении второго экипажа для слуг и местного полицейского комиссара. На переправах через реки его всегда встречали толпы восторженных крестьян – и никаких солдат. Императора охраняла народная любовь. Крестьяне видели в нем своего будущего спасителя, а помещики считали царя своей надежнейшей опорой. Сам он считал, что такое обожание положено ему по праву рождения; но говорят, перед смертью Николай сказал: «Возможно, я был слишком самоуверен». Однако было уже поздно что-либо исправлять.

Принято считать, что самая опасная слабость русских крестьян – их традиционная склонность к пьянству. В этом есть доля истины; но следует помнить, что нетрезвый образ жизни – не национальная черта славян, а привычка, в какой-то степени навязанная им.

Славяне по натуре склонны к фантазиям и мечтательности, а бескрайние степи и безграничные леса давали широкий простор для воображения. Крестьянский разум населял леса, горы и реки всевозможными добрыми и злыми духами, но крестьяне не страдали от одиночества и изоляции, подобно некоторым другим народам – например, тем, что населяют бесплодные арктические пустыни.

В древние времена русские люди варили брагу для пиров по случаю важных событий, но она предназначалась в основном для того, чтобы насытиться, а не напиться допьяна. Спирт и вина, как и собственно пьянство, были на Руси неизвестны. Водка появилась здесь лишь после того, как казаки покорили Сибирь и преподнесли эту страну в подарок Ивану Грозному. Царские чиновники, отправляясь в Сибирь, везли с собой водку. Коренные народы оказались на грани исчезновения. Две трети якутов вымерло от алкоголизма, нищеты и сифилиса, и то же самое верно в отношении тунгусов, остяков, коряков и гиляков. Даже куда более цивилизованные буряты начали вымирать в результате своих контактов с русской «культурой», которую им несли купцы и царская администрация.

Власти обращались с этими свободными крещеными племенами как с рабами. Те подвергались безжалостной эксплуатации, а нравственные и физические страдания заставляли их искать забвения в любой доступной форме. Правительство пошло им навстречу, введя монополию на продажу водки. Трактирами и винными лавками отныне заведовали государственные чиновники. Народ ударился в пьянство, результатом чего стало дальнейшее обнищание и постепенная умственная и моральная деградация.

Политика угнетения затрагивала не только крестьян. В детстве я часто слышала от старших, что все беды России – от того, что лучшие люди становятся завзятыми пьяницами. Даже в школах более импульсивные молодые люди постоянно пили. В Сибири я с большим огорчением узнала, что многие люди высоких умственных и нравственных качеств подвержены длительным запоям, после которых болеют неделями и даже месяцами. Когда я спрашивала их, почему они так поступают, мне обычно отвечали:

– Жизнь у нас тяжелая. Не вижу смысла жить. Вокруг – мрак и убожество. Хочется забыться.

Другим обстоятельством, вредно влиявшим на нравственность крестьян, были их сезонные откочевки в города, где они работали на фабриках. Эта работа и соблазны городской жизни вели к знакомству с людьми, уже лишившимися всякой морали. К себе на родину крестьяне везли привычку пьянствовать и прочие городские пороки.

Неграмотные крестьяне под властью полицейских чиновников мало-помалу растрачивали инициативность и энергию и отходили от своих лучших традиций. Пьянство доводило их до скотского состояния. Их поля – единственный источник существования – приходили в негодность, и целые семьи оказывались в нищете. Так появилось огромное количество бедных, безнадежно порабощенных крестьян. Правительство же получало от продажи водки большие барыши.

Толстой говорил: «Все зло – от пьянства», и был совершенно прав. С распространением пьянства растет преступность, люди грубеют, становятся жестокими к детям и оскорбляют женщин, учащаются грабежи и разбои. Тюрьмы оказываются переполнены.

Особенно опасным для нравственности крестьянских детей был обычай отдавать их примерно в десятилетнем возрасте в ученики к торговцам. За свое обучение дети вынуждены платить трудом, в результате чего оказываются обречены на многолетнее полурабство. Помещики всегда выбирали самых способных детей, разлучали их с родителями и посылали на шести– или восьмилетнее обучение в различные мастерские, где условия жизни были чудовищными, общая моральная атмосфера – насквозь прогнившей, а порка представляла собой обычное дело. Дети, подвергавшиеся такому испытанию, почти без исключения возвращались безнадежными пьяницами, питавшими глубокое отвращение к любой работе.

