В тылу
18 сентября
   Проведя одну ночь в вагоне и просидев на разных станциях несколько часов в томительном ожидании движения поезда, 18 сентября я приехал в Ташичао, правильное название которого Дашицяо – «Большой каменный мост». Наши железнодорожники совершенно основательно дали всем станциям названия прилегающих местностей, чем доставили огромное удобство китайскому населению, которое главным образом и будет пользоваться дорогой. К сожалению, железнодорожники так круто поступали с некоторыми китайскими названиями, что от них ничего китайского не осталось, хотя из всех европейских языков русский язык точнее и проще всего передает китайское произношение. Так, например, город Цзиньчжоу был окрещен железнодорожниками в Кинчжоо, Гайчжоу – в Кайджоо, Инкоу – в Инкоо, Дашицяо – в Ташичао, Аньшаньчжань – в Айсазан. Что касается названий на «оо», то таких окончаний совсем нет в китайском языке, и подобные названия могут только сбивать китайцев. Протомившись часов шесть в Ташичао, я поехал дальше на север. Узловая станция Ташичао, от которой идет ветка на Инкоу, представляла ряд готовых и строившихся каменных зданий, предназначенных для вокзала, буфета, депо, квартир служащих, мастерских и пр. В китайской фанзе временно помещалась столовая, в которой служащие и пассажиры могли выпить и пообедать. Вечером наш поезд пришел в Хайчен. Далее путь был всюду разрушен китайцами и теперь спешно восстановлялся русскими.

   В Хайчене комендантом города был полковник Модль, бывший также начальником этапной линии. Подобно всем китайским городам, называемым «чен», Хайчен был обнесен с четырех сторон высокими старыми стенами. На станции стоял санитарный поезд, прекрасно оборудованный уполномоченным Красного Креста Александровским. В поезде лежали не только русские солдаты, раненные в деле при Шахэ, но и раненые китайцы, подобранные русскими.

   Впервые за все четыре месяца военных действий в Хайчене в этом поезде я увидел, что с ранеными китайскими солдатами не только обращаются по-человечески, но даже перевязывают и лечат их. Особенность Печилийской экспедиции 1900 года состояла в том, что – вопреки давнишним законам войны, выработанным и принятым всеми европейскими так называемыми образованными государствами, вопреки основным заповедям учения Христа, с одной стороны, и учения Конфуция – с другой, вопреки простому чувству человеколюбия и здравому смыслу – ни китайцы, ни союзники не брали пленных.

   Китайцы истязали и убивали взятых в плен иностранцев из мести и ненависти, а также потому, что считали их за варваров и негодных людей. Союзники убивали всех пленных китайских солдат и боксеров, во-первых – потому, что не знали, куда девать их и что с ними делать; во-вторых – потому, что не хотели обременять ими обоз, ставить к ним часовых, кормить и пр.; в-третьих – потому что считали китайцев за варваров и полуживотных. По-видимому, не только солдаты, но даже многие офицеры полагали, что у китайцев вместо души пар, который можно выпускать сколько угодно.

   Мост через реку Хунхэ, построенный 17 чинами саперного батальона



   То, что китайцы, по-видимому, такие же люди, как и мы; что они принадлежат к древнейшей цивилизации мира; что у них были величайшие мудрецы, подобных которым никогда не было у европейских народов; и, наконец, то, что китайцы самый порох выдумали раньше, чем европейцы на свет появились, – это не принималось в расчет или же вовсе не было известно многим просвещенным воителям международных отрядов. Поэтому ни китайцы, ни союзники пленных не брали, а захватив их – прикалывали или подстреливали.

   Когда в Тонкуском госпитале доктор Куковеров перевязывал раненых китайцев, то это были не китайские солдаты, а обыкновенные мирные китайцы из окрестных деревень. Они либо сами попадали на фугасы, которыми была минирована местность возле Тонку, либо же союзники высылали их нарочно вперед по фугасам, чтобы они очищали дорогу. Там, где взрывали фугасы и на воздух взлетали китайцы, дорога была уже безопасна – фугасов больше не было. Затем китайцев перевязывали.

