Сторона спроса
Институт проституции может существовать лишь в том случае, когда на предлагаемые им услуги имеется достаточный спрос. Учитывая тяжелые условия жизни петроградцев в период гражданской войны, о возрождающейся активности потребителей продажной любви с полным правом можно говорить только после введения НЭПа. Первыми спрос на доступных женщин предъявили представители возрождающегося слоя городской буржуазии — разного рода предприниматели, посредники, перекупщики. И это вполне естественно: они раньше других ощутили наличие свободных денег в условиях, когда вокруг царил голод, неведомый им самим. Весьма ярко охарактеризовал настроения в среде нэпманов К.И. Чуковский в дневниковой записи от 27 ноября 1922 г.: «Мужчины счастливы, что на свете есть карты, бега, вина, женщины... Все живут зоологией и физиологией»1.

Новые предприниматели нередко имели содержанок. В уже упоминавшемся автобиографическом романе В.К. Кетлинской описана судьба студентки Внешкольного института. Она без особого стеснения рассказывала своим подругам о выпавшей на ее долю удаче, о том, что «в нее сильно влюбился один меховщик, очень богатый коммерсант, он приходит к ней раза три в неделю на два-три часа...»2. Пользовались «новые буржуа» и услугами уличной проституции, в особенности женщинами, старавшимися найти клиентов в ресторанах и гостиницах. В числе потребителей продажной любви в 20-е гг. стали появляться и советские «хозяйственники». К.И. Чуковский описывает шумный процесс 1926 г. по делу карточной госмонополии (фабрики). Ее возглавляли молодые люди, выдвинутые на свои посты коммунистической партией. Однако соблазны растратить казенные средства оказались сильнее убеждений. Деньги, выданные на расширение производства, были истрачены на кутежи в ресторанах с публичными женщинами3. Показателен и процесс руководителей ленинградского Комитета помощи освобожденных из мест заключения. Почти все они, партийцы, члены Ленсовета, злоупотребляли служебным положением, принуждая бывших арестанток, жен заключенных, к сожительству, катались на служебных машинах с проститутками, кутили с ними в ресторанах. Любопытны выдержки из прозвучавших в ходе судебного заседания заявлений свидетелей: «Работая в комитете, я за время работы в таковом, кроме безобразия и разврата, ничего не видел... Чириков И.П. — зав. культотделом комитета не подготовлен к работе. Пьянство в пивной на ул. Желябова, где Чириковым был заложен мандат члена Ленсовета. Развратив кабинете управляющего фабрики «Трудовой путь» с ответственным секретарем коллектива той же фабрики, членом ВКП(б) тов. Петровой... будучи шофером легкового автомобиля, неоднократно возил члена комитета Терехова по частным адресам к женщинам, в рестораны»4. Сведения об этой категории потребителей нашли отражение в фольклоре торгующих собой женщин. В популярной песне «Проститутка от бара» были следующие слова:

«Меня купит растратчик богатый

И на Остров уеду я с ним».


Существовал в городе в 20-е гг. и контингент потребителей, пользовавшихся притонами, а скорее тайными домами свиданий. Читатель уже знаком с делом некой гражданки Т., осужденной ленинградским губернским судом в 1924 г. за притоносодержательство. Салон обвиняемой посещали многие известные в коммерческом мире города люди, а также представители интеллигенции. Курьезная история произошла с известным партийным журналистом Ольдором (И.Л. Оршером), который, судя по всему, тоже наведывался к гражданке Т. Уличенный в связи с проститутками, он отправился искать защиту у М.И. Ульяновой. Та, как пишет К.И. Чуковский, «пришла в ужас... Тов. Оршер, мы вам доверяли, а вы ходите на свидания с эсерами и меньшевиками! Стыдтесь! Так до конца и не поняла, что такое дом свиданий».5

