Свобода и реабилитация
Рассказ о поиске российским, и в частности петербургским, обществом форм взаимоотношений с проституцией был бы неполным без характеристики аболиционизма. В XVIII—начале XIX в. так называлось движение за отмену рабства в Америке. Примерно с 60—70-х гг. XIX в. аболиционистами стали себя именовать сторонники отмены врачебно-полицейского контроля за проституцией. Это течение получило значительное распространение и в Англии. В России борьба за уничтожение регламентации проституции активно началась на рубеже XIX—XX вв. Действительно, именно тогда общество, в целом уже свыкшееся с существованием легального института продажной любви, обратило свое внимание на личность проститутки и ее судьбу. Несформировавшиеся аболиционистские настроения, конечно, давали о себе знать и раньше, свидетельством чему могут явиться примеры хрестоматийной известности. Любопытно при этом отметить, что именно введение в 40—60-х гг. XIX в. законодательных актов, регламентирующих жизнь публичных женщин, спровоцировало внимание, в частности литературной общественности, к проблеме проституции. Так, в 1848 г. Н.А. Некрасов написал знаменитое стихотворение «Когда из мрака заблужденья...», являющееся, по устоявшемуся в российской литературной критике мнению, одним из первых произведений, где падшая женщина вызывает сочувствие как жертва тяжелых социальных условий. Аналогичным настроением проникнуты и стихотворения «Еду ли ночью по улице темной...», «Убогая и нарядная», а также неоконченная повесть «Жизнь и похождения Тихона Тростникова». Время появления этих произведений совпадает с периодом организационного оформления и начала деятельности Врачебно-полицейского комитета — 40—50-ми гг. Создается впечатление, что раньше в России продажных женщин не было вообще, и лишь ущемление их в правах напомнило общественности, что в действительности этот слой населения существует. Только как жертву общественного темперамента и жестоких законов рассматривали проститутку и российские писатели в 60—70-х гг. Таковы, к примеру, героини Ф.М. Достоевского — Соня Мармеладова («Преступление и наказание»), Лиза («Записки из подполья»), в какой-то мере даже Настасья Филипповна («Идиот»).

Подобный нарочито филантропический настрой русской литературы наводит на мысль о том, что, не справившись с проблемой секса и взаимоотношений полов, писатели, обращаясь к проблемам проституции, занимались своеобразной сублимацией. Такой подход позволял осудить тенденции «чистого гедонизма» в литературе и в то же время поднять смысл ее общественного долга, как представляется, несколько сомнительным способом. В целом же вспышка интереса к судьбам падших женщин в 40—70-х гг. XIX в. была, конечно, вызвана двумя обстоятельствами: введением специального законодательства по проблемам регламентации проституции и подъемом общедемократического движения в России. Почти аналогичные обстоятельства спровоцировали развитие аболиционистских настроений в российском обществе и на рубеже веков. В это время в Европе прошло несколько конгрессов и съездов по приостановлению торга женщинами. Кроме того, вопросы проституции почему-то традиционно смешивались общественным сознанием с проблемой притеснения личности.

В определенной степени идеи отмены регламентации на рубеже XIX—XX вв. были подняты российскими литераторами, в частности Л.Н. Толстым в «Воскресении», А.И. Куприным в «Яме» и др. Действительно, можно согласиться с В.В. Воронским, писавшим в 1910 г.: «Очевидно, мир падших женщин до сих пор остается для( русского интеллигента объектом покаянных настроений, каким он был для длинного ряда литературных поколений. Образ проститутки как бы впитал в себя, в глазах интеллигента, все несправедливости, все обиды, все насилия, совершенные в течение веков над человеческой личностью, и стал своего рода святыней»37. Но если у литераторов обращение к проблеме продажной любви не выходило за пределы отвлеченного морализирования, то часть русских юристов и медиков стали переводить этот вопрос во вполне практическую плоскость.