   Глядя на измученное лицо черного сморщенного загорелого китайца, старательно вымытого и забинтованного, окруженного самым заботливым уходом русских врачей, сестер и братьев милосердия русского санитарного поезда, я радовался, что в первый раз увидел такое христианское отношение к нехристианам – не у иностранцев, a у русских.

   Когда раненые китайские солдаты после своего выздоровления возвратились домой, они, наверное, рассказали много хорошего о том, что они видели и встретили у русских, которые обласкали китайцев и поступили с ними совсем как учил Конфуций. Думаю, что рассказы подобных пленных гораздо благотворнее и успокоительнее действовали на население, чем самые мирные и торжественные прокламации завоевателей, подкрепленные экзекуциями.

   И союзники и китайцы одинаково презирали друг друга и вполне были достойны друг друга. Хотя европейские народы и любят кичиться своим просвещением и христианством, однако в 1900 году в городах и деревнях Китая они ничем не доказали своей особенной просвещенности и цивилизации и их образ действий ничем не отличался от образа действий их врагов китайцев.

   О действиях отряда генерала Суботича в Хайчене не было ничего известно, кроме того, что русские разбили китайцев при Аньшаньчжане и Шахэ и взяли Ляоян.

19 сентября
   19 сентября утром из Хайчена выступила осадная артиллерия, которою предназначалось штурмовать Мукден, если понадобится. Я присоединился к этому отряду. Это был удивительный обоз: 376 мулов, 74 лошади, 50 оборванных китайцев и 227 нижних чинов тащили по убийственным китайским рытвинам и ухабам 12 осадных пушек и 62 китайские арбы, нагруженные гранатами, порохом и разными припасами. Наши солдаты кричали и погоняли китайцев. Китайцы кричали и погоняли мулов, которые тоже кричали и ревели от негодования. Все – и люди и животные – кричали, шумели, негодовали, бранились, кряхтели, обливались потом, выбивались из сил – и все-таки орудия с трудом, шаг за шагом, переползали через обмелевшие реки и карабкались через холмы и овраги, пески и ручьи. Орудия падали – их снова ставили. Орудия застревали – их вытаскивали.

   Все прекрасно знали, что отряд генерала Суботича победоносно идет вперед, что китайские войска бегут и города сдаются. Все знали, что по китайским дорогам невозможно тащить осадные орудия. Уже Мукден давно был взят. И тем не менее и люди и животные надрывались, но волокли эти пушки и гранаты все вперед, потому что так было приказано. Можно только удивляться, что эти орудия были доставлены из Хайчена в Мукден – 110 верст – в 7 дней. Но чего не вынесет русский солдат или китайский мул?

   Если у нас дают высшую военную награду за храбрость, которая иногда требует только одного мгновения воли и присутствия духа, то какую же награду давать тем людям, которые должны проявлять каменную волю и чугунные нервы 7 дней подряд, чтобы исполнить положенную задачу до конца?

   В первый день наш необычайный отряд сделал около 15 верст и расположился на ночлег у деревни. Я был в совершенном отчаянье. Делая по 15 верст в день, я не мог рассчитывать скоро нагнать войска генерала Суботича.

20 сентября
   На другой день утром я решил дальше ехать один. Лошадь у меня была хорошая. Местность казалась спокойною. Дорога лежала верная, так как всюду были видны следы прохождения русских войск и по пути постоянно встречались интендантские и госпитальные обозы. Хотя старший из офицеров капитан Бржозовский, который вел эту артиллерию, обещал арестовать меня, если я попытаюсь отделиться от отряда, так как он боялся за мою безопасность, тем не менее я незаметно удрал вперед.

   Взобравшись на одну из Аньшаньчжаньских гор, где погиб Страхов, я невольно остановился, слез с коня и долго любовался той величественной и великолепной картиной, которая точно дорогая расшитая шелками ткань растянулась по горам и долам Маньчжурии – богатейшей страны хлеба, золота и угля.

   Бесконечные пашни гаоляна, чумизы и проса тянулись по равнинам, взбегали на холмы и перевалы. Хлеба давно созрели и дали богатый урожай.

