Глава тринадцатая. Духовные силы русской древности
Высота культурного уровня того или другого народа измеряется не столько его численностью и количеством освоенной им земли, не столько его промыслами и торговой предприимчивостью и даже не столько его политическим и гражданским строем, сколько духовным содержанием его жизни. Духовные силы дают крепкую основу для народного делания, указывают ему высшие цели и укрепляют сознание народной мощи, твердой в преодолении всех мраков и бед, обременяющих пути жизни, и необходимой в деле ее разумного устроения. Поэтому, для того чтобы увидеть и оценить в полной мере неправду предпосылки норманского учения, утверждающей «дикость» доваряжских славян, надо познать их духовный мир как первоисточник их культурного развития.
Духовная жизнь славян Русской равнины - как и всякая духовная жизнь - питалась опытом веры.
Назначение народа не состоит только в том, чтобы хорошо и плодотворно совершать свое земное дело. В самом устроении этого дела, в самом способе, каким великий народ решает свои жизненные задачи, он исполняет (или же разрушает) иные заветы, из иного мира упадающие в его сознание. Культура страны слагается взаимодействием в душе народной голосов земли и откровений неба.

Попробуем же узнать, как воспринимали наши славяне доваряжской эпохи неземные глаголы, как отражалась в их сознании великая тайна жизни, ее направляющая, тайна Бога.
С трудом добывается такое знание. Религиозный опыт, рожденный в глубоких колодцах души, нелегко познается в ее проявлениях, но легко прячется за завесой бегущих времен. Как узнаем мы чувства далеких от нас предков, когда плохо понимаем свои собственные? Как постигнем мы религиозный опыт давно минувшей эпохи, когда о нем лишь невнятно говорят показания чуждых ему людей, намеки языка и бледные отражения древнего культа в быту народа, в его речениях и сказаниях?
Не надо забывать и того, что не чувства и мысли людей толпы, но лишь чувства и мысли избранных могли бы открыть истинный смысл современных им религиозных воззрений. Народной верой руководят немногие водители; за ними, по мере сил, следуют более слабые души, подражая им и умудряясь, но не достигая ни ясности их видения, ни очевидности их разумения. Не те, которые идут по проторенной дороге, дают духовное мерило народной веры, но те, которые пролагают пути. О древней религии индусов мы вправе судить по религиозной поэзии Вед, об иранской вере - по гимнам Авесты. Где же те пророки, те поэты, которые могли бы раскрыть перед нами подлинную суть нашей языческой веры? Мы не знаем их... И не потому ли верования наших предков так долго казались нам лишь наивным заблуждением дикарей? Имена языческих богов ничего не говорили нашему сердцу, наша мысль равнодушно блуждала среди обрывков народных суеверий, мимоходом рассказанных летописцем, и осуждала их, как ненужный сор, замутивший когда-то чистоту христианского вероучения. Между тем если исследовать древнерусские верования с сочувствующим вниманием, если воспользоваться новыми способами их научного познания и сопоставить их с воззрениями других народов, то в них откроется и глубокое чувство и работа пытливого ума.
Первое знание о живых силах языческой веры дают нам те свойства религиозного опыта, которые не зависят от своеобразия переживающего его народа. Так, в самом существе каждого акта веры дана очевидность Божия бытия, очевидность высшей и совершенной жизни, таинственно воздействующей на нашу земную жизнь. Это откровение, делающее человека человеком, может быть первоначально растворено в чувстве безотчетном, не постигаемом мыслью; лишь долгим созерцанием и размышлением выращивали народы из этого глубокого опыта души более или менее отчетливые представления о сущности божественного начала и об отношении его к созданным им мирам.
В общении с Божеством душа человека необходимо должна была узреть его единство: так единственно, необычайно, так отлично от многих, бесконечно разнообразных земных чувств, так всеобъемлюще победно и так неисчерпаемо переживалось откровение Тайны. Много в жизни таинственного, но Божественная Тайна одна. И так чудесно, так благостно чувство этой Тайны, что душа не может не увидеть в ней благую силу, благого Бога.
Самые первобытные народы молятся единому доброму Богу - факт, часто изумлявший христианских миссионеров и исследователей жизни дикарей248.