Самих крестьян все это ужасало, и многие деревни умоляли правительство закрыть винные лавки. В этом им неизменно отказывали. Министры финансов говорили, что государство не проживет без водочных доходов. Когда либеральная печать подняла этот вопрос и продемонстрировала, что пьянство подрывает экономическую жизнь крестьян, а следовательно, и благосостояние всего государства, которое покоится на сельском хозяйстве, министр финансов заявил в Думе: «Я сорок лет слышал и слышу до сих пор, что крестьяне тратят все свои гроши на водку. И тем не менее как-то они ухитряются существовать». Вот так один из руководителей страны решал экономические проблемы России!

В начале мировой войны в 1914 г. правительство, опасаясь повторения беспорядков, которые произошли во время Русско-японской войны, закрыло винные лавки, за исключением более дорогих, доступных только для богатых. Народ встретил этот шаг со всеобщим одобрением. Почти сразу же разорившиеся хозяйства начали вставать на ноги. Первый год сухого закона был отмечен заметными успехами. Но алчные люди вскоре прочувствовали все выгоды ситуации и начали нелегальное производство самогона, который смешивали с наркотиками, чтобы усилить его действие. Полиция за взятки закрывала глаза на опасную торговлю. В то время я жила в отдаленной части Сибири и своими глазами видела, что там творилось. Хотя полиция делала вид, что пытается пресечь самогоноварение, я нередко слышала жалобы младших полицейских, что начальство забирает себе львиную долю взяток. Спустя некоторое время полиция отбросила всякое притворство и даже приняла активное участие в незаконном промысле.

Итак, в целом пьянство, ставшее проклятьем России, не следует рассматривать как результат естественной склонности крестьян к излишествам. Оно развилось под гнетом невыносимых условий жизни, к которому прибавилось позорное попустительство со стороны «правителей» страны – те даже напрямую стимулировали пьянство из политических и финансовых соображений. Русский народ в принципе не склонен давать себе чрезмерную волю, что проявилось, в частности, в середине прошлого столетия, когда в школы начали тайно проникать научные и социальные теории. Тогда русская молодежь перестала ощущать необходимость в стимулирующих веществах как средствах бежать от пустоты жизни. Души молодых людей питались интеллектуальными интересами, и нравственный уровень школ возрос. После освобождения крестьян их дети тоже получили возможность ходить в школы, результатом чего стало умственное и моральное совершенствование крестьянства.

Теперь обратимся к религии русских крестьян. «Святая Русь», «набожный русский народ» – подобные фразы пришли из-за границы, но они превосходно выражают религиозные настроения русского крестьянина. В то время как христианство в других странах привнесло в жизнь умеренность и дало духовное наполнение примитивным идеям, в России оно воплотилось в гораздо большей полноте благодаря глубокому отклику в духовной природе народа. В Западной Европе христианское учение поддерживали в первую очередь образованные, высшие классы. В России его приняли, исповедовали и распространяли почти исключительно крестьяне. Первые греческие миссионеры не ездили дальше Киева, но едва до простого народа дошло «слово Божие», как во многих частях необъятной Русской равнины начали появляться местные святые, обращая в свою веру других людей и создавая христианские общины. Именно крестьяне населяли монастыри и катакомбы Печорской лавры. Именно они уходили в скиты, где жили в постоянной угрозе со стороны диких зверей. Никакое испытание не казалось им слишком суровым; их тела день и ночь царапали тяжелые вериги; их жизнь наполнял изнурительнейший физический труд; ночи они проводили в молитве и покаянии; ели они грубые сухари и пили холодную воду. Самые уважаемые российские монастыри и пустыни были основаны этими простыми крестьянами, на которых народ смотрел как на святых.

Многие из этих крестьян посвящали себя обращению в христианство многочисленных чужеродных племен, живших среди славян. О деятельности этих миссионеров дошли лишь немногие легенды и документы, но мы знаем, что они обращали в свою веру не огнем и мечом, как ливонские рыцари, а добротой, любовью и личным примером. У нас есть жизнеописание Стефана Пермского – основателя Соловецкого монастыря на Северном Ледовитом океане. Известна нам и биография Тихона Задонского. Люди приходили со своими бедами к этим отшельникам, удалившимся в пещеры, так как простой народ не испытывал влечения к блеску роскошных церквей и грандиозных богослужений. Помпезность и выставление напоказ формального благочестия так и не создали в России ничего, похожего на престиж католической и протестантской церквей в Западной Европе. Люди привыкли собираться на богослужения, проводившиеся патриархами, и привыкли к зрелищу величественных крестных ходов, но никогда не признавали присутствия Бога в этих обрядах. Более того, русские проводили разницу между достойными обладателями высших церковных чинов и теми, кто вовсе не святостью своей жизни обязан возвышению. Русское крестьянство никогда не прощало своему духовенству алчности и лицемерия и без стеснения критиковало его самыми нелицеприятными словами. Чем больше духовенство пресмыкалось перед светскими властями, которые считали его низшим государственным чиновничеством, тем шире становилась пропасть между ним и крестьянами. В результате крестьяне утратили всякую веру во внешние формы благочестия. В течение XIX в. было основано множество рационалистических сект, которые отвергали иерархию духовенства и принудительное соблюдение религиозных обрядов.