   На юг и запад, сливаясь с горизонтом, уходили неисчислимые красные волны – это было море вызревшего гаоляна. По всем направлениям его прорезывали длинные желтые волны – это просо. Китайцы зовут его чуцзы и сяомицза. Русские назвали чумизой. Местами хлеб уже снят и собран в стога.

   Но большая часть посевов еще ожидала жнеца, который бежал в далекие безопасные деревни и в своих кумирнях и часовенках на высоких холмах молился богу войны Гуань-лаое, прося его поразить врага и спасти родину от ужасов и бедствий войны.

   Повсюду видны опустевшие деревни, окруженные ивами и тополями, садики и огороды.

   Благословенная Маньчжурия, житница Китая, теперь изнемогала от бедствий мятежа и войны, потрясенная и разоренная.

   Сперва ее опустошали хунхузы, потом боксеры и беглые китайские войска. Теперь русские шли восстанавливать порядок и мир.

   Я поехал дальше. На дороге показался на лошади казак. Увидав меня и, вероятно, не признавая во мне русского, казак, пристально вглядываясь, сбросил ружье и стал наводить на меня дуло.

   Я не шелохнулся и ехал навстречу. Казак опустил винтовку.

   – Что ты, русского не видишь, что ли? – крикнул я ему.

   – Да кто ж тебя признает? У тебя и шапка такая китайская. Я тебя за манзу и принял, – ответил казак.

   – Ты куда?

   – Из Ляояна в Хайчен с донесением.

   – Далеко до Ляояна?

   – Верст 30 будет.

   – Как же ты один едешь?

   – Приказано.

   – A по дороге спокойно? Китайцев нет?

   – Совсем спокойно. В деревнях только старики да старухи остались.

   – А дорогу ты знаешь?

   – Как не знать? Я ведь из Охранной стражи. Здесь я каждую деревню и каждый уголок знаю. Зато и китайцы меня знают. На то казак.

   Мы разъехались. Через несколько верст показались двуколки с нашими солдатами. Они ехали беззаботно, распевая песни, точно в своей деревне. To, что они были за тридевять земель от своей родины, в какой-то Маньчжурии, в стране восстания и войны, – это было им, по-видимому, совершенно безразлично.

   Один из них окликнул меня:

   – Здравствуйте, барин!

   – Здравствуйте! А вы почему меня знаете?

   – А помните, в Тяньцзине, в госпитале у французов я лежал. Я одну пулю съел.

   Я сейчас же вспомнил этого дюжего рыжего добродушного артиллериста, который однажды явился во Франко-русский госпиталь с перевязанным окровавленным лицом и пулей во рту. Артиллериста положили на стол. Сестра Люси вымыла ему голову. С трудом поворачивая язык, солдат рассказал, как он спал в палатке на биваке и проснулся с пулей во рту. Китайская пуля пробила палатку, залетела в открытый рот спавшего мирным сном солдата и застряла в его десне. Доктор Куковеров покопался ножом и вытащил новенькую манлихеровскую пулю так быстро, что даже хлороформа не понадобилось. Артиллериста перевязали, и он вернулся на бивак.

   – Ну что – выздоровел?

   – Совсем здоров. Как будто и не бывало!

   – Вкусны китайские пули?

   – Ну нет, наши орехи лучше.

   По дороге я встретил еще несколько воинских команд и одного храброго русского маркитанта, единственной защитой которого были его собака и ружье. С помощью китайских рабочих он вез на мулах консервы, табак, смирновку и даже шампанское.

   Путь шел вдоль железной дороги, от которой остались только развороченные рельсы, разрытая насыпь и угли от шпал. Все станционные постройки, казармы для охраны, сторожевые будки были сожжены.

   Река Шахэ, возле которой генерал Суботич со своим отрядом наголову разбил китайцев 14 сентября, настолько высохла, что ее можно было перейти вброд. Железнодорожный мост через Шахэ сожжен.