Правда, восприятие божьего единства не мешало язычникам поклоняться многим богам. Но это умножение числа богов было как бы раздроблением единой божественной силы. Исконное чувство единой Тайны помогало узнавать божественное начало в отдельных явлениях природы и тут же объединяло многих природных богов верою в единого высокого Бога, их отца-создателя и владыку над всеми ними.
В незапамятные времена славяне могли получить такие верования от своих предков - праарийцев. Явились ли племена этого древнего народа из Азии, как думали раньше, или они искони сидели в Европе, как думают многие теперь249, или же то были люди арктических стран, гонимые оледенением своей родины и вливавшиеся в туземные племена Европы250, - важно то, что у них уже был религиозный опыт, который они и передавали своим потомкам: славянским и другим племенам.

На основании сравнительного изучения арийских языков можно уже сделать вывод, что мысль этих древних людей вырастила из первоначального религиозного чувства идею божьего единства и божьей благости и дала своему богу имя «Дьеус» (Djeus). Это был бог света, сияющий за пределами видимых небес, отец богов и людей, податель жизни, чистый святой источник благих даров - огня и влаги, блюститель права и порядка на земле251.
Идея высшего благого божества перешла из арийского прошлого и к славянам. «Они признают одного бога, создателя молнии, единым господом всего», - пишет в VI веке нашей эры византийский писатель Прокопий252. Он не говорит об имени этого высшего божества, но мы знаем, что славяне не называли верховного бога, как их предки, Дьеус (Djeus). В нашей древней летописи можно встретить два имени для повелителя вселенной - Бог и Перун253. Это второе божество замещает иногда - в тексте летописи - творца мира; и слово «бог», прилагаясь к его имени, получает смысл «божественного вообще». Так, летописец в рассказе о первом договоре Олега с греками (907 г.) говорит: «и кляшася оружием своим и Перуном, богом своим, и Волосом, скотьим богом и утвердиша мир». Но договор Игоря (945 г.) сначала упоминает имя Бога и только потом имя Перуна: «а елико их некрещены суть, да не имуть помощи от Бога, ни от Перуна»; бог грозы является здесь как особое божество, занимающее второе место после главного бога. В договоре Святослава (971 г.) клятва утверждается и на имени Бога, и на имени Перуна.
Имя «Бог» заменило у наших славян имя Дьеус254. Никто не знает, как и когда произошла эта замена. В религиозных памятниках Востока встречается слово Bhaga, как имя одного из братьев высшего бога индусов - Варуны; Bhaga означает «благостно одаряющий», это - божество, в котором особенно ярко проявилась одна из духовных сторон божественной природы - доброта, в ее неисчерпаемой щедрости излучающаяся на природу и людей и благословляющая их несчетными дарами255. Но в религи юм опыте славян эта безграничная благость, это неисчерпаемое богатство доброты, изливаемое на убогих, - а кто же не убог перед сиянием божественного света? - было испытано как сущность высшего божества, единого повелителя жизни.
Идея благости как высшего начала жизни стала для нашего славянства первоосновой его духовной самобытности и его культуры. В этом простом слове «Бог» и в этом простом чувстве добра, сосредоточившем в себе высшее духовное содержание жизни, следует искать начало основных идей, властно направляющих историю русского народа.
Верховный бог наших предков, постигаемый в благости своей внутренним опытом души, не имеет видимого образа: вокруг его имени воображение славянина не создавало никаких мифов. В его идее сосредоточивалась та несказанность и неисчерпаемость религиозного переживания, то духовное его богатство, которое мы испытываем, как жизнь, отличную от обычной видимой жизни, являющуюся как бы вне ее земного русла. В его идее было заложено начало того одухотворения земного опыта души, без которого невозможна высшая культура. Народная вера славян до конца язычества берегла чистоту и величие этой древней идеи. Не совсем так было у других арийцев. В Индии великого Варуну вытеснил войнолюбивый, героический Индра256. В Персии материализацию богов остановил лишь религиозный гений Заратустры. Величественный образ греческого Зевса исказили мало-помалу слишком человеческие черты и слишком человеческие похождения. Старые боги германцев - ваны были забыты, и новые божества - асы с Воданом-Одином во главе, более похожие на вождей и воинов, чем на богов, - замутили религиозную жизнь народа дымным вихрем своих приключений. Между тем о вере западных славян, поселившихся на южных берегах Варяжского моря, германский летописец XII века Гельмольд сообщает: «Между многообразными божествами, которым присвоены поля, леса, печали и радости, они признают одного бога, в небесах, повелевающего прочими богами, и верят, что он, всемогущий, заботится только о небесном, другие же божества, которым розданы разные должности, подчинены ему, произошли от его крови и тем знатнее, чем ближе родством к этому боту богов»257.