Российские сторонники аболиционизма обрушились в первую очередь на дома терпимости. Уже на Первом съезде по борьбе с сифилисом в 1897 г., прошедшим в целом — благодаря давлению врачей-практиков во главе с В.М. Тарновским — под знаком требований регламентации проституции, часть делегатов высказали «особое мнение», настоятельно требуя уничтожить все публичные дома38. Активно выступала против официальных борделей М.И. Покровская, заявляя, что они для мужчин «служат местом развлечения, а женщины играют там роль настоящих жертв»39. Отрасти разгорелись и на Первом съезде по борьбе с торгом женщинами в 1910 г. Многие выступавшие говорили о вреде именно публичных домов. Член Российского общества защиты женщин Н.М. Боровитинов, причисленный к канцелярии Государственной Думы, требовал немедленного закрытия всех увеселительных заведений в Петербурге, так как «существование притонов разврата с ведома и разрешения правительственных властей противоречит этическим воззрениям современного общества и подрывает в глазах общества престиж государства», «а публичные дома усиливают вообще разврат среди мужчин и женщин, в особенности наиболее утонченные его формы, изощряясь в культе сладострастия и половой извращенности»40. Звучит это несколько странно, так как в 1910 г. в городе, как известно, оставалось всего 32 борделя с 300 женщинами — в основном очень дешевые заведения для удовлетворения нужд простого народа, которому было не до эротических изысков. В свете этого не менее странными представляются и воспоминания дочери Г. Распутина М. Распутиной, писавшей о том, что в начале века петербургские дома терпимости «были укомплектованы» девушками из Африки, Азии, Южной Америки, что «здесь можно было увидеть разнообразные сцены, изображающие порок». По словам М. Распутиной, большим успехом пользовалась пантомима, разыгрываемая в одном из борделей города. Она изображала «классную комнату, где миловидная учительница, заручившись поддержкой своих питомиц, раздевалась догола и предавалась порочной любви с одной из девочек». Можно было якобы увидеть в публичных домах сцены скотоложества и гомосексуализма41. Позиция М. Распутиной понятна: она всячески старалась очистить образ отца от скверной славы развратника и сластолюбца, переложив вину за процветание порока на атмосферу Петербурга в целом. Но аналогичные утверждения непростительны медикам и правоведам.

Российский, в том числе петербургский, официальный разврат был до удивления примитивен. «Египетские ночи» и «афинские оргии» существовали лишь в воспаленном воображении эротоманов. Реальность оказывалась гораздо прозаичнее и потому страшнее. Конечно, не следует отрицать, что среди петербуржцев имелись выражаясь современным языком, и представители сексуальных меньшинств, и лица, склонные к зоофилии. Но подобные сексуальные изыски не могли быть введены в ранг официальных услуг в публичных домах именно благодаря столь не нравившемуся демократически настроенной общественности врачебно-полицейскому надзору, хотя это почему-то не принималось во внимание. Напротив, Первый съезд по борьбе с торгом женщинами потребовал от правительства решительно покончить с и без того находившимися на грани упадка публичными домами.

Властные структуры тянули с решением этого вопроса, пытаясь передать его на усмотрение органов городского управления, в частности Думы. Врачебно-полицейский комитет, напротив, настаивал на существовании и даже расширении сети борделей, так как за их обитательницами легче было следить. В 1912 г. представители комитета высказывали свою идею в Министерстве внутренних дел, что вызвало бурный всплеск возмущения аболиционистов. В начале 1913 г. они вновь развернули кампанию за полное уничтожение публичных домов. История же рассудила по-своему. Административно-медицинские учреждения не в состоянии были поддерживать индустрию продажной любви в формах, более удобных для контроля и регламентации, и эти формы отмирали сами по себе. Однако это мало удовлетворяло аболиционистов, которые параллельно продолжали вести борьбу за полную отмену всякого надзора за проституцией.

