XXXI
В офицере Василии Михайловиче Лопасове узнаю своего земляка, отданного в рекруты из крестьян Софиевки. — История его поступления. — Жена, дочь и зять его. — Его брат, скрывшийся от рекрутства, и история его бегства. — Следование наше вместе до Воронежа.

Странное совпадение. Офицер оказался мой земляк из той же Софиевки. Я знал его дочь и зятя, крепостных крестьян, а также знал по слухам историю поступления на службу Лопасова, памятную всему селению. Эта история не лишена некоторого интереса, и я для пояснения тогдашнего крепостного быта коснусь ее ниже.
Когда я узнал в офицере своего земляка, то решился подойти к беседующим и почтительно заявил:

- Простите, что я на некоторое время перебью вашу интересную беседу.
- Что вам нужно? — нетерпеливо и почти сурово спросил меня офицер.
- Я сам уроженец Софиевки...
- Каким это образом попали сюда? — как бы не доверяя, спросил офицер.
Я рассказал, что был проводником переселенцев крестьян из Софиевки в Балабановку — имение тоже княгини Волконской, Херсонской губернии. Теперь возвращаюсь из Херсонской губернии на родину в Софиевку.
Офицер вскочил, выпрямился во весь рост и сказал:
- Может быть, вы знаете мою дочь, мужа ее и детей — внучат моих.
- Даже очень коротко знаю, когда я заведовал деревней Мокшанцевою, как приказчик, где жила и живет дочь ваша, то читал вашему семейству ваши очень редкие письма; получал из конторы деньги, посылаемые вами дочери, и передавал их. Сколько помнится, кажется, писал от них вам письма. Из ваших писем и редко возвращающихся в отставку солдат с Кавказа я знал кое-что о вашей жизни и подвигах на Кавказе; особенно много говорил о вас Муханов, называя вас лучшим другом и братом.
Офицер как будто бы помолодел; подстриженные его усы задвигались из стороны в сторону быстро, глаза начали мигать часто. Он стремительно обнял меня, говоря:
- Родной мой, — начал офицер заискивающим голосом, — вы, вероятно, не откажетесь мне передать все, что вам известно о моем семействе, и скажите всю правду, умоляю вас, только одну правду, чтобы я теперь же знал, что меня ожидает.
Я обещал рассказать все подробно и правдиво, хотя знал, что известия его не порадуют.
- Я также знал, по слухам, и обстоятельства, при коих вы поступили на службу.
- Рассказывайте все, что знаете. Милая барышня простит нас и немного поскучает, пока вы передадите все, что знаете о моем семействе. — И, обращаясь к барышне, сказал: — Пожалуйста, извините великодушно.
- Ради Бога, говорите не стесняясь, — нам будет также приятно знать ваши семейные обстоятельства.
- По слухам, я вот что знаю, — начал я и просил офицера поправить меня, если слухи окажутся неверными. — Ваш средний брат Филипп, здравствующий и теперь, как вы знаете, за его беспокойный характер и по очереди был назначен в службу и взят вместе с другими под стражу. Он занимался извозом и, говорят, наживал деньгу, а вы за него и за себя отбывали барщину. Чрез сутки рекрутов должны были вести в Саратов, но он бежал в ночь: его не нашли и взяли вас, почти неожиданно. Так ли было это? — вам известно лучше.
- Так, — с грустью в голосе подтвердил офицер. — Но, пожалуйста, скорее о семействе, а об этом после.
- Вы с такою страшною тоскою расставались с красавицею на все село, вашею женою и дочерью, оставшеюся в колыбели. О грустном моменте вашей разлуки мне рассказывала ваша супруга, года три тому назад.
- Неужели она помнит меня до сего времени, — еще с большею грустью сказал офицер.
- Нужно думать, что помнила, так как рассказывала это со слезами, выкормила дочь и отдала ее замуж за хорошего человека — крестьянина...
- Договаривайте, пожалуйста, — я слышал вскользь, что она отдала дочь за старообрядца. Правда ли это? Говорите, не стесняйтесь.
