Глава 6. Кавалерия
   Конница в годы Великой Отечественной войны была очень эффективным подвижным родом войск. С начала войны действовали кавалерийские дивизии и корпуса. Конница применялась в качестве мобильного резерва, для прикрытия флангов, а также для развития наступления после прорыва обороны противника, успешно действовала в тылу. В историю войны вошли два героических рейда: 1-го гвардейского кавалерийского корпуса генерала Белова и 2-го гвардейского корпуса генерала Доватора. Применялась конница для преследования отступающего противника. Боевые действия кавалеристы вели в спешенных порядках, как пехота.
   Наиболее успешно кавалерия действовала совместно с танковыми и механизированными соединениями. Обладая возможностью быстрой переброски с одного участка на другой, использовалась для замыкания котлов вокруг окруженных частей противника. Но она была уязвима в случае авианалетов и действия танков противника. Немцы тоже применяли кавалерию. И не зря генерал Гудериан, когда настали тяжелые дни битвы под Москвой и его 2-я танковая армия несла большие потери, требуя у Гитлера резервы, просил, прежде всего, прислать моторы для танков и хотя бы одну кавалерийскую дивизию…
 
   – Иногда посмеиваются: как это конница воевала против танков?
   Да, в дни зимних боев под Москвой именно конница имела преимущества в боях с танковыми соединениями противника. Маневренность, возможность быстро перебросить в тот или иной участок боя орудия и живую силу. В бой кавалеристы шли как пехота. С винтовками и автоматами. А не с шашками наголо, как это иногда пытаются изобразить. Сабельные атаки были чрезвычайно редкими. А немцы сильно оторвались от тылов. Танки стояли без горючего. Если танк простоял ночь при тридцатиградусном морозе, утром его не завести.
   В Сталиногорске мы впервые увидели виселицы. Вошли в город, смотрим: три виселицы на площади. На веревках мерзлые трупы.
   Под Козельском мы схватились с немецким бронепоездом.
   Там же, под Козельском, на марше после боя попали под сильную бомбежку. Потрепали они там наш полк основательно. И людей много побило, и коней. Их самолетам никто не препятствовал. Наших самолетов в сорок первом году в небе я не видел. И что, помню, делали: сбросят бомбы, отстреляются из пулеметов и снова пикируют. Смотришь, пилот высовывает из кабины руку с пистолетом и стреляет.
   Обидно было до слез, что наших самолетов в небе не было.
   Прошли мимо Сухиничей.
   Однажды построили нас и зачитали приказ: переходим через Варшавское шоссе, в тыл противника.
   Входили без тяжелого вооружения, без артиллерии, без тылов. Правда, артиллерию впоследствии быстро собрали. В лесах было много брошенных наших орудий, снарядов. Были даже целые склады, которые мы и разбирали.
   Входили мы где-то между Мосальском и Кировом. Шесть суток шли лесами. Когда входили, в лесу погибло много людей. Шел непрерывный бой. Немцы контролировали дорогу. Мы ее перерезали. Но они начали отовсюду подтягивать резервы, артиллерию. Били по нашим колоннам непрерывно. А мы в бой не вступали, старались поскорее пройти, уйти подальше от дороги. Стоял сильный мороз. А на морозе как? Конь погиб, считай, и человек замерз. Шагов триста пройдет, сядет и уже не встает.
   Мне достался хороший конь, сибирский. Выносливый, неприхотливый. Ел все подряд. Снег, бывало, разгребу, он и хватает сухую траву, бурьян, листву. А когда этого нет, я ему клинком веток нарублю, он и ест. Он меня и вынес из-под обстрела во время перехода через Варшавку.
   Стоял конец января. Самые морозы.
 
   – Когда вошли в прорыв, нас переформировали – по эскадронам.
   Однажды приходит командир эскадрона, капитан, и говорит: «Хлопцы, нам приказ – взять языка».
   Что ж, приказ получен. Стали собираться. Определили группу захвата, группу прикрытия, группы прикрытия флангов, саперную группу. Взять языка – дело непростое. Это целая операция.
   Группой захвата руководил один сибиряк, здоровенный такой сержант. Когда собрались, он первый поднялся, посмотрел на нас и очень уверенно сказал: «Ладно, хватит сидеть, пошли возьмем».
   Вскоре саперы сделали в проволочных заграждениях проход. Подали условный сигнал. Мы поползли.
   Захватили немца. Поволокли. Немец стал кричать и брыкаться. Сержант его и придушил немного, чтобы легче было тащить. Но видать, перестарался сибирячок, немца мы притащили уже мертвого. Вернулись. Докладываем командиру эскадрона: так, мол, и так, вот он, немец, а у нас потерь нет. А командир эскадрона и говорит: «Вы мне живого давайте! Что вы принесли? На нейтралке подобрали мертвого… Немедленно отправляйтесь назад и приведите живого!»
   Опять пошли. Но теперь уже переходили немного правее. Ворвались в немецкую траншею. Добежали до ближайшего блиндажа. Дверь открыли, бросили две гранаты. Только гранаты ухнули, полезли туда сами. Смотрим: немцы все в крови, все убитые. Только один раненый копошился. Его и схватили. Пока тащили, он кровью истек. Помер. Тут уж и сами мы потеряли двоих убитыми, а одного в плащ-палатке приволокли с перебитой ногой.
   Командир эскадрона пришел, посмотрел на нас. Кричать не стал. Но сказал: «А немца, хлопцы, притащить все же надо – живого. До утра вам время. Как хотите».
   В третий раз пошли перед рассветом. Немцы не ждали. В третий раз за одну ночь!.. Пурга поднялась. Темно! Снег крутит! Вытянутых рук не видать. А нам только этого и надо. Немцы постреляли-постреляли из пулеметов и в блиндажи попрятались. Одних часовых оставили. Вот мы часового и взяли. Выползли прямо на него. Навалились сразу, подмяли, скрутили. Снега ему в рот, чтобы не закричал. Получилось без шума. Тащим. Сержант кричит: «Осторожнее тащите проклятого. Не задушите! Пусть орет, если захочет, только не душите!» Притащили. Командир эскадрона рад. Немца осмотрел, даже обнял его. Немец ему понравился. Позвал старшину и тут же приказал в качестве благодарности выдать нам по 100 граммов водки и по куску моржового сала. Никогда я больше не ел моржовое сало. Только на фронте. Желтое такое, вкусное.
 
