Глава XVI. Перерыв перед наступлением

24 июля N вернулся из поездки в штаб армии и сообщил мне, что все, включая и Фуджии, утверждают, что я сделал ошибку, послав в Индию телеграмму о превосходстве европейцев над сибиряками. Генеральный штаб заявляет, что европейцы менее энергичны и не так хорошо обучены, как сибиряки. Полковник Хагино занимался опросом пленных. Он доносит, что русские новобранцы обучаются только три месяца перед смотром. Этого времени недостаточно, ибо после смотра наступает зима, во время которой проводятся занятия только в казармах. Хагино приказал русскому унтер-офицеру, взятому в плен 17-го числа, прочитать записную книжку одного из убитых офицеров. Он не был в состоянии ее прочесть, несмотря на то, что утверждал, будто бы выдержал унтер-офицерский экзамен. Когда я вспоминаю, как один из моих собственных унтер-офицеров составил для меня перед генеральским смотром великолепную таблицу, содержавшую все необходимые сведения, которые могли быть потребованы разумным генералом относительно людей, их возраста, службы, процента умеющих плавать или непьющих, то я подозреваю, что наши унтер-офицеры лучше, во всяком случае по книжной науке, чем их московские братья. Видимо, многие из пленных европейцев не знакомы с магазинным ружьем, будучи сорока лет от роду и недавно вновь призваны под знамена. Хагино энергично доказывает, что сибиряки более выносливы и имеют больше природных охотничьих и военных качеств, которых совершенно недостает людям европейских батальонов. Самые лучшие русские войска — это войска Туркестанской армии, второе место занимают сибирские и третье — войска Европейской России. Имея за собой семь лет службы в России и все данные японского разведывательного отделения, Хагино должен знать, что говорит. При обыкновенных обстоятельствах преобладающим моим чувством был бы чрезвычайный интерес. Теперь же мой интерес весь поглощен досадой, что я послал ошибочную телеграмму. Оба мы, Жардайн и я, сделались жертвами заблуждения по милости полковых офицеров, которые утверждали, что только что ими разбитые европейцы составляют цвет Русской армии.

Я не сомневаюсь, что полковые офицеры были не правы и что генеральный штаб прав, но порой мне кажется, что последний предпочел, чтобы я послал домой ошибочное донесение.

N также говорит, что Вторая армия начала вчера наступление против русских и в очень скором времени войдет с ними в непосредственное соприкосновение.

25 июля — день большого сражения. Никто из нас не может ни думать, ни говорить о чем-либо другом. В полдень я выехал верхом, чтобы разделить завтрак с начальниками артиллерии и инженеров, которые помещаются в маленькой китайской фанзе на краю гор. Начальник инженеров Т. Кодама устроил изящный, игрушечный садик, материалом для которого ему послужили только одни кремни, камни и проточная вода. Там были каналы, пруды и водопады; были устроены тропинки со скамейками, а в середине была центральная башенка; все это на площади в пять квадратных ярдов. Такой садик с удовольствием попытались бы устроить европейские дети, но их попытка вышла бы комической или полукомической, садик же генерала Т. Кодамы был настоящей драгоценной безделушкой. Я признаюсь, что это выше моего понимания. Но они объяснили мне, что каждый камень тщательно выбран по глубоким и важным правилам искусства и древней науки и что эта хорошенькая игрушка стоила начальнику инженеров такого же напряжения мысли, как и те сотни ярдов мостов, благодаря которым в прошлый апрель армия перешла через широкую и быструю Ялу, не замочив сапоги.

N по пути домой, как бы немного стесняясь, сделал мне намек, что вид этого садика мог бы послужить наглядным уроком силы воли и настойчивости для каждого увидевшего его хорошо образованного японца. Для западного человека все подобные представлений совершенно непостижимы.

За завтраком была откупорена бутылка красного вина. Бог их знает, откуда они достают его. Я выпил за здоровье Второй армии, и мой тост был принят с большим энтузиазмом. Рядом со мной сидел умный молодой доктор, говоривший по-немецки. Он сказал мне, что теперь в Первой армии всего четыре процента больных. Причиной того, что армия была свободна от обыкновенных во всяком походе эпидемических заболеваний было то, что, боясь пропустить сражение, даже самые молодые солдаты сами склонны к самому точному соблюдению правил гигиены. Например, не было никакого опасения, что люди в походе будут пить плохую воду. Даже в госпитале они не станут пить воду на веру, а сначала допросят служителей, хорошо ли она прокипячена, и только после этого притронутся к ней.