- Если вы желаете, я расскажу все по порядку. Когда брат ваш, спасаясь от рекрутчины, ночью бежал из-под стражи, то, как вам, вероятно, известно, он захватил тройку лошадей и повозку, на которых прежде извозничал, и скрылся. Его до обеда того дня не нашли, хотя за ним погнались во все стороны, а ждать не было времени. Вас взяли и заковали вместе с другими рекрутами. Говорили, что вы были слишком в взволнованном состоянии, тогда к вам принесли дочь вашу, вы ее так крепко к груди прижали, что она чуть не умерла в ваших объятиях, вы не желали ее отдавать, насильно с трудом ее от вас взяли. В рекрутском присутствии, когда сказали: «лоб», что по- тогдашнему означало: принят, с вами был продолжительный обморок. Все это рассказываю подробно, может быть более, нежели нужно, как для того, чтобы дать понятие этим дамам о вашем поступлении на службу, которые, как я вижу, слушают с интересом, так и для того, чтобы напомнить вам все события о поступлении на службу. Все это слыхал от вашей жены. Если желаете, я расскажу и историю побега вашего брата Филиппа. Вы, вероятно, не знаете подробностей этого побега?
- Действительно, не знаю, расскажите, пожалуйста. — Обращаясь к дамам: — Если вы скучаете, то мы прекратим до времени этот разговор.
- О нет, мы глубоко заинтересованы всем этим. — И, обращаясь ко мне, барышня сказала: — Продолжайте, пожалуйста.
- После побега брата вашего его вблизи нигде не нашли, и след его простыл. Да и искать его серьезно не стали. Он взял своих лошадей; будучи немного грамотен, нацарапал записку и оставил на столе: «Не ищите, через полгода приеду». Теперь буду рассказывать, что слышал от вашего брата-оригинала, рассказы которого, не менее оригинальные и занятные, я любил слушать; особенно мне нравился рассказ его о побеге и свидании в Оренбурге с князем Г.С. Волконским76, тогда военным генерал-губернатором оренбургским и тогдашним владельцем Софиевки. Брат ваш как-то умел добраться до Самары, где раздобыл фальшивый паспорт. Взял там с залогом за исправность доставки какую-то кладь, для доставления в Оренбург. По приезде туда, сдав кладь и продав лошадей и повозку, предварительно познакомился с дворецким и камердинером князя, задобрив их подарками. Они рассказали князю с известными прикрасами, что пешком из Софиевки пришел к нему крестьянин Лопасов просить его защитить от напрасных обид софиевских властей. Князь, тоже в своем роде чудак, был в хорошем расположении духа, выслушал благосклонно, приняв в нем участие, велел сшить ему хорошую русскую, крестьянскую одежду, вымыть, вычесать и на другой день во время какого-то бала или вечера велел привесть в гостиную, где было множество разных гостей. Князь рассказал гостям историю его побега, конечно с прибавлением, что, несмотря на такую даль, к нему обращаются за правосудием. Ваш брат должен был простоять весь вечер в гостиной и видеть все, что происходило на балу. По окончании бала князь спросил его, как ему все это понравилось. Он, как сметливый и неглупый человек, чуть ли не со слезами ответил:
«Я был не на земле, а как бы в раю, и этого до моей смерти не забуду».
Назавтра была назначена охота в степи; князь велел взять его на охоту. Наряжен был целый полк казаков. Казаки лавою с гамом и криком гнали в круг, составленный из господ и хороших охотников, лисиц, волков, диких коз и из мочевин и озер — кабанов.
Князь, отпуская его из Оренбурга, велел купить лошадь с упряжью, дал денег на дорогу и предписал в Софиевку, чтобы с него никакого взыскания не было. Князь, отпуская его, так и не узнал, что он приехал на своей тройке. Конечно, он щедро поделился с дворецким и камердинером князя и другими, кто знал стороною о его приезде на тройке с товаром. И без того он был человек с деньгами, но, продав своих лошадей и повозку, еще увеличил деньгу, но, будучи добр, даже слаб, любя выпить, под старость раздавал деньги без расписки людям ненадежным: большая часть этих долгов пропадала или пропадет.
Извините, я, кажется, слишком долго занял вас рассказом о брате, а главное, о чем вы желаете знать, о вашем семействе, пока ничего не сказал.