   – Когда нам принесли наградную водку, вышла вот какая история.
   Настроение у всех хорошее. Немец в штабе. Водка – вот она. Ребята сало режут.
   А был у нас в разведгруппе красноармеец Галкин. Веселый такой, находчивый. Первого немца он брал. Пулеметчика. Шинель свою ему на голову накинул и завалил. А сержант второго номера прикладом забил. Потом жалел: «Надо было, братцы, обоих тащить». И говорит этот Галкин, а сам глаз от водки не отводит: «Братцы! Давайте на спор! На литр водки! Я зубами перекушу детонатор!» И вытаскивает из кармана запал от гранаты Ф-1. «Не перекусишь!» – «Перекушу!» И поспорили. Как это – запал перекусить?! Не может такого быть! Некоторые даже легли и шинелями укрылись – от осколков. А Галкин, видать, знал, где надо кусать. И что ты думаешь! Перекусил! Хряп – и дело готово! Перекусил в том месте, где идет пороховая мякоть для замедления. Вот где шуму было! Проспорили мы Галкину свой наградной фонд.
   Но правда, водку все же разделили. «Галкин! Куда ж тебе столько?» Он посмотрел, согласился, что да, многовато. «Ладно, – говорит, – вот моя кружка, наливайте до краев, а остальное – ваше!» Водку поделили по-братски.
   Но на этом дело не кончилось. На другой день нас, всю разведгруппу, поволокли в особый отдел: «Что? Кусаете детонаторы?» Кто-то доложил. Нагоняй был хороший. Но ничего, обошлось. Никого не арестовали.
   – Второй раз меня ранило в Польше. Я тогда воевал уже в кавалерии. В бой мы ходили как пехота. Оставляли лошадей коноводам, а сами – вперед. Вооружены были автоматами ППШ. А передвигались на лошадях. Переходы делали большие и довольно быстро. Поэтому кавалерийские части были очень маневренными. Часто именно мы замыкали котлы.
   В тот день мы атаковали польский город Радом. Наша цепь шла по окраине города, по огородам. Впереди уже показались какие-то строения, где можно было укрыться. И тут ударил их миномет. Один разрыв, другой, третий… А мы на открытом пространстве. Чувствую, в живот толкнуло.
   Упал. Лежу. Потрогал живот – кровь. Думаю: в живот ранило – плохо. Ребята подхватили, поволокли…
   Потом, в госпитале, на операционном столе, лежал и наблюдал в отражатель лампы, как хирург перебирал через руку мои кишки. Операцию делали без наркоза. Сунули мне в рот кляп, чтобы зубы не подробил, и начали резать и вычищать.
   В Польше немец был уже не тот. Под Сталинградом он дрался не на жизнь, а на смерть.
 
   – Довелось нам, кавалеристам, и в Берлин войти.
   В госпитале задержался я недолго. После излечения отправили в свою часть.
   Но прежде, чем попасть в полк, пришлось пройти через фильтрационный пункт. Подождать, пока придет из части подтверждение на мое имя. Туда дали запрос, и я ждал подтверждения на него. Отфильтровывали полицаев и дезертиров, которые ушли с немцами. Так что недельку пришлось посидеть за перегородкой…
   Полк уже стоял в 50 километрах от Берлина. Готовились к общему штурму. Но нас, кавалерию, послали в обход. Нам другую задачу поставили.
   Когда шли вдоль моря, попали под обстрел немецких кораблей. Мы вначале и не поняли, что вышли к морю. Едем, чувствуем, что холодом веет откуда-то. Холодом и влагой. И думаем себе: черт возьми, наверное, опять реку форсировать!.. А это – Балтика.
   Потом повернули на Берлин.
   Когда шли на Берлин, мне, как бывалому солдату, преподнесли подарок – новенький ручной пулемет Дегтярева. Тяжелая железяка. Ну, думаю, от Сталинграда прошел, а тут, видимо… По пулеметчикам, как известно, весь огонь.
   Но в Берлине повоевать нам не пришлось. В город мы вошли по развалинам. Повсюду валялись трупы. Огонь. Возле Бранденбургских ворот нас остановили и приказали занять оборону.
   Вот почему наш корпус получил название 70-го гвардейского Бранденбургского. А я воевал в 3-м эскадроне 57-го гвардейского кавалерийского полка 15-й кавалерийской Мозырской дивизии.


<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 4003

X