Такая борьба, безусловно, нуждалась в теоретическом обосновании. Идеологами ее выступили Д.Д. Ахшарумов — писатель, петрашевец, впоследствии получивший медицинское образование, И.И. Канкарович, упоминавшаяся уже неоднократно М.И. Покровская. Наиболее обоснованно и детально идеи российского аболиционизма были изложены А.И. Елистратовым в книге «О прикреплении женщин к проституции». «Режим регламентированной проституции, — утверждал А.И. Елистратов, — это тяжелый привесок, который для женщин из не владеющих общественных групп усиливает общий социальный гнет»42. Свои рассуждения он прежде всего, строил на тезисе о притеснении личной свободы с помощью административно-медицинского надзора. С этим тезисом бессмысленно спорить, так как официальная регистрация подразумевала обмен паспорта на «желтый билет» и ущемление в гражданских правах. Но, как выяснилось в ходе опросов самих проституток, они рассматривали свое «бесправие» с очень своеобразной точки зрения. Прежде всего их тяготили зависимость от хозяек в домах терпимости, необходимость явки на медицинские осмотры, ограничение свободы выбора места жительства и лишь в последнюю очередь — сложность возвращения к «честной жизни» в связи с многоступенчатой процедурой освобождения от надзора43. Большинство женщин, промышлявших проституцией, предпочитали, конечно же, заниматься ею тайно. Однако сторонники аболиционизма не принимали это во внимание. О явной путаности их воззрений убедительно свидетельствует любопытный документ — «Ответ бюро Общества попечительства о молодых девицах в Санкт-Петербурге на запрос о системе организации надзора за проституцией и передаче ее в ведение городской санитарной комиссии» от 16 ноября 1912г. Члены общества считали, что, в чьих бы руках ни находился надзор, он все равно неэффективен, так как сводится «к выслеживанию через своих агентов за нравственностью женщин и в случае явных улик, а иногда и кажущихся, их регистрации». «Идеал надзора, — говорилось в документе, — изловить всех тайных проституток и перевести их в явные для принудительного лечения, чтобы сохранить таким образом потребителей живого товара от заражения сифилисом. Но человек не товар, и, каким бы его именем ни называли, он всегда найдет возможность ускользнуть от этого положения, которое ему невыгодно. Проститутки стараются ускользнуть от надзора с помощью хитрости, взяток, сутенеров. Они боятся лечиться, чтобы не выдать своего ремесла и не попасть в положение совсем бесправного существа. Уклоняясь от регистрации, они попадают в разряд тайной проституции, которая является, таким образом, логическим следствием самого надзора»44. Логический вывод цитируемого документа носит, как представляется, несколько сомнительный характер. Конечно, дамы, занимающиеся тайным промыслом, который они обычно сочетали с иными профессиональными функциями, вовсе не стремились лишиться нормального социального статуса и действительно всячески увиливали от преследования надзора. Чистейшей правдой были и взятки, а также преследование «неугодных» и «неблагонадежных» с помощью агентов Врачебно-полицейского комитета. И все же непонятно, как надзор мог увеличивать кадры тайных проституток. Тем не менее этот тезис кочевал из одного аболиционистского издания в другое. Точно такого же мнения придерживались члены многих женских организаций при политических партиях. Так, женский клуб прогрессистов на своем общем собрании в 1912 г. принял решение обратиться к правительству с требованием уничтожить любой вид надзора за проституцией, а не только врачебно-полицейский45.