Верховный бог пребывал на небе, вдали от земли, и эта особенность славянской веры поддерживала грань между небом и землей, между духовным светом и земными огнями. Эта вера должна была дать опору для развития в душе славянина того опыта отрешенности, который охранял образы богов от свойств слишком человеческих, от чувств и дел земного дня. Способность русского народа к восприятию отрешенной святости получила полное развитие в позднейшие, христианские времена. Русская душа созерцала своих святых, освобожденными от чувств и страстей человека, и лики наших икон полны тишиной и покоем, навеянными близостью невидимого мира. Так было и у рядовых иконописцев, и у гениальных мастеров. В нежной одухотворенности ангелов Рублева258, в детской радостности Дионисиевой Марии259, в строгих ликах архангелов, наблюдающих за входящими в храм и выходящими из него260, сияют лучи того света, который пребывает на небе и далек от земли.

Созерцание благостной природы божества вырастило и укрепило в душе славянства совестное различие между добром и злом, и нравственное сознание никогда не тускнело в его истории. Но, сознавая темное, злое начало жизни, наши предки не склонны были наделять его большой силой. Они не знали злого божества, как это было у персов, у которых бог зла Ангромайнью или Ариман был почти так же могуч, как благой Агура-Мазда. Для наших предков зло являлось или как ущербленность той или другой силы жизни261, - народ называет преступников несчастными, т. е. лишенными «части», доли божественного добра - или же как ложное ее применение. Поэтому оно не имело внутренне единой сущности и пребывало рассеянным во множестве жизненных зол, воплощалось во множестве демонов или чудовищ, затмевавших иногда сияние богов. В «Слове о полку Игореве» «черный Див кличет верху древа», враждуя со светлыми князьями, Дажьбожьими внуками; в сказках светлый царевич победно борется со страшным змием; в былине Илья Муромец одолевает Соловья-Разбойника... У западных славян злые демоны, дэвы, живут на диких утесах; властью доброго бога, обитавшего на священной горе, отделенной от утеса бурным потоком или морским заливом, злой демон низвергался в бездну, почему и скалистое жилище его называется «Дэвин скок»262.
Признавая эти отдельные столкновения добра со злом и победы добра над злою силой, душа древнего славянина, в глубине своей, не хотела обострять борьбу между противостоящими друг другу началами жизни. В германской летописи можно найти указание на идейную постановку проблемы зла у славян Варяжского моря. «В Щетине идол Триглава имел на глазах и на ушах золотые повязки и, по толкованию жрецов, эти повязки именно означали, что их верховный бог не хочет видеть грехов людских, что он молчит о них и как бы о них не ведает»263. На основную проблему зла, на вопрос, как примирить всемогущество доброго божества с существованием зла в мире, жрецы щетинского Триглава отвечали: бог знает, что зло есть, но пренебрегает его существованием, божье дело деется так, как будто бы зла не было вовсе.
Нетрудно видеть в основе такого решения проблемы зла идею божьей благости и божьей отрешенности от земной греховной жизни; свойства эти были перенесены с верховного божества и на других богов, подчиненных главному богу, и в том числе на Триглава Щетинского. Насколько глубоко заложен был в душе наших предков этот религиозно-нравственный опыт, показывает отношение русского народа к явлениям зла в мире. Свидетельство германского летописца относится к XII веку, а в XIX веке русский писатель замечает: «Меня невольно поразила способность русского человека применяться к обычаям тех народов, среди которых ему случается жить. Не знаю, достойно порицания или похвалы это свойство ума, только оно доказывает неимоверную его гибкость и присутствие того ясного здравого смысла, которое прощает зло везде, где видит его необходимость или невозможность его устранения»264.