Правительство очень боялось эти секты, так как те отрицали всякую власть и отказывались соблюдать деспотические законы. На рационалистов обрушились жестокие гонения. Целые деревни штундистов подвергались разорению, когда в них ставили на постой войска. Проповедников секли. Ими были переполнены тюрьмы. Тысячи отправились в ссылку. Были искоренены целые уезды духоборов – людей, отрицавших убийство в любой форме. Остатки этой секты спаслись, эмигрировав в Канаду. Они сумели это сделать благодаря тому, что на их защиту встал Лев Толстой, а канадское правительство согласилось принять их и дать им землю.

Идеализм русского народа ярко проявился во время освобождения крестьян, в ходе «беспорядков в Харьковской и Полтавской губерниях» и во время революций 1905-го и 1917 гг. Любое обещание дать волю встречалось крестьянами с искренним желанием справедливости и порядка. Алчность и тяга к мести двигала лишь немногими преступниками. Народ не виноват, что любой переходный период в истории столь осложняется из-за столкновения противоположных интересов, в результате чего на время возникает хаос, в котором зловредные элементы всплывают на поверхность.

В период между мартом 1917-го и ноябрем 1918 г. я тесно общалась со многими крестьянами, рабочими, солдатами и членами сельских кооперативов и могу засвидетельствовать, что подавляющее большинство всецело поддерживало справедливое распределение политических прав и материальной безопасности среди всего населения, но полностью отвергало большевистское учение. Они были вынуждены признать советский режим отчасти из-за своей неорганизованности, а отчасти из-за контрреволюционной деятельности реакционеров. Русские и иностранные политики предпочли временное правление большевиков постоянной демократической системе и мешали борьбе народа против большевиков.

Даже сейчас, когда русский народ едва оправился после многих лет заблуждений и духовных страданий, после всех ужасов, искусственно созданных, чтобы ослабить государство, после того, как все надежды погибли, а вера в человека пошатнулась, – после всего этого мы видим, что его взор устремлен к небесам в поисках мира, прощения и милосердия. Вера в Создателя ожила во всей своей силе и чистоте, характерной для первобытных славян. Да отбросит русский народ мерзостное учение большевиков и устремится, полный раскаяния, по пути к Богу, на котором обретет мир в душе и чистую совесть!

Русские молитвы очень красивы. Я никогда не слышала, чтобы простые русские люди молили Бога послать им богатство или успех. Они облегчают свои души перед Господом, чтобы обрести мир. Они просят Бога простить их грехи и исцелить больных. Родители молятся о безопасности детей, которые находятся вдали от них. Во время засухи вся деревня выходит в поле и совместно молится об избавлении от бедствия.

Вера русского крестьянина проявляется не только в дни церковных праздников. Повседневные религиозные побуждения находят выражение в готовности прийти на помощь соседу. Вплоть до воцарения большевистского террора, хотя в стране не имелось заведений для калек, бездомных, нищих и престарелых, такие несчастные жили год за годом, не зная голода, всегда находя кров на ночь и одежду. В каждой деревенской избе, даже самой бедной, окно открывалось на любую просьбу и женская рука протягивала подаяние. На слова нищего: «Христа ради!» – всегда следовал ответ: «Спаси тебя Господь». Странник мог исходить всю Россию от края до края с мешком за плечами, в полной уверенности, что никогда не останется без завтрака, обеда и ужина. Отказать в милостыне означало пренебречь своим долгом, и бедные родители многодетных семей без колебаний делились своими жалкими пожитками, так как боялись остаться глухими, когда к ним обращались от имени Господа. Кроме того, крестьяне подавали милостыню партиям осужденных, которые проходили через их деревни, и не делали разницы между уголовными и политическими преступниками. Едва заслышав звон цепей и печальную песню арестантов, женщины спешили из домов с калачами, яйцами, сыром, салом и всем прочим, что могли пожертвовать, неизменно приговаривая: «Да пребудет с нами милость Божия». Узников они называли «родненькими бедняжками» и ругали их как «варнаков», лишь когда те что-нибудь крали.

Три года войны, в жернова которой угодила почти каждая семья в стране, более четко, чем когда-либо прежде, выявили все недостатки российского государственного аппарата и вызвали в народе чувство глубокого отвращения и негодования. Чаша терпения наполнилась до краев; одной капли хватило бы, чтобы она переполнилась, и такой каплей стала весть, облетевшая всю Россию: «Царское правительство сброшено! Вся власть в руках народа!» Потрясенные крестьяне не спешили предаться безудержному восторгу. На их лицах отражалось не торжество, а сомнение, словно они думали: «Неужели такое счастье возможно?»