В 1913 г. в связи с попыткой разработки нового законодательства, касающегося проблем проституции, притоносодержательства, сводничества и т.д., аболиционисты вновь активно выступили с протестом против любых форм надзора. Они рьяно нападали на выжидательную позицию Министерства внутренних дел, которое искало пути замены Врачебно-полицейского комитета учреждением с более демократичным названием. Основной тезис сторонников аболиционизма — отмена любого вида регламентации — по-прежнему сводился к идее порочности контроля за проституцией, так как он является вмешательством в интересы личности. Самое парадоксальное заключалось в том, что, стремясь избавить публичных женщин от какого-либо контроля, аболиционисты с особым рвением пытались регламентировать права потребителей и их сексуальные потребности. М.И. Покровская в самом отказе упразднить врачебно-полицейский надзор усматривала сопротивление именно мужчин. Она писала: «Мужчины беспощадны к ним (к проституткам. — Н.А). Они не только не стремятся уничтожить эксплуатацию женского тела, но даже дают разрешение на открытие и содержание притонов, где под надзором полиции и докторов мужчины могут убивать душу и тело женской молодежи»46. «Мужским равнодушием» называли М.И. Покровская и члены женского клуба при Прогрессивной партии попытки правительства найти какую-либо замену врачебно-полицейскому надзору за проституцией47. Одновременно с этим аболиционисты требовали установить контроль за половым поведением мужчин, например путем пресечения таких форм «возбуждения общественного разврата», как «скверное искусство, культивирующее порнографию». Об этом, в частности, говорил на Первом съезде по борьбе с торгом женщинами И.И. Канкорович. А М.И. Покровская вообще предлагала обуздать чрезмерно развитый половой инстинкт мужчин, ввести одинаковую половую нравственность для мужчин и для женщин48.

Аболиционисты пытались организовать бойкот против тех произведений художественной литературы, авторы которых в той или иной степени затрагивали проблемы пола. В ранг осужденных книг были зачислены не только арцибашевский «Санин», но даже Купринская «Яма» — за якобы слишком снисходительное отношение ее автора к потребителям проституции. Предлагалось ввести жесткую нравственную цензуру за кинопродукцией, а также усилить давление общественного мнения на «половые инстинкты» мужской половины молодого поколения. Правда, реальные приемы такого давления в начале XX в. не предлагались, и многие сторонники даже не предполагали, что после Октябрьского переворота будут введены весьма жесткие меры контроля за интимной жизнью человека. Но это не поможет избавиться от проституции.

Борясь за уничтожение врачебно-полицейского, да и любого другого вида контроля, аболиционисты невольно разрушали и в какой-то мере сложившуюся в Петербурге систему социальной реабилитации женщин, желавших порвать с торговлей любовью. Действительно, уже в 60—80-е гг. XIX в. вопрос о снятии девиц с учета входил в ведение самого Врачебно-полицейского комитета Согласно одной из многочисленных инструкций, регламентирующих систему надзора за торговлей любовью, поводами для снятия женщины с учета могли служить: 1) болезнь, 2) возраст, 3) отъезд, 4) замужество, 5) требование опекуна 6) поступление в богадельню или дом милосердия49. В те годы, когда ведущей формой торговли любовью считались публичные дома Врачебно-полицейский комитет снимал с учета в первую очередь хронически больных и умерших проституток, второй причиной считалось «вступление в сожительство и брак», третьей — уход в дом милосердия. В начале XX в. агентам прежде всего приходилось снимать с учета «бланковых» девиц, так как они просто не проживали по указанному месту жительства. В отчете Врачебно-полицейского комитета за 1914 г. сообщалось, что по этой последней причине было «освобождено» почти 50% всех женщин, подлежавших снятию с учета50.