Благость верховного бога, невидимо сущего в высоте занебесной, давала опору мирной и доброй жизни на Русской земле. Бог есть благо, и в силу этого наши предки видели в нем живой источник права и правопорядка; его именем они освящали клятвенные обязательства, обеспечивая тем их нерушимость. На таком понимании божества основаны договоры руси с греками. В договоре 945 года клятва дается в следующих выражениях: «Великий князь Игорь и князья и бояре его и людие вси русьтии послаша к Роману, Константину и Стефану, к великим царем греческим сотворити мир и любовь с самыми царями и со всем боярством, со всеми людьми греческими на вся лета, дондеже сияет солнце и весь мир стоит. Иже помышляют от страны Русьския разрушити такую лобовь, елико их крещение прияли суть, да приимут месть от Бога Вседержителя, осуждение на погибель в сий век и в будущий и елико их некрещены суть да не имут помощи от Бога, ни от Перуна»265.

Как источник права, как начало, его освещающее, божественная доброта, очевидно, выше этого права. Поэтому, если человеку не подобает нарушить клятву, Богом освященную, или закон, им установленный, то погасить их возможно самому Богу. Нарушить закон может только сила неисчерпаемой благости, загорающаяся в сердце человека от искры божьей, падающей в нее. «Надо иметь мертвое, почившее на законе, сердце, - читаем мы у Лескова, - чтобы не оценить благодати, движущей сердцами живыми, которые ласково усыпляют закон вместо того, чтобы самим азартно уснуть на нем»266. Отсюда «тот дух простоты и практического добролюбия, который присущ русскому человеку на всех ступенях его развития и деятельности»267. Отсюда образ русского богатыря: Илья Муромец, свыше вдохновенный, разрушает «заветы великие» (не применять насилия) из сострадания к людям, насилуемым врагом268. Так идея Божьей доброты стала основой русского правосознания.

Бог есть добрая жизнь... и если существо Бога есть благость и благостное одарение, то да будут благословенны сердца одаряющие. Так думал наш народ, так благое божество воспитывало в нем миролюбие, щедрость и гостеприимство. Мирный труд на земле издавна был любимым делом славянина. Маврикий, писатель VI века, говорит о хозяйственности славян: в их стране множество всякого скота и земных произрастаний, особливо пшеницы и проса. Он же отмечает ласковость славян к чужестранцам, о безопасности которых они заботятся больше всего269. О поморянах на Балтийском море немецкий летописец (XII века) сообщает: «У каждого хозяина есть отдельная изба, чистая и нарядная, которая служит только для стола и угощения: в ней стоит стол со всякого рода едою и питьем, всегда накрытый, и когда одно блюдо опорожнится, несут другое; от мышей блюда покрывают скатертью самою чистою и, так как кушанье всегда готово и ждет гостей, и во всякий час, захотят поесть, гости ли придут или одни домашние, то вошедши в столовую избу, найдут все готовым»270. «С такой общительностью и с таким гостеприимством соединялась у балтийских славян большая сострадательность к ближнему. Они не допускали, чтобы у них кто-нибудь впал в нищету и просил милостыни»271. На Руси нищелюбие стало выражением братской любви к человеку. «Нищий был необходимейшим и очень почтенным членом древнерусского общества», - пишет Забелин. «Без него невозможно было выполнить Христову заповедь о подаянии просящему»272. Нищие жили и во дворце, где царь вел с ними благочестивые беседы, жили при храмах и подворьях; им раздавали милостыню и кормили за праздничным столом. Деньгами оделяли и тюремных сидельцев273.
В византийской литературе VI века есть указание на доброе отношение славян к рабам. «Пленники у славян не так, как у прочих народов, не навсегда остаются в рабстве, но определяется им известное время, после которого, внеся выкуп, вольны или возвратиться в отечество, или остаться у них друзьями и свободными»274. Для раба был открыт доступ в славянскую общину без унижения и без ограничения в правах275.
Такие черты славянского характера давали иногда повод утверждать, что народ наш «тихий и смирный», вследствие невоинственности своей не способен отстаивать свою независимость, создавать и поддерживать государственные начала жизни.
Да, благостный Бог славянский не имеет в своей сущности воинственных черт. В этом отношении мы гораздо ближе к нашим восточным братьям - индусам и иранцам, чем к братьям западным. Мало этого. Верховный Бог у славян еще более чужд борьбе, насилию, захвату и завоеванию, чем мирные боги Индии и Ирана, и совершенно противоположен в этом отношении германским богам, в природе которых воинственность была главным свойством. Но все это лишь означает, что в мировоззрении восточных славян достоинство и подвиги воина не почитались сами по себе заслугой, религиозно освященной и награждаемой богами, как это было у германцев и скандинавов. Война и у славян не исключается из жизни, но она житейское дело, которое иногда необходимо для того, чтобы разрешить то или иное жизненное задание; религиозный смысл она получает лишь тогда, когда самое задание имеет религиозное значение; так получила отблеск святости защита родины и веры.