Почти такое же «непонимание» демонстрировали в начале 20-х гг. и многие партийно-комсомольские активисты, когда речь заходила о взаимоотношениях трудящихся слоев населения с институтом проституции. Известный в то время журналист И. Лин, специализировавшийся на молодежной тематике, писал в 1923 г.: «Торгуются с проститутками прилизанные молодые люди в пенсне, моноклях, в крепко заглаженных брючках, а рабочего парня там не найдешь, ему это не нужно»6. Желаемое в данной ситуации выдавалось за действительное. Как известно, до революции значительная часть рабочих рассматривала контакты с продажными женщинами как обычное явление, как своеобразный вид досуга. Материальные трудности первых лет революции несколько изменили ситуацию с таким «досугом». Стабилизация же экономического положения в середине 20-х гг. вернула многих к традиционным формам сексуальной жизни. Действительно, если в 1920 г., согласно данным опросов, к услугам проституток прибегали около 43% рабочих и 41,5% представителей других слоев городского населения, то в 1923 г. продажной любовью пользовались 61% мужчин, трудившихся на фабриках и заводах, и 50%, занятых в иных сферах экономики, в торговле и т.д.7

Многие рабочие, и в особенности молодежь, как явствует из источников, считали нормальным и естественным покупать ласки доступных девиц. Фабрично-заводские парни, по свидетельству медиков и социологов, полагали, что «пользоваться услугами проституток и болеть венерическими болезнями — дело вполне обычное, доказательство "молодечества"»8. Вначале 1925 г. в «Рабочую газету», выступившую с инициативой выявить отношение пролетарской общественности к потребителям продажной любви, нередко приходили письма с требованиями отменить порицание пользующегося проституцией, так как спрос на нее неизбежен. В декабре того же года губернский совет по борьбе с проституцией отмечал, что к уличным девкам обращается главным образом «рабоче-крестьянская масса» и лишь в некоторых центральных районах контингент потребителей носит смешанный — в социальном плане — характер. Любопытно отметить, что, чем выше были заработки рабочих, тем активнее они обращались к проституткам.

Анонимная анкета, проведенная в 1925 г. среди московских рабочих, показала, что к уличным женщинам ходят 27% текстильщиков, 31,6 — швейников, 42,3 — металлистов, 78% печатников — они были самой обеспеченной категорией рабочих. Та же картина наблюдалась и в Ленинграде. В августе 1928 г. областное совещание по борьбе с проституцией с грустью констатировало, что обращаемость к их подопечным повышается среди различных групп населения, и прежде всего рабочих, с ростом их материального благополучия. В пролетарских районах в конце 20— начале 30-х гг. складывался контингент постоянных потребителей продажной любви. Среди них, как отмечали авторы книги «Мелочи жизни», написанной по материалам обследования быта ленинградских окраин, можно было встретить «и мастера с «Треугольника», и безусого подростка с «Путиловского», и чернорабочего с «Веретена»...»9.

Еще одним свидетельством прочных контактов «пролетарской массы» с институтом продажной любви является степень распространения венерических заболеваний в среде фабрично-заводских тружеников. Анкетирование 5600 больных сифилисом мужчин, проведенное в Ленинграде в апреле 1927 г., показало, что половина из них — представители рабочих, 19% — безработные, 11 — служащие, около 3 — крестьяне и 18% принадлежат к остальным социальным слоям. Начали половую жизнь с проститутками 31% опрошенных, а имели сношения с ними в дальнейшем подавляющее большинство анкетированных — 74%. Своеобразным показателем дальнейшей «демократизации» потребителей проституции мог служить и данные о местах заражения сифилисом и гонореей. В 20-е гг. заражались этими болезнями прежде всего те, кто имел половое сношение с продажной женщиной прямо на улице, на скамейке в парке, а иногда, как свидетельствуют материалы ленинградской милиции, на куче песка около Греческой церкви. Конечно, советские чиновники и нэпманы в этих местах не появлялись. Потребители же дешевой любви, не располагавшие большими средствами, не брезговали такой обстановкой. По данным обследования 1929 г., здесь происходило более половины контактов с проститутками. Таким образом, даже разрозненные, иногда косвенные материалы все же достаточно убедительно подтверждают то обстоятельство, что во второй половине 20-х гг. «социальное» лицо стороны спроса на услуги публичных женщин стабилизировалось. Как и до революции, основную массу потребителей составил так называемый средний слой, подавляющее большинство в котором представляли квалифицированные рабочие.