10 ч. вечера. Фуджии любезно прислал мне записку с уведомлением, что у них еще до сих пор нет новостей о сражении.

26 июля.
Рано утром выехали с Матсуиши на прогулку. По возвращении домой меня навестил Фуджии. Он был в хорошем расположении духа и сообщил мне много интересного, в особенности о сражении, которое только что произошло между Второй армией и русскими у Ташичао. По-видимому, он крайне доволен нашим односторонним разговором и относится поощрительно к моему записыванию его слов. Вот что он сказал:

«В течение целого дня 24-го числа 250 орудий японской артиллерии вели безрезультатную борьбу с восемнадцатью батареями противника. На этот раз русские орудия уже не торчали открыто на вершинах гор, а были так хорошо укрыты, что, несмотря на численное превосходство нашей артиллерии, ей так и не удалось привести их к молчанию. Наоборот, в некоторых случаях русским удалось заставить замолчать наши орудия. До тех пор пока было светло, наша пехота не была в состоянии достигнуть какого-нибудь успеха, но в 10 ч. вечера наш правый фланг, состоявший из 5-й дивизии, овладел первой линией неприятельских окопов на высотах у Таихеиреи (Taiheirei), или Ерхтаолинга (Erhtaoling), и затем в 2 ч. дня развил свой успех, достигнув второй русской позиции на высотах к северу по направлению к Тапинреи (Tapinrei), или Тапинлингу (Tapinling). 3-я дивизия двинулась ночью параллельно и в миле с четвертью к западу от 5-й дивизии и заняла высоты к востоку от Сансеито (Sanseito), или Шаншитао (Shanshitao).

С наступлением рассвета все силы находились в полной готовности встретить атаку противника. Но далекие от этого русские уже начали отступление. Вслед за этим 5-я дивизия храбро бросилась их преследовать, сопровождаемая всей Второй армией. Судя по нашим потерям, весьма несерьезным, противник не должен был оказать очень упорного сопротивления, в особенности потому, что Сеисекисан (Seisekisan), или Чингшисан (Chingshisan), в 7 ч. утра пал без всякой борьбы. Во время отступления к северу русские сожгли деревни Даисекио (Daisekio), или Ташичао, и Ненкиатен (Nenkyaten). Мы преследовали до Пинамфана (Pinamfan).

Противник, которого только что разбила 2-я дивизия, состоял из пяти дивизий, а другие полторы дивизии все еще стоят против Четвертой армии у Такубокуджо (Takubokujo). Одна из этих шести с половиной дивизий — резервная и не может стоить много более одного полка. Четвертая армия начала наступление в одно время со Второй и атаковала Такубокуджо. Как только они достигли валов города, русские очистили его и заняли позицию, казавшуюся очень сильной, на высоте к северо-западу. Но неважно, насколько сильна их позиция, потому что Вторая армия может отделить теперь отряд против их правого фланга, и они тогда неизбежно должны будут отступить.

Третья армия должна наступать сегодня и попытаться овладеть крутой и высокой грядой холмов как раз против Порт-Артура, удерживаемой четырнадцатью русскими батальонами. Я хорошо знаю эту местность, и если генерал Ноги овладеет этими холмами, то он будет в состоянии через несколько дней штурмовать самый Порт-Артур».

Я сказал:

«Ваши товарищи, генералы других армий, хорошо осведомляют вас обо всем в своих телеграммах».

На это он ответил, что все эти сведения получены им из штаба Маньчжурской армии (штаба главнокомандующего).

Фуджии очень озабочен: решит ли противник остановиться и дать бой у Даисекио (Daisekio), или Хайченга, или же он собирается отступать бесконечно. Он испустил глубокий вздох и сказал:

«Если только Куропаткин будет упорно обороняться у этих обоих пунктов, то наша Первая армия точно будет знать, что ей делать. Но я боюсь, что Куропаткин так не поступит, хоть там и есть одна превосходная оборонительная позиция, которая должна бы соблазнять его. Это — Аншантиен (Anshantien) между Хайченом и Ляояном.