Наши предки не были лишены ни воинской силы, ни воинских доблестей, но мирный характер их языческой веры определил до известной степени особенности их ратных предприятий. Они способны были и на смелые набеги ради захвата удобной для них земли, о чем говорят нам известия об антах, нападающих на Византийскую империю, о Черноморской Руси, разоряющей морские берега. Но большее число войн, ведомых русско-славянским народом, было не нападением, но обороной.

Политическая жизнь страны не страдала от оборонительного характера ратного дела. Не только военный захват создает основу государства; если военные походы и могут вызвать к жизни великие империи, то всегда ли прочно единство этих империй и не разлетается ли оно, как дым? Вспомним Александра Македонского, Карла Великого, Наполеона, не говоря уже о государствах готов, гуннов и кочевников из азиатских степей (Чингиз-хан). Завоевание не есть необходимое условие для государственного устроения. Иное дело - оборона своей земли. Беззащитный народ теряет самого себя перед лицом врага, земля его становится частью чужой земли, он сам растворяется в чужом народе.
Мы знаем, что наши предки доваряжской эпохи землю свою сберегли и сумели ее оборонить от всяких напастей и среди всяких невзгод. Опорой их самозащиты была вера в благого Бога, Бога мирной жизни на земле. В самом деле, они крепко верили, что мирное устроение земли было божьим делом, и на самом существе этого дела отображалась сущность благой и одаряющей божьей природы. Земля для них была землей святой276, и благо ее почиталось выше отдельной человеческой жизни и преходящих человеческих благ. В христианское время эта земля стала «Домом Божьей Матери». «У нас белый царь, над царями царь. Он и верует веру крещеную... Он стоит за Дом Богородицы»277. Эта земля, в силу своей святости, была не только основой материального благосостояния, но и вещественным проявлением божественной силы, а свобода, т. е. независимость этой земли от чужаков, понималась всегда как свобода самобытной веры, свобода по-своему, по обычаям своих отцов созерцать Бога и поклоняться ему. Русские славяне без рассуждений отдавали жизнь за свою святую землю и за свою святую свободу и с отчаянным мужеством обороняли их от врагов. «Начиная сражение, - говорит греческий писатель VI века Прокопий, - они в пешем строю бросаются на врага, держа в руках небольшие щиты и дротики. Они не надевают рубашки, иные не имеют и плаща, но бросаются в состязание с врагом, одетые в одни шаровары. Они проворны и очень сильны»278. Подобный же отзыв дает писатель Маврикий (VI в.). «Племена славян и антов (т. е. восточных славян) любят свободу и не выносят ига рабства и повиновения. Они особенно храбры и мужественны в своей стране и способны ко всяким трудам и лишениям»279. «Кто в подсолнечной может разбить и подчинить нашу силу, - говорили славянские вожди аварам в VI веке, - наша земля останется при нас, пока будут войны и мечи»280. Славяне понимали войну как защиту своей веры, т. е. своего духовного богатства; без него и не могло процветать богатство земное, без него не могло быть и никакой жизни. 400 лет жестокой борьбой добивались немцы и скандинавы покорности балтийского славянства; напрасно! Венды всем народом отчаянно обороняли свою землю и свою языческую веру... Большая часть вендских племен была истреблена беспощадным победителем281. Наша Русь и в языческое, и в христианское время вела войны со всевозможными врагами, приходившими и с востока, и с запада. В походы водили ее князья; их поддерживала сила народного достоинства, не допускавшая унижения от врага. Вспомним приведенную выше беседу патриарха Фотия о русах, не стерпевших несправедливости к своим соплеменникам. Вспомним русскую сказку, записанную на нашем севере. «Не след мыть ноги и целовать (татарских) бахил (сапог) русскому послу Захарью Тютрину. Пусть поганый татарин Мамай безбожный, буде есть вера, целует ноги русского посла Захарья Тютрина»282.