   23 июня 1900 года на станции Шахэ отличились: машинист Чухрый, техник Диденко и охранный унтер-офицер Падалка. Ha этой станции 18 человек охраны и железнодорожных служащих были окружены скопищем в 200 человек разъяренных боксеров. Железнодорожники и охранники, под командою Падалки, засели в казарме и стали отстреливаться. Наконец, патроны у русских начали истощаться. Свирепые боксеры обложили казарму соломой и зажгли. В последнюю минуту раздался свисток паровоза, быстро подкатившего к станции. Это пришло подкрепление в 7 человек: машинист Чухрый, техник Диденко и 5 охранников, которые открыли такой отчаянный огонь и так заорали «ура», что боксеры оторопели. Унтер-офицер Падалка и все осажденные выскочили из пылавшей казармы, пробились через толпу боксеров, сели на паровоз и благополучно укатили. Боксеры бросились в погоню, но не догнали. В этой схватке храбрый машинист Чухрый был тяжело ранен в голову и плечо, но не оставил машины и увез всех людей. 3 охранника было ранено, 6 обожжено.

   Проехав Шахэ, я увидел далеко среди синевших холмов 13-ярусную Белую башню Ляояна. Как каждый порядочный уездный русский город должен иметь каланчу или колокольню, так и в Китае всякий город, желающий быть почтенным, должен окружить себя кирпичными стенами с четырех сторон и построить Белую башню – «Байта», в честь Будды.

   22, 23 и 24 июня возле этой башни, в чумных железнодорожных бараках был осажден китайскими войсками и боксерами отряд полковника Мищенко, состоявший из 104 служащих с семьями и 200 охранников. Три дня отстреливались охранники от китайцев, которые бомбардировали железнодорожные бараки пулями и гранатами. Железнодорожные служащие, их жены и дети были посажены в погреба, и из них двое были убиты. Из охранников 9 человек убито, 5 ранено. Из 90 лошадей осталось 32 живых. Похоронив убитых, в ночь на 25 июня полковник Мищенко вышел из бараков со всем отрядом, обманул бдительность китайских войск обходным движением и благополучно пробрался в Аньшаньчжань[102]. По пути он встретил штабс-капитана Страхова, который с кубанцами спешил к нему на помощь из Инкоу. В Ляояне были брошены: 11 паровозов в 30 000 рублей каждый, 256 верст законченной железной дороги, вагоны, платформы, дорогие мастерские, склады, имущество служащих и на 20 000 рублей серебра. В Телине было брошено серебра на 400 000.

   Работавшие на северных участках инженеры Шидловский, Срединский, Казы-Гирей и остальные служащие, под охраною штабс-капитана Ржевуцкого и его охранников, бежали на север и после разных мытарств и похождений пробрались в Харбин.

   Печальнее всех была судьба инженера Верховского и поручика Валевского, бывшего офицера 2-го Закаспийского стрелкового батальона, которые спасались из Мукдена с 84 охранниками, служащими и 2 женщинами. Это было трагическое, но геройское отступление горсти русских людей, брошенных в жертву самой жестокой китайской ярости и дикости, забытых всеми в те ужасные дни, но не забывших своего долга друг перед другом.

   23 июня китайские войска и боксеры одновременно произвели нападение на все русские посты вдоль линии железной дороги. Такое же нападение было сделано на пост Валевского. Китайцы стреляли весь день и к вечеру поставили перед русским постом два конных эскадрона и 8 орудий. В ночь на 24 июня Валевский и Верховский бежали на юг со всем отрядом. По пути они направились к станции Суетунь, чтобы выручить осажденных здесь 12 охранников и 5 мастеровых. Валевский разогнал скопище китайцев и бросился на сожженную станцию, но русских не нашел: все были вырезаны китайцами, кроме 3 охранников и 2 мастеровых, которым удалось бежать.

   Подпоручик Валевский



   Китайские войска погнались из Мукдена за Валевским, но этот юный герой, во главе своего ничтожного отряда, отбился от них и ушел в Янтай, потеряв 15 раненых и убитых. Но в Янтае его встретили китайские войска, высланные из Ляояна. Отряд Валевского два раза отбивался от них и добрался до реки Тайцзы и ночью 26 июня укрылся в роще перед Ляояном.

   Инженер Верховский и четыре охранника прокрались незаметно мимо китайских аванпостов к железнодорожным зданиям, чтобы узнать, не находится ли здесь русский отряд. Они увидали только уголь, обгорелые камни и обезглавленные и изуродованные трупы русских. Отряд Мищенко накануне ушел из Ляояна.