К сожалению, ничего определенного нельзя сказать о мужчинах, пользовавшихся продажной любовью в 30-е гг. Социологические исследования по этим вопросам уже не проводились. И конечно, в условиях репрессий и показного аскетизма нельзя ожидать откровенных ответов на вопросы об отношении к проституции. Тем не менее спрос на услуги института продажной любви, хотя и тщательно скрываемый, на самом деле не мог уменьшиться на фоне гигантских территориальных перемещений и тех сложных процессов, которые происходили в советском обществе в области брачно-семейных отношении. Подробнее читатель узнает об этом из последней главы книги. Здесь следует сказать лишь о том, что видоизменение форм проституции отразилось и на ее потребителе. До революции походы в публичные дома, в рестораны и трактиры, где обитали продажные женщины, являлись для многих некой формой проведения досуга. В советское же время, в особенности в 30-е гг., когда резко изменился стиль повседневной жизни, контакты с представительницами продажной любви осуществлялись сугубо тайно. Однако это не могло не сказаться на ощущении моральной и физической нечистоплотности содеянного. Растворение проституток в стабильных социальных слоях приводило к тому, что мужчины, обладающие повышенной сексуальной активностью, теряли чувство меры в обращении с контингентом женщин, не склонных к свободным половым контактам. В условиях пропагандируемой новой социалистической морали это нередко приводило к довольно драматическим ситуациям.

Читатель, вероятно, помнит, что авторы сочли возможным истолковать определенные административно-медицинские меры, принимавшиеся царским правительством в отношении института проституции, как некую форму «милости к падшим», в том числе и к потребителям, здоровье и безопасность которых охранялись Врачебно-полицейским комитетом. Новая социалистическая мораль, принципы которой оказались во многом созвучны религиозным установкам, резко осуждала сторону «спроса» и даже склонна была лишь ей приписывать инициативу в появлении проституции в условиях советской действительности. Уже в 1918 г. один из районных Советов Петрограда по собственной инициативе принял постановление, предписывающее наказывать «развратников и соблазнителей штрафом до 1 тыс. рублей и арестом с принудительными работами сроком до 1 месяца с опубликованием о сем в газетах»10.

Двумя годами позже — в декабре 1920 — Всероссийское совещание заведующих губженотделами постановило считать пользование проституцией «как преступление против уз товарищества и солидарности»11. Рассматривая проституцию лишь как наследие капитализма, новые идеологические структуры пытались — во всяком случае, в первой половине 20-х гг. — снять с продажных женщин ответственность за их поведение. Так, в 1924 г. заведующий венерологической секцией Наркомата здравоохранения известный врач В.М. Броннер заявил в своем интервью «Рабочей газете»: «Основное положение, из которого мы исходим при построении нашей работы, — это то, что борьба с проституцией не должна быть заменена борьбой с проституткой. Проститутки — это только жертвы или определенных общественных условий, или тех мерзавцев, которые втягивают их в это дело».