Если же народу казалось, что князь недостаточно стойко и достойно оборонял землю от врага, начиналась борьба народа с князем. Когда в 1480 году великий князь Иван III Васильевич не решался вести войско против татарского хана Ахмата, старец Вассиан Ростовский, поддержанный шумом народного ропота и гнева, укорял его, называл его бегуном за то, что он не обороняет христианскую веру и выдает русский народ в руки татар без битвы. Тот же Вассиан писал князю: «Теперь слышим, что волк приблизился, похваляется на твое отечество, а ты смиряешься, уничижаешься перед ним... Умоляю тебя... Внимай себе и всему стаду - народу, в котором Дух Святый поставил тебя соблюдать его оборону и спасение»283. О религиозной любви к свободе звонят колокола древнего Китежа, нашедшего защиту от неверных в прозрачной глуби вод; то же исконное чувство русского народа засветилось пламенем московского пожара, ограждавшего Русь от ига чужеземцев.
Если борьба за родную землю была и для наших предков-язычников делом веры, то у кого же просили они помощи в этих усилиях отстоять свою независимую жизнь? Какое божество слышало их моления?
Идею благостно одаряющей божественной силы, опоры справедливости на земле, подсказывал человеку везде и всегда голос совести, которая помогала ему осмысливать жизнь. Только совесть могла открыть ему новый нравственный мир, мир добра и правды, и он отнес этот мир в занебесную высоту, сияющую для земли, но не слиянную с нею. Обращаясь в молитве к этому источнику совершенства, душа человека, забывая о земных делах, просила укрепить ее в добре и простить ее вины: «Если, по слабости моего разумения, я заблуждался, о, святой и чистый, будь милостив ко мне, владыка, и помилуй!»284 - так взывает индусский певец к Варуне. Но человеку была нужна божественная помощь и в земных заботах и делах. Устраивая свою добрую и независимую, Богом благословляемую жизнь, наши предки искали опоры в природе, им близкой, и молились божеству, которое ею управляло и могло бы исполнить их молитву.
Этим божеством, почитаемым больше, чем другие боги природы, был Перун; память о нем сохранилась до сих пор в названиях рек, урочищ и весей285. На Перуна, бога грозы, наши древние язычники перенесли достоинство верховного владыки мира, а именно нравственную силу, устанавливающую право и порядок на земле. Значение Перуна в древнем язычестве очень велико. Бог грома и молнии был и небесным богом, и богом природы; наши предки почитали его как божество, более близкое к земле и человеку, чем верховный владыка неба. Перун властвовал над огнями и водами, оживлявшими земной мир, и давал ему защиту; огненным оружием поражал он врагов земли, ему покорной, карал нарушителя закона, и его «громовые стрелки» несли гибель клятвопреступнику.
Само собой понятно, что некоторые черты в образе Перуна роднили его с теми богами небесной грозы, которым поклонялись и не славянские народы. Перун «высокий богови, великий, страшный... повелевающий облакам одождить дождь на лице земли, да изведет нам хлеб в снедь и траву скотам»286, этот Перун близок индусскому Парьяньи, который, «преследуя громом злодеев, вселяет страх и в невинного, дождем напояет землю, готовит пойло скотам и растит травы в снедь человеку»287. Гораздо меньше сходства у Перуна со скандинавским божеством грома и молнии: величавое могущество славянского бога было чуждо очеловеченному Тору, прожорливому пьянице, которого так любил и чтил норманский народ. Человеческий облик был дан и Перуну: серебряная голова с золотыми усами увенчивала идол бога, сооруженный в Киеве князем Владимиром Святославичем; но по существу своей природы, славянский громовержец далек от человека, а серебро и золото в его изображении указывали на вла1у и огонь, которые были и его даром земле, и карой виновным.

Перуну было посвящено самое крепкое и долговечное дерево - дуб. Символом бога был кремень - застывшая молния, - таивший в себе искру небесного огня; такой кремень называется Перун-камень288. Из дубовых бревен, камней и земли наши предки сооружали валы-крепости вокруг своих городков, служивших им для защиты отеческой земли и новых колоний. Название «кремль», присвоенное срединной части русского города, где, оберегаемые каменной оградой, помещаются его святыни, коренится в священном для язычника образе кремня. У корней священных дубов древние воины вымаливали победу и приносили Перуну жертву благодаренья. Мы уже знаем о жертвоприношениях русских купцов под огромным дубом острова Хортицы, среди вод Днепра289.