4 марта 1917 г. я отправилась из Минусинска в Петроград. Путь занял у меня полтора месяца. Почти на каждой станции меня встречали люди, опьяненные весельем. Ни разу я не видела лица, искаженного ненавистью, ни разу не слышала злобных слов. Всепрощающая Россия отвернулась от жестокого прошлого, собираясь строить будущее на новом фундаменте. Уже тогда стало очевидно, что простой народ полностью порвал со старым режимом. Никто не говорил о нем ни слова; его просто оставили за спиной. Словно после плавания по бурному морю люди высадились на берег новой земли и изо всех сил пытались сориентироваться. Когда я отправилась в поездку по провинции, крестьяне обращались ко мне с просьбой решить их затруднения. Какими разумными были их требования, какими трезвыми – решения, какими искренними – молитвы! «Без Бога и за порог не выйдешь», – говорили они.

С тех пор прошли годы, полные великих искушений и суровых испытаний. Деревенская жизнь перевернулась с ног на голову; вожделенные мечты, уже совсем было воплотившиеся, жестоко порушены, и может показаться, что крестьяне в своем отчаянии растеряли прежние духовные богатства. Но это не так. Они нащупывают путь к окончательному достижению своей цели и призывают на помощь лишь того же самого Христа, того же самого Бога, без которого «и за порог не выйдешь». Все крестьяне, кроме самых больных, ходят в церковь молиться о просветлении запутавшейся души, о поддержке для изнуренного тела. После жестоких разочарований, испытанных ими в ходе своей истории, не на человека, а на Бога возлагают крестьяне свои надежды, так как и князья, и цари, и революция – все их предали.

Моя оценка силы русского крестьянства не является ни надуманной, ни преувеличенной. Оно жило и размножалось в течение тысячи лет, несмотря на все бедствия. В Россию вторгались азиатские орды; голод и болезни периодически выкашивали полудикое население, не имеющее понятия о гигиене; крестьяне испытали на себе гнет крепостного права, которое низводило их до уровня скота; их посылали на войны, начинавшиеся без их ведома и согласия. До самого недавнего времени у них не было ни школ, ни больниц, ни приютов, за исключением немногих заведений, основанных богачами для спасения своей души, да и те так плохо финансировались, что были лишь пародией на филантропию. В знаменитом московском приюте для подкидышей, куда ежегодно приносили тысячи детей, выживал лишь каждый сотый.

В семидесятых годах земства, постепенно учреждавшиеся в Европейской России, начали создавать школы и больницы; но эта работа имела столь ограниченные масштабы, что воспользоваться ее плодами могло лишь около десяти процентов населения. В целом крестьяне продолжали вести такой же полудикий образ жизни. Правительство не одобряло эту работу. Когда два действительно крестьянских земства – Вятское и Пермское – начали работать с большим размахом и собрали крупные средства на организацию школ, библиотек, больниц и сельскохозяйственных институтов, правительство приняло закон, по которому председатель земства был обязан происходить из дворянского сословия. Поскольку в северных областях своего дворянства не было, председателей местных земств избирали и присылали верховные власти.

В русских деревнях избы строят из дерева и кроют соломой. Согласно официальной статистике, каждая деревня полностью выгорает в среднем раз в четверть века. Государство не оказывало погорельцам никакой помощи. Страховых обществ не существовало; отсутствовали даже пожарные дружины. С наступлением лета Россия начинает гореть. Деревни стоят близко друг к другу. Поодиночке или группами крестьяне ходят по уцелевшим селам, выпрашивая милостыню для «погорельцев», и все готовы прийти им на помощь. С собранными деньгами они возвращаются и строят себе новое жилье. Таким образом ежегодно расходуются миллионы рублей на то, чтобы возместить ущерб от пожаров.

Именно благодаря крестьянам Россию покрыли бесчисленные белые церкви, столь оживляющие унылую равнину. Крестьяне отдавали последние гроши на постройку этих зданий, куда они могли прийти со своими печалями и надеждами, чтобы снять тяжесть с души. Крестьянин хочет, чтобы его дети первым делом выучили молитвы и Слово Божие. Самое заветное его желание – увидеть своего сына в священниках. Крестьяне никогда не употребляют слово «убийца»; они говорят «душегуб». Именно поэтому крестьянин столь отважно противостоит опасности. Тело для него не имеет значения, главное – не запятнать душу, поскольку Бог покарает за это.

Таковы характерные духовные черты русского крестьянина. «Экономический материализм» – не для него.



<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 4860