Одним из путей вхождения в «честную жизнь» являлось замужество, но даже в 1914 г. по этой причине комитет освободил менее 2% проституток, ибо женитьба на проститутках, особенно мужчин из общества, редко заканчивалась благополучно. На Первом съезде по борьбе с торгом женщинами приводились данные, иллюстрирующие развитие этой формы социальной реабилитации публичных особ. По сведениям Врачебно-полицейского комитета Петербурга, за 9 лет — с 1901 по 1910 г. — было заключено 4 брака. В трех случаях девицы вышли замуж за мелких торговцев и покинули пределы города. Один брак был типичным мезальянсом. Как сообщалось на съезде, «молодой обеспеченный человек, начитавшись Л.Н. Толстого, решил спасти девушку, но между ними было полное неравенство в развитии, и брак распался»51. Более удачной оказалась женитьба известного революционера П.П. Шмидта. В конце 80-х гг., по-видимому, в момент посещения публичного дома, юный мичман, разделявший взгляды демократов-шестидесятников, в частности Н.В. Шелгунова, решил спасти одно из падших созданий. Вот как он сам описывал данную ситуацию: «Он (Доменика Гавриловна Павлова. — Н.Л.) была моих лет. Жаль мне ее стало невыносимо. И я решил спасти... Пошел в государственный банк, у меня там было 12 тысяч (сумма огромная по тому времени. — Н.Л), взял эти деньги — и все ей отдал. На другой день увидел, как много душевной грубости в ней, я так верил, что это навеяно жизнью, что понял, отдать тут нужно не деньги, а всего себя. Чтобы вытащить ее из трясины, решил жениться. Думал, что, создав ей обстановку, в которой она вместо людской грубости найдет одно внимание и уважение... вытащу»52. П.П. Шмидт не расторг брачных уз с бывшей падшей женщиной, хотя сердце его, как известно, принадлежало другой. На склоне лет на публичной женщине Фекле Онисимов не Викторовой из «веселого дома», именуемого «Под ключом», на Офицерской улице женился Н.А. Некрасов. Но на такой шаг, конечно, отваживались немногие.

Нередко женщина пыталась встать на «честный путь», вступив в сожительство с человеком, который брал на себя ответственность за ее дальнейшую судьбу. Такой человек должен был представить во Врачебно-полицейский комитет целый ряд справок, удостоверявших не только общественную благонадежность опекуна, но и его материальные возможности, квартирные условия и т.д. В 1914 г. чуть более 25% бывших зарегистрированных проституток столицы из числа снятых с административного учета были взяты «на поруки» своими попечителями, в первую очередь сожителями-мужчинами.

Существовала и еще одна причина освобождения публичных женщин от надзора — поступление в дом милосердия. История этого учреждения, несомненно, заслуживает внимания. Она весьма поучительна при попытке реконструировать черты и характеристики морального состояния петербургского населения и его отношения к институту проституции. Первая организация, ставившая, выражаясь современным языком, задачу социальной реабилитации падших женщин, появилась в Санкт-Петербурге еще до легализации проституции. В начале 30-х гг. XIX в. было создано «Магдалинское убежище». Оно располагалось в Коломне и сначала носило частный характер. За десять лет его существования здесь нашли себе приют более 400 женщин. С 40-х тт. средства на содержание учреждения стала предоставлять великая княгиня Мария Николаевна, которая в последние годы царствования своего отца императора Николая I принимала самое живое участие в решении проблем женского населения Санкт-Петербурга. В 1844 г. «Магдалинское убежище» разделилось на два благотворительных приюта. Один из них был ориентирован на развитие в духе сестринской общины. Возглавляла его С.А. Биллер. Другой стал развиваться именно как дом милосердия для падших женщин. В 1863 г. учреждение получило в бесплатное пользование специальное помещение в районе Лесного института, в дальнейшем приобретенное в качестве собственности. В 1867 г. на Объездной улице построили новое здание дома милосердия на 50 человек. К этому времени в доме уже функционировало отделение для несовершеннолетних проституток. В конце 60-х гг. взрослых женщин перевели в специально приобретенный дом на Бармалеевой улице с участком земли при нем и собственной церковью. Постепенно капитал дома милосердия увеличивался благодаря постоянным взносам общественности, в связи с чем расширялись и его возможности. В 1876 г. учреждение могло принять для постоянного проживания 75 женщин, а в 1881 г. уже 102. В 70— 80-х гг. покровительство дому милосердия оказывал и принц П. Г. Ольденбургский. Просуществовало это учреждение до революции, но с начала XX в. деятельность его заметно сократилась. Наибольшей эффективностью отличалась работа отделения для малолетних.