Как блюститель правды, Перун пребывал в постоянной близости к верховному богу; как обладатель защитного меча, он был посредником между небом и землею; как жизнетворное начало, он принадлежал к миру богов природы. Эта всеобъемлющая власть Перуна делала его особенно почитаемым, главным богом среди других богов нашей равнины, и его имя сосредоточивало на себе и религиозную фантазию, и молитвы наших предков.
Есть прелестный цветок из семейства лилейных, зовется он ирис. Три его лепестка отогнуты наружу, три остальные, соединяясь, образуют острие на свободном конце. Своим строением этот цветок напоминает форму меча, своей золотисто-желтой окраской - огонь и солнце; и растет он на луговинах напоенных водой. Сербы называют его перуникой. Он был посвящен великому богу древности, который небесным мечом оборонял свою землю, который одарял ее огнем и напоял целительной влагой. Перунова лилия с незапамятных времен стала символом неисчерпаемой полноты жизни. Стилизованный образ цветка - в узорочьях, на печатях, в гербах - вошел в культуру нашего народа, как знак жизненного самоутверждения, обновления и расцвета, как чистая сияющая радость после бури и гроз...
Так тени древней веры восстают против предпосылки норманского учения о «первобытной некультурности» ильменских и днепровских славян до прибытия варягов. Язычество наших предков дает возможность утверждать и древность религиозных образов, созданных нашим народом, и самобытность их, и долговечность их творческой силы.
В идеях Бога и Перуна кристаллизовались помыслы, рожденные из подлинного религиозного опыта, возможного лишь у народа, уже причастного к культурному деланию, помыслы устойчивые и действенные, направляющие народную жизнь в течение веков. Эта вера седой старины была выношена душой народной задолго до той эпохи, когда норманские торговцы стали плавать по Днепру, и мнение о первобытной дикости наших предков падает само собой перед лицом верховных божеств их веры. Без сомнения, религиозные созерцания могли обрастать упрощенными мыслями и образами, приближаясь к пониманию народных масс, наивность и грубость могли проникнуть и в обряды религиозного культа; но первобытные формы идолов, кровавые жертвы, иногда им приносимые, не должны затемнять для нашего разумения внутреннюю сущность этих богов и этих жертв. Идея добра и доброты в существе верховного Бога, значение ее для правосознания, совестное восприятия добра и зла, вера в совершенный, ничем не замутненный небесный мир, требующий отрешенности от земных вожделений для участия в нем, - все эти воззрения отражали самобытную душу народа, вели его нравственное развитие и подготовляли его культурный расцвет.

Уже 200 лет тому назад русские ученые, достаточно зоркие для того, чтобы увидеть прошлое сквозь застилающие его туманы, назвали «неправдой» мысль о дикости древних славян. Теперь, когда туманная завеса разорвалась успехами знания, предпосылка норманской гипотезы стала смешной и вредной нелепостью; но она, тем не менее, появляется там и здесь в исторических сочинениях и засоряет душу русского человека, обращенную к прошлому родной земли. Под давлением науки о древностях многие норманисты соглашаются признавать культурные начала в доисторической жизни славянства нашей равнины, но они не замечают, что устранение предпосылки об отсутствии культуры у наших предков из обихода русской истории разрушает фундамент, на котором утверждалась доказательная система норманского учения, и превращает его в бессвязную груду плохо обоснованных и логически слабых суждений. Лишенные твердой почвы, неспособные вызвать отзвук в живых явлениях истории, эти суждения лишь пробуждают недоверие к тому историку, который их высказывает, и к тому пути, по которому он идет, исследуя события протекших дней.



248Ср.: Schroder. Arische Religion. 81 (1914); Tylor. Anfange der Cultur. II. 333.
249Ср.: Niederle. Manuel de l'Antiquite Slave. I; Schroder. Arische Religion. I. 215....
250Wirth H. Der Aufgang der Menschheit.
251Schroder. Arische Religion. I. 567....
252Прокопий. О готской войне. III.
253Достоинство верховного бога принадлежало, по-видимому, и Сварогу; но об этом божестве и его культе мы имеем мало сведений.
254Ср.: Schroder. Arische Religion. I. 286.