Такая постановка вопроса была явно чревата политизированнным отношением к проблеме спроса на проституцию. Не случайно участники II Пленума ЦКК, проходившего осенью 1924 г. и посвященного проблемам партийной этики, вполне серьезно дискутировали на тему: может ли коммунист пользоваться услугами продажных женщин и как это сочетается с его идейными воззрениями12. Любопытно отметить, что при задержании гражданина, вступившего в контакт с проституткой, органы правопорядка прежде всего выясняли его партийность. В фондах ЦТ А СПб. обнаружено несколько спецсообщений, пересылаемых работниками милиции в райкомы ВКП(6). Эти документы датируются в основном 1923 г. Вот образец одного из них, отправленного в июне этого года начальником 6-го отделения петроградской милиции в Володарский райком РКП (б): «При сем сопровождается регистрационная карточка за № 14244, составленная на члена Р.К.П. тов. Архипова Николая за нахождение в номерах «Перепутья» с девицей легкого поведения»13. Такой документ, как правило, служил поводом к исключению из рядов РКП (б).

Нередко власти пытались переложить на потребителей значительную долю ответственности, в том числе и уголовной, за вовлечение «невинных жертв» в грех продажи своего тела. В начале 1924 г.на заседаниях ленинградского губсовета по борьбе с проституцией с негодованием отмечалось, что после скандалов пьяных компаний в ресторанах милиция задерживает лишь гулящих девиц, а мужчин оставляет в покое. В связи с этим венерологическое отделение ленинградского здравотдела предложило: мужчину, виновного «в приставании к женщине», привлекать к ответственности за хулиганство, а обращающегося с целью разврата к своднику — за пособничество в сводничестве14. В определенной степени это предложение можно истолковать как еще одно из проявлений правового беспредела, царившего в Советской России. Следует отметить, что в отсутствие легальной институализированной проституции положение ее потребителя становилось более уязвимым, чем в царской России. Мужчина обязан был сдерживать проявления своей сексуальной активности. Но, судя по всему, большинство населения в 20-е гг. не могло еще смириться с мыслью о полной ликвидации официального института продажной любви. Обращение к его услугам входило в систему поведенческих стереотипов части горожан, и попытки введения любой системы наказания за это вызывали недоумение и сопротивление. Однако властные и идеологические структуры продолжали наступление на потребителя проституции.

В начале 1925 г. «Рабочая газета» организовала инсценировку суда над проституткой, заразившей венерической болезнью рабочего, воспользовавшегося ее услугами. Суд вынес суровый приговор содержательнице притона, а проститутке и рабочему — общественное порицание. Газета открыла дискуссию по данному процессу. Редакция предлагала применять к потребителям — в зависимости от частоты их обращения к проституткам — следующие меры: товарищеское порицание или выговор, предание огласке, общественный открытый суд. А члены Центрального совета по борьбе с проституцией требовали даже лишать мужчин, обратившихся к проституткам, избирательных прав.

И все же правовых методов воздействия на сторону спроса выработать не удалось. Возможно, это объяснялось и тем обстоятельством, что значительную часть потребителей проституции составляли рабочие. Привлечение их к уголовной ответственности за контакты с продажными женщинами могло разрушить миф о моральном облике господствующего класса советского общества. Но в целом идея введения карательных мер в отношении потребителей продажной любви не погибла. В 1928 г. женский отдел Ленинградского обкома ВКП(б) поставил вопрос о распространении на мужчин-клиентов статьи Уголовного кодекса о наказании за принуждение женщины к проституции. Ленинградские же районные совещания по борьбе с проституцией предложили о случаях обращения к женщинам легкого поведения «сообщать на фабрики и объявлять на общих собраниях в присутствии жен». «Эта жестокая мера — общественный и политический расстрел», — говорили сами инициаторы данного мероприятия15.

В ведение общественности передавалось многое из области борьбы с проституцией. В октябре 1929 г. Ленинградский обком ВКП(6), решив, как указывалось в постановлении, «привлечь к борьбе с проституцией широкую пролетарскую общественность», возложил на комсомольских активистов миссию по вылавливанию лиц, пользовавшихся услугами продажных женщин16. Таким образом в Ленинграде претворялась в жизнь идея Комиссариата внутренних дел. Его чиновники посоветовали печатать в газетах имена потребителей проституции. Кроме этого, только в феврале 1929 г. в городе сняли с работы 32 человека и еще 62 наказали более сурово, вплоть до высылки за развлечения с «девочками».