На нашем собственном фронте генерал Келлер, видимо, очень боится за свой левый фланг и переводит войска от Иоширеи, что в долине Яморинза (Yamorinza), к Амгашгу, чтобы таким образом обеспечить себя от возможного обходного движения 12-й дивизии. Генерал Хасегава, командир гвардии, заметил это ослабление противника на нашем фронте и просил разрешения перейти через долину Тиенсуитиен — Яморинза и занять холмы на ее западной стороне. Маршал Куроки хотел бы согласиться с ним. Однако теперь Первая армия уже не может распоряжаться собой сама, но обязана действовать как составная часть Маньчжурской армии под руководством главнокомандующего. Мы поэтому должны быть чрезвычайно благоразумны и делать то, что нам приказывают, не более и не менее; с другой же стороны, конечно, противник как раз теперь кажется соблазнительно слабым против нашего центра и левого фланга, несмотря на то что до сих пор производятся большие окопные работы вдоль вершины хребтов.

Против фронта Первой армии находятся, самое большее, четыре дивизии. Полк русской пехоты только что прибыл в Хонкеико (Пенчихо) из Мукдена против нашего правого фланга, а Мукден остался совершенно без войск. Как я уже говорил вам несколько дней тому назад, сражения под Ляояном не будет, а мы примем участие в сражении под Ампингом и Токайеном в то время, когда Вторая армия, вероятно, будет драться под Аншантиеном.

Первая армия теперь совсем готова к выступлению, и маршал Куроки запросил по телеграфу штаб Маньчжурской армии о разрешении наступать, но еще не получил ответа. Никто из нас нисколько не беспокоится за фронт нашей армии, но мы очень тревожимся о делах во Второй армии. Наш штаб опасается, что Куропаткин отступит, прежде чем будет вынужден дать решительное сражение. Нашей армии придется встретиться с затруднениями по устройству сообщений. Если же Куропаткину удастся ускользнуть, то все наши прошлые победы ничего не будут стоить и на нас падет вечный позор и унижение. Желаем мы или нет, а Первая армия должна принять на себя ответственность за неудачу или успех отступления Куропаткина. Если время для нашего наступления будет правильно выбрано, то тогда и только при этом условии маршал Ойяма будет в состоянии одержать решительную победу. Однако нам чрезвычайно трудно начать наступление именно в эту минуту. Как при Гравелоте саксонская армия напала на правый фланг французов и этим решила исход того дня, так и Первой армии было бы желательно обрушиться на русский путь отступления. Точным и вовремя исполненным движением мы решаем первый период кампании. Начав движение слишком рано или слишком поздно, мы можем испортить все и навлечь на себя вечный позор. Но вот в чем заключается затруднение: мы не можем двинуться ни на ярд, пока не получим приказаний от Ойямы, хотя нам, а не Ойяме известен самый важный фактор всего этого вопроса, а именно сколько времени нам потребуется для того, чтобы нанести поражение четырем русским дивизиям у Ампинга и Токайена».

Я спросил, сколько времени счел бы он нужным. Он ответил:

«Хотя это и очень трудно сказать по неимению у нас достоверных карт этой части театра военных действий, но, по моим расчетам, на это потребуется три дня после необходимых приготовлений. Насколько можно заключить по нашим картам, местность представляет большие удобства для обороны. Мы должны будем попытаться обойти позицию, чтобы не терять напрасно много людей. Куропаткин провел хорошую дорогу от Токайеиа к Ашантиену, и она послужит ему значительным облегчением для усиления его правого фланга против нашего левого. Каждый километр, пройденный Четвертой армией к северу, конечно, умаляет эту опасность. Ясно, что если Первой армии будет приказано наступать преждевременно, то армии придется начать его имея оба фланга неприкрытыми. Левый фланг будет открыт для атаки со стороны главных сил Куропаткина от Ашантиена вдоль по хорошей дороге; правый — для атаки со стороны Мукдена и с севера. Из двух последняя опасность наименее серьезна, в особенности потому, что раз мы двигаемся, то мы не дадим русским много времени на обдумывание».

29 июля, Сокако.
Сегодня штаб прислал мне сведения о положении дел, но почти все их содержание было уже сообщено мне Фуджии 26-го числа. Там заключались только две новости. Русская канонерка «Джибути» поднялась вверх по Ляо до пункта в шести милях выше Денсотаи (Densotai), где она будет неминуемо захвачена. 12-й дивизии удалось овладеть позициями у Содаико (Sodaiko) — Ейкасеки (Eikaseki), которые, по мнению Фуджии, были так важны для Ноги.