255Ibid. 287.... 288....
256Риг-Веда. X. 124.
257Helmold. I. 84, у Гильфердиша. История балтийских славян. I. 160.
258Икона Святой Троицы из Троице-Сергиевой Лавры. XV век.
259Фреска в Ферапонтовой монастыре. 1500 г.
260Ярославский храм Иоанна Предтечи, что в Толчкове. XVII век.
261В былинах слово «вор» заменяется словом «глупый» (40 калик со каликою), убийство объясняется нехваткой ума-разума (смерть Чурилы). У Ор. Миллера. Илья Муромец и богатырство киевское.
262Strzygowski. Le Temple du Feu. Revue des arts Asiatiques. IV (1927). Жилищем одного из добрых богов - была приморская скала острова Рюгена, на вершине которой стоял храм Святовита; фундамент этого храма уцелел до наших времен.
263Евво. 64. У Гильфердиша. История балтийских славян. I. 178.
264Лермонтов. Герой нашего времени. Бэла.
265Договор Игоря с греками 945 года у Фарфоровского. Источники русской истории. I. 9-10.
266Лесков. Мелочи архиерейской жизни. Т. 36. 34-35. Издан. Маркса. 1903.
267Там же. Т. 36. 34.
268Былина «Илья Муромец и Соловей Разбойник» в сборнике «Песни, собранные П.Н.Рыбниковым». II. 17.
269Маврикий у Забелина. История русской жизни с древнейших времен. I. 478. 480. Эта черта славянского характера сохранялась и в позднейшие времена. Князь Владимир Святославич с войском два дня провожал христианского проповедника Бруна на его пути к печенегам; прощаясь с ним на границе своей земли, князь сказал ему: «Ради Бога, прошу тебя, не бесчествуй меня, не погуби свою жизнь напрасно». Забелин. История русской жизни с древнейших времен. II. 349. Владимир Мономах так наставлял своих детей: «...и боле же чтите гость; откуда же к вам придет или прост» (т. е. простолюдин), «или добр» (т.е. знатный), «или сол» (т. е. посол) «аще же не можете дарами - бращном и питьем: ти бо мимоходящи прославят человека по всем землям любо добрым, любо злым». Лавр, под 1096 г.
270Сефрид. 119, у Гильфердиша. История балтийских славян. I. 40.
271Гельмольд. И. 12, у Гильфердиша. История балтийских славян. I. 40.
272Забелин. История города Москвы. I. 578. (1905).
273Там же. 216, 292,431, 570, 582, 592, 600.
274Маврикий, у Забелина. История русской жизни с древнейших времен. I. 477.
275Гильфердинг. История балтийских славян. I. 71.
276«Бувай богата, як земля святая» - здравица. В Малороссии целование земли скрепляло клятву; ношение земной глыбы по границам земного участка делало их неприкосновенными». Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу. 1.142.147 (1869).
277Бессонов. Калики перехожие. Книга Голубиная. 19.
278Прокопий. О готской войне. III.
279Маврикий, у Забелина. История русской жизни с древнейших времен. I. 477.
280У Ламанского. О славянах в Малой Азии, в Африке и в Испании. 137.
281Гильфердинг. История балтийских славян. 1.147.... О борьбе с германцами, см. там же. Часть II.
282Афанасьев. Народные русские сказки и легенды.
283Забелин. Кунцово и древний Сетунский стан. Исторические воспоминания (1873).
284Rig-Weda. VII. 89. 3
285Проня - река и город Пронск в Рязанской губ., Перуника - пустынь в Весьегонском у., Перуново - в Ржевском у., Тверской губернии, Пиоруново в Полоцком повете и т. д.
286Молитва о бездождии, сохранившаяся в Сборнике Кириллова монастыря (XV в.), у Забелина. История русской жизни с древнейших времен. II. 290 и примеч. 150.
287Риг-Веда. V. 83.
288Забелин. История русской жизни с древнейших времен, 297 и примечание 163.
289Константин Багрянородный. Книга об управлении государством. У Гедеонова. Варяги и Русь. Поклонение дубам еще долго процветало на Руси; Духовный регламент Петра Великого, изданный в 1722 году, осуждает его, как «явное и стыдное идолослужение». У Буслаева. Лекции е. и. в. наследнику Николаю Александровичу. Лекция 85.

<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 6167

X