   Несчастный отряд Валевского и Верховского оказался обречен на произвол судьбы. Помощи ему было ждать неоткуда. Утром 27 июня отряд пошел вдоль реки Тайцзы на восток… Валевский настаивал, чтобы отряд никоим образом не разделялся, уходил на восток, в места более спокойные и спасался в Корею. Верховский советовал спасаться в Инкоу, на запад, укрываясь в зарослях реки Лаохэ и разбиться всем на отдельные кучки, чтобы быть менее заметными китайцам.

   Днем отряд наткнулся на китайские войска и имел с ними перестрелку. Вечером, когда отряд расположился биваком на отдых, китайцы неожиданно снова открыли огонь, и одна фальконетная пуля разбила Валевскому грудь. Умирая, этот доблестный юноша дал свой последний наказ отряду «спасаться в Корею» и просил передать его последний привет матери.

   По приказанию умиравшего Валевского команду над отрядом принял унтер-офицер Пилипенко. Ночью инженер Верховский, большинство служащих и 14 охранников отделились от Пилипенко. Утром 28 июня Пилипенко и 50 охранников двинулись на восток и пробились в Корею[103]. Корейцы приняли русских радушно. Российский посланник в Корее Павлов отправил их на пароходе в Порт-Артур.

   Другая партия, состоявшая из техника, телеграфиста с женою, жены машиниста, 6 охранников и старших рабочих, также спаслась в Корею.

   Инженер Верховский был схвачен китайцами и торжественно казнен в Мукдене в присутствии высших мукденских властей. Вместе с ним были казнены охранники и железнодорожные служащие. Голова погибшего инженера была вывешена в клетке на стене Ляояна. Когда Ляоян был взят русскими, голова была с почестями погребена. Из всех русских железнодорожников и охранников, взятых в плен китайцами, только пять в ужасном виде были возвращены китайцами русским властям в Инкоу, когда русские уже предприняли поход на Мукден. Все остальные были зверски замучены и казнены. Все истязания и казни производились боксерами с ведома или по приказанию высших мукденских или ляоянских властей. Несчастные русские содержались в китайской казенной тюрьме. В недавно вышедшей книге одного из главных деятелей Охранной стражи капитана Кушакова «Южно-Маньчжурские беспорядки в 1900 году» подробно описаны все эти печальные события и те истязания, которым китайские власти подвергали русских.

   3 июля в Дагушане были подобным же образом замучены и убиты несколько казаков 1-го Читинского полка и сотник Петропавловский.

   215 лет тому назад, когда китайцы взяли у русских крепость Албазин, они взяли в плен также 45 казаков, а остальных отпустили. Китайское правительство настолько уважало в то время русских, что пленных казаков оно перевело в гвардейское знаменное войско, дало им земли и всегда оказывало всякую заботливость.

   В 1900 году китайские власти в столице династии – Мукдене и Ляояне обращались с русскими пленниками как с китайскими преступниками, мучили их, истязали и казнили на площади всенародно. Китайские власти наказывали не только русских казаков, которые дрались с китайскими войсками, но также ни в чем не повинных строителей железной дороги, несмотря на то, что дорога строилась по обоюдному соглашению обоих правительств, как было прекрасно известно всем китайским чиновникам.

   Русские в дебрях Маньчжурии



   В роковой год дружелюбие к России среди правителей и населения сопредельной с нами Маньчжурии не только не возросло, но даже привело к казни русского инженера.

   Я боюсь думать, что этот печальный год поколебал давнишнее доверие и расположение китайцев к русским и имя «русский» уже не окружено в Маньчжурии тем ореолом почтения и боязни, как было раньше, и не дает более права на неприкосновенность.

   Во всяком случае, если китайцы не уважают нас более так, как раньше, то в этом, вероятно, прежде всего виноваты мы сами, по разным причинам. И только от нас самих – от каждого русского, ныне живущего и работающего в Маньчжурии, зависит заставить китайцев относиться к нам с тем уважением, которого требует достоинство России.



<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 3577