Думается, кризис дома милосердия во многом объяснялся несовершенством форм работы и явным их несоответствием изменениям, происходившим в облике проституток. В 40—60-е гг. в благотворительных учреждениях такого рода могли найти приют девушки, проданные в публичные дома, в частности своими помещиками. Такое случалось в дореформенной России. В дальнейшем насильственное определение в дома терпимости стало более редким фактом, в большинстве случаев женщины соблазнялись посулами легкой жизни, вставая на путь проституции. П.И. Обозненко считал, что проституция в массе своей порождается не психическими болезнями, «а неудержимым стремлением к удовольствию, роскоши, праздности на почве распущенности и отвращения к скромному Труду»53. Вероятно, поэтому к началу XX в. число добровольно поступавших в дом милосердия заметно сократилось. Так, в 1900 г. сами явились в дом милосердия лишь 3% его будущих обитательниц, в то время как почти 70% призреваемых в нем возвращались к прежнему занятию.

Методы воспитательной работы в учреждении почти не изменились за 50 лет. Даже накануне Первого Всероссийского съезда по борьбе с торгом женщинами дом милосердия функционировал по уставу 1864 г. «Наша цель, — говорилось в нем, — состоит в приучении к честному труду как несовершеннолетних девушек, уже впавших или находящихся в явной опасности впасть в порок вследствие нищеты или дурного сообщества, так и взрослых женщин, раскаивающихся в своей порочной жижи и желающих исправиться». Делать это предлагалось посредством религиозно-нравственных бесед, обучения Закону Божьему, привития навыков домоводства, приобщения к тяжелому физическому труду. Однако большинство этих методов оказалось неэффективно. На фоне общей тенденции секуляризации сознания городского населения практически бессмысленными становились беседы о нравственном и религиозном долге, совести и т.п.

Сентиментальность петербургских проституток вовсе не являлась гарантией их искреннего желания «исправиться». Настоящие профессионалки — весьма узкий слой в среде жриц Венеры — вообще не стремились к этому и не нуждались в системе реабилитации, которая сводилась к душеспасительным беседам. Обычно они сами находили формы адаптации в обществе после окончания своей «работы». Основная же масса петербургских проституток отличалась, по мнению многих медиков и юристов, поразительной «бесхарактерностью». Яркий психологический портрет этих женщин дал П.И. Обозненко: «В минуту умственного отрезвления они, по-видимому, вполне сознают весь ужас своего положения и являются в дом милосердия с твердым намерением покончить с прошлым и встать на честный путь, но укоренившаяся привычка к праздности и пьяным оргиям, отвращение к физическому труду заставляют их очертя голову снова бросаться на знакомый путь разврата, болезней и преждевременной смерти»54. Любые внушения в среде такого рода женщин могли иметь сугубо временное воздействие. Еще меньший эффект давала трудотерапия. Большинство продажных женщин могли заниматься физическим трудом, а именно мытьем полов, стиркой, починкой белья, и до вступления на путь порока, но грубая физическая работа теперь не привлекала их. Они тяготились условиями жизни в доме милосердия, чаще всего просто сбегали оттуда и возвращались к прежним занятиям. Вероятно, такие факты и укрепили многих врачей и полицейских чинов в мнении о принципиальной невозможности исправления проститутки. Неудивительно поэтому, что именно у врачей-практиков на рубеже XIX—XX вв. стали популярными идеи Ч. Ломброзо о врожденной склонности к проституированию.