После возвращения брата Филиппа из Оренбурга братья ваши разделились; жена ваша с дочерью осталась в семействе брата вашего Петра. Хотя Петр был человек добрый, но все-таки жилось ей, вероятно, нелегко, и она переехала к матери в деревню Мокшанцеву. Но мать ее, как вы знаете, ярая старообрядка; после выхода замуж за вас и перехода в православие она ее не благословляла и видеть не хотела, и до тех пор, пока та не отреклась от православия, к себе не принимала. Перекрещивали ее вновь, как это у них почти всегда делается. Я знаю, что года четыре или пять назад отдали вашу дочь за старообрядца — человека молодого, красивого, трезвого и настолько зажиточного, насколько может быть состоятелен старообрядец, обираемый полицейскими властями и начетниками. Еще должен прибавить, что у вашей жены была оспа и испортила чрезвычайно красивое лицо.
Вот все, что могу сказать о вашем семействе.
Лопасов, облокотясь на руку, грустный, слушал мой рассказ, спросил:
- Все-таки они люди честные и трудолюбивые?
- Я положительно подтверждаю это.
И он сказал:
- Если это так, то пусть как знают, так и веруют. Но не пора ли спать? — И, обращаясь к барышне, сказал: — Вы, вероятно, скучали, слушая рассказ о моем семействе?
- О нет, дорогой Василий Михайлович, я с большим интересом прослушала рассказ и благодарю молодого человека за него.
- Спасибо вам, — сказал Лопасов, крепко, по-военному пожав мою руку.
После этого мы все легли спать, а Василий Михайлович ушел на двор в свою будку.
Утром дождик перестал, грязь, конечно, не уменьшилась, но мы все-таки решились ехать понемногу от постоялого двора до другого, хотя бы по двадцать—двадцать пять верст в сутки. В будке Василия Михайловича большею частью сидела барышня, в моей — няня. Иногда обе женщины сходились *в одну повозку, а другая служила для нас. Когда мы ехали с Василием Михайловичем, он непрестанно спрашивал о семействе, о житье-бытье других крестьян, также о Балабановке, куда переселяли крестьян, и говорил, что он рад был бы переехать туда с зятем. Я его уверил в легком исполнении его желания. Говорю об этом потому, что с четвертым транспортом он действительно переехал с своим семейством в Балабановку. В моих воспоминаниях я несколько раз еще должен буду коснуться этой замечательной личности, проявившей еще раз свою энергию во время Крымской войны, в особенности во время встречи транспортов больных и раненых воинов; тут мы были не праздными зрителями, но принимавшими некоторое участие в улучшении пищи раненых и уходе за ними.
Сдав второй транспорт и решаясь после третьего остаться в херсонском имении, я всю зиму, весну и лето занимался часа по 2—3 в сутки с детьми управляющего и в одиночку самоучкою учась грамматике, арифметике и Закону Божьему. Во все это время только раз был командирован в Нижегородскую и Владимирскую губернии для сбора оброка с тамошних оброчных крестьян. За всем тем оставалось много праздного времени для разгула, кутежей и свиданий, в которые я втягивался все более и более, и, конечно, если бы не охота в лесах и на реке, я бы совсем погряз в праздности и разгуле, который тем не менее наложил мрачный колорит на мой нравственный облик. Книг достать было негде, все, что можно было достать, было прочитано.



76 Волконский Григорий Семенович (1742—1824).

<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 4560