Но уже в 30-е гг. столь масштабные кампании по борьбе с потребителями проституции не проводились. Со страниц прессы исчезла не только информация об отношении к мужчинам — клиентам института продажной любви, но и о нем самом. Формально в сознании населения уже укоренился стереотип причисления представителей стороны «спроса» к классовым врагам. Его всячески поддерживали и деятели коммунистической партии, трудившиеся на ниве борьбы с социальными пороками. Известный публицист и социолог Д.И. Ласс, например, писал в 1931 г.: «Надо вскрывать лицемеров, которые под прикрытием громких революционных фраз совершают контрреволюционные поступки, прибегая к услугами проституции...»17 Эта установка надолго парализовала ментальности советских людей, которым активно внушалась мысль о том, что любые формы девиантности, в том числе и контакты с проститутку ми, свойственны лишь неполноценным в классовом отношении к людям.

В определенной мере подобная идея являлась продолжением концепций вульгарного феминизма и воинствующего аболиционизма начала XX в. Но в Советском государстве она была возведена в ранг официальной политики. На фоне насильственной деэротизации общества все это вело к тому, что люди с повышенной сексуальностью нередко разрешали свои проблемы противоправным способом принуждали к сожительству женщин, находившихся в служебной или материальной зависимости от них, прибегали к изнасилованиям и т.д. Конечно, подобные действия наказывались советскими законами. Таким образом социалистическое государство выразило свою абсолютную непримиримость по отношению к потенциальным потребителям проституции. Эта позиция официальных властей позволяет утверждать, что «милость к падшим» в новом обществе была обращена лишь на продажную женщину. В дореволюционной России законодатель, конечно, не поощрял разврата, но относился к нему терпимо. Действовавшая одновременно система социальной реабилитации падших женщин в определенной мере гарантировал хоть какие-то права проституткам в условиях институализированной торговли любовью. Логично предположить, что в ситуаций юридического отрицания не только каких-либо прав потребителе проституции, но и самого этого явления женщине, вовлеченной в сексуальную коммерцию, должны были быть представлены особые условия для адаптации в нормальной жизни. Однако в реальности все было значительно сложнее.



1 Чуковский К. И. Дневник. 1901—1929 гг. М., 1991, с. 76.
2 Кетлиискаа В. К. Здравствуй, молодость! // «Новый мир», 1971, N. 11, с. 76.
3 См.: Чуковский К. И. Указ, соч., с. 218.
4 «Вечерний Петербург», 26 декабря 1992.
5 Чуковский К. И. Указ, соч., с. 298.
6 Лин И. Эрос из Рогожско-Симановского района // «Молодая гвардия», 1923, № 4-5, с. 153.
7 См.: Голосовкер С. Я. Итоги половой анкеты. // «Молодая гвардия», 1923, № 4-5, с. 153.
8 Василевский Л. М. Проституция и рабочая молодежь. М., 1924, с. 41.
9 Зудин И., Мальковский К., Шаламов П. Мелочи жизни. Л., 1929, с. 40.
10 ЦГА СПб., ф. 4301, on. 1, д. 9, л. 355.
11 «Известия ЦК РКП(б)», 1920, №. 26, с. 10.
12 См.: «Рабочая мачта», 9 января 1924 г.
13 ЦГА СПб., ф. 33, оп. 3, д. 883, л. 265.
14 См.: там же, ф. 4301, оп. 1, д. 1547, л. 11.
15 ЦГА СПб., ф. 3215, оп. 1, д. 88, л. 24 об.
16 ЦГА ИПД ф. 16, оп. 1, д. 174, л. 9.
17 Ласс Д. И. По пути к ликвидации проституции. М., 1931, с. 31.

<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 2778