Однако малая эффективность деятельности учреждения социальной реабилитации, как представляется, вовсе не была следствием появления среди жительниц Петербурга особого слоя женщин, генетически предрасположенных для торговли собой. Думается, суть неудач здесь в другом. Принципы деятельности дома милосердия восходили к примитивно-христианской трактовке проблемы проституции. Не лучшим образом сказывалось и влияние аболиционизма, выдававшего каждую продажную особу за невинную жертву общественного темперамента. Социальную помощь падшим женщинам необходимо было организовывать сугубо дифференцированно. Конечно, встречались проститутки с явными признаками психических отклонений и тяжелых болезней, и их в первую очередь надо было лечить, отделив от массы нравственно распущенных особ. При организации системы социальной реабилитации продажных женщин важен также учет всех их особенностей. П.И. Обозненко писал о необходимости изоляции именно старых проституток, шансы на исправление которых минимальны. Кроме того, для действительного возвращения на путь «честной жизни» важно было оторвать женщину от привычной среды, от доступных соблазнов, поставить ее в принципиально иные жизненные условия. Но самым главным, вероятно, являлось четкое понимание, кого необходимо лечить и исправлять. Нелепо было воспитывать женщину, сознательно выбравшую путь профессиональной проституции, добровольно зарегистрировавшуюся во Врачебно-полицейском комитете, регулярно являвшуюся на медицинские осмотры.

В условиях существования регламентированного института проституции такие особы сами лишали себя части гражданских прав, занимаясь более легким, с их точки зрения, трудом. Совершенно иной подход требовался к нравственно не уравновешенным личностям, врожденным истеричкам, алкоголичкам, неспособным самостоятельно распорядиться своей судьбой. И конечно, особые методы должны были применяться в работе с несовершеннолетними проститутками. Однако для того, чтобы организовать результативно действующую систему реабилитации, нужны были не сентиментальные призывы к освобождению падших женщин от кабалы надзора, а, напротив, обширная информация о состоянии их здоровья, социальных характеристиках и т.д. На первых порах дать такую информацию мог именно Врачебно-полицейский комитет, против которого так активно боролись аболиционисты, что, кстати, отнюдь не способствовало возвращению публичных женщин к нормальной жизни.

Но, к счастью, дом милосердия, в котором накануне 1917 г. работал С.Я. Кульнев, профессор женского медицинского института, одновременно выполнявший обязанности главного врача Калинкинской городской больницы, оказался не единственным учреждением, занимавшимся проблемами социальной адаптации проституток. Чрезвычайно интересной даже с сугубо скептических позиций нашей жизни видится деятельность Российского общества защиты женщин. В его работе активно участвовали члены царской фамилии — принцессы Е.М. Ольденбургская и Е.Г. Саксен-Альтенбургская.

Общество появилось в ходе подготовки России к Всемирному конгрессу по вопросу о торге женщинами. Утвержденный в январе 1900 г. У став объединения так характеризовал его задачи: содействие «предохранению девушек и женщин от опасности быть вовлеченными в разврат и возвращению уже падших женщин к честной жизни». Для достижения поставленных целей организаторы Общества считали необходимым наладить самый тесный контакт с Врачебно-полицейским комитетом и Министерством внутренних дел. И это представляется вполне разумным, так как иначе невозможно было бы организовать правовые консультации, которыми занимались отделы расследования и юридический. Туда могли обратиться женщины, нуждавшиеся в личной защите, в том числе и от агентов Врачебно-полицейского комитета. Общество нередко выступало организатором судебных процессов по иску о защите женской чести. В 1900 г. с просьбой о помощи такого рода поступило 13 заявлений, а в 1904 г. уже 566. Занималось Общество и вопросами материального обеспечения женщин, в частности их трудоустройством и предоставлением жилья. Огромную помощь в этом деле оказала А.П. Философова, организовавшая еще в 60-е гг. XIX в. Общество дешевых квартир. Только за четыре года — с 1900 по 1905 г. — жилье было предоставлено 3,5 тыс. женщин. Стоило оно недорого — 5 копеек в сутки, здесь же можно было и пообедать — всегда за 6—12 копеек. Помещения эти находились на 5-й Рождественской улице, в доме № 13. Там же размещались бюро по найму прислуги и небольшая швейная мастерская.

Существовал при Обществе и отдел попечительства о еврейских девушках. Он был открыт по желанию и при поддержке еврейской религиозной общины, которая, как заявил на Первом съезде по борьбе с торгом женщинами представитель петербургской синагоги, с прискорбием признает факты особой активности евреев в организации публичных домов и считает необходимым в связи с этим искупить их грех, материально помогая падшим женщинам. Для еврейских же девушек были организованы специальные курсы, где их обучали грамоте, прививали трудовые навыки, читали им религиозную литературу. Председателем отдела по борьбе с вовлечением женщин в разврат был известный венеролог Ф. А. Вальтер, здесь сотрудничал и юрист М.М. Боровитинов.

Российское общество защиты женщин, находившееся под покровительством принцессы Е.М. Ольденбургской, не единственная организация накануне революции, занимавшаяся социальной адаптацией и реабилитацией проституток. Заслуживает внимания и деятельность Общества Пресвятой Богородицы при церкви на Боровой улице. Там несколько лет подряд по пятницам и средам служил акафист Пресвятой Деве епископ Вениамин, впоследствии митрополит Вениамин, расстрелянный большевиками в 1923 г. По словам очевидцев, он «всех заражал» молитвенным вдохновением, и в особенности падших женщин55. Существовало также Общество пособия бедным женщинам в Петрограде под председательством графини А.Ф. Коковцевой.

В Петербурге были открыты также общества попечения о молодых девицах, женской взаимопомощи и многие другие объединения внеполитического толка, которые в своей деятельности опирались на государственные установки в отношении проституции. Конечно, их усилий было явно недостаточно для того, чтобы сократить тайную проституцию, но оказать индивидуальную помощь женщине, действительно ставшей жертвой социальных обстоятельств, подобные общества могли. Для успешного их развития необходима была прежде всего прочная государственность как основа развития любых форм благотворительности и филантропии. Однако, как известно, Россия стояла на пороге трагических событий.

Царившее в Петербурге и в стране в целом в этот период общее смятение умов, негативное восприятие любых органов государственной власти, в особенности осуществляющих контрольно-карательные функции, конечно, способствовало укреплению позиций аболиционистов. Понятие «милость к падшим» все больше обретало социальный, а не общечеловеческий смысл, что не позволило найти разумный подход к формам девиантного поведения горожан. Российское общество зашло в тупик на пути поиска наиболее эффективных форм взаимоотношения с институтом продажной любви. Решение проблем проституции возлагалось на грядущие социальные перемены.



37 Вороиский В. В. Литературно-критические статьи. М., 1956, с. 283
38 См.: Труды Высочайше разрешенного съезда по обсуждению мер про сифилиса в России. Т. I. СПб., 1897, с. 160.
39 Покровская М. И. О жертвах общественного темперамента, с. 26
40 Труды Первого Всероссийского съезда по борьбе с торгом женщинами, т. II, с. 26.
41 Цит. по: «Ровесник», 1991, № 1, с. 27.
42 Елистратов А. И. О прикреплении женщин к проституции. Казань, 1903, с. 15.
43 См.: Труды Первого Всероссийского съезда по борьбе с торгом женщинами, т. II, с. 511.
44 ЦГИА СПб., ф. 583, оп. 117, д. 46, л. 60-61а.
45 См. там же, л. 62.
46 «Женский вестник», 1905, № 2, с. 47.
47 См. там же, 1910, № 5-6.
48 См.: Труды Первого Всероссийского женского съезда при Русском женском обществе в Санкт-Петербурге. СПб., 1909.
49 См.: Федоров А. И. Указ, соч., с. 38.
50 См: ЦГИА СПб., ф. 513, оп. 162, д. 109, л. 157-161.
51 Труды Первого Всероссийского съезда по борьбе с торгом женщинами, т. 1, с. 297.
52 Цит. по: Самолис Г. Лейтенант Шмидт. М., 1983, с. 139.
53 «Вестник общественной гигиены, судебной и практической медицины», 1905, № 12, с. 1834.
54 Там же, с. 1876.
55 Польский М. Новые мученики российские // Джорданвилл,т. П, 1957, с. 290-291.

<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 2759