Русские пускают воздушные шары перед нашим фронтом и перед фронтом 12-й дивизии. Судя по маневрам и опыту Южно-Африканской войны, они должны получить теперь массу превратных донесений.

30 июля.
Выехал рано утром на прогулку и встретил Фуджии с полковником Курита и майором Факуда, отправлявшихся в Лиеншанкуан. Я полагал сначала проводить их часть дороги, но, заметив, что я им мешаю, я поспешил воспользоваться первым предлогом уехать. Я чувствую, что что-то носится в воздухе. Их сумы и кобуры были плотно уложены, и за ними следовало трое вестовых. Кроме того, они, видимо, нисколько не обрадовались, увидев меня. Единственной новостью, которую Фуджии мне сообщил, было то, что сегодня генерал Ноги наступает с целью овладеть самой последней линией холмов, отделяющих его армию от Порт-Артура.

Лиеншанкуан, 3 августа. В 7 ч. вечера я получил из штаба известие, что армия завтра начнет движение. Я уложил пищи на 3 дня, наелся до отвала рисом и выехал из Сокако в 9 ч. 30 мин. утра. Я ехал медленно и в 11 ч. 30 мин. вечера прибыл к дому, занятому иностранными офицерами, прикомандированными к 12-й дивизии. Все они спали, и, поставив своего старого коня в пустое стойло, я пробрался в комнату настолько искусно и тихо, насколько мне позволяли распростертые всюду тела, и улегся на скамейке. Маленькая комнатка, жаркая до духоты, была вся занята шестью спящими офицерами и полна бесчисленными москитами. Я не мог ни на минуту заснуть. Некоторые военные агенты начали вставать в 1 ч. 30 мин. ночи, так что я не имел даже возможности забыться хотя бы на десять минут. В 3 ч. 30 мин. ночи мы выехали при великолепном лунном свете, какой бывает через четыре дня после полнолуния. Полуосвещенные этим обманчивым сиянием самые обыкновенные предметы принимали фантастические образы, что соответствовало моим мыслям о наступающем дне. Недалеко от подножия Мотиенлинга мы превратились в странную процессию призраков, ощупью двигавшихся среди волн висящего тумана, который спускался в долину и делался все гуще и гуще.

Наконец в 5 ч. утра мы достигли вершины перевала и очутились над этим изменчивым и таинственным покрывалом тумана, который уже наполнил собой всю широкую долину, откуда мы только что выбрались. Солнце, красное и сердитое, еще поднималось только над горизонтом и ярко освещало острые верхушки гор, похожие на изумруды, плавающие в молочном море. В западном направлении туманные испарения уже подымали свой занавес над сценой приближающейся мировой драмы, единственными привилегированными зрителями которой была только наша маленькая группа. Но почему медлили актеры? Для того ли, чтобы дать нам возможность полюбоваться удивительной красотой декораций? Предполагалось, что под нами находилось около 80 000 человек на расстоянии ружейного выстрела друг от друга. И все-таки даже краснокожие индейцы, сидящие в засаде в глубине первобытного леса, не могли бы быть более невидимыми или хранить более мертвое молчание, чем эти войска. Это — последствия бездымного пороха. Ни одна континентальная армия не училась этому, и нет ни малейшего вероятия, что армии, оставаясь тем же, чем они есть, выкажут малейшую склонность этому поучиться, пока в один прекрасный день летящие неизвестно откуда маленькие пули не внесут собой в среду нашей наиболее консервативной профессии убеждения в необходимости строго соблюдать скрытность и тишину.

Я пошел пешком к старой кумирне и присел там ненадолго, сожалея, что не мог перенести на полотно красоту окружавшей меня природы. Передо мной расстилался безмолвный пейзаж: великолепные зеленые поля, а за ними более нежного, изумрудного цвета горы, бледневшие мало-помалу и, наконец, на далеком горизонте принимавшие вид серовато-голубых облаков... Выстрел... долгое молчание... за ним другой и еще другой. Кровь быстрее потекла по моим жилам и, хотя я и не мог видеть, но, казалось, чувствовал, что при этом призывном могучем голосе много тысяч людей крепче сжали в руках свои ружья и сплотились вместе душой и телом в ожидании того, что готовил им этот день.

Это было в 6 ч. 15 мин. утра. В 6 ч. 30 мин. Куроки, в сопровождении нескольких своих штабных офицеров, прибыл к старой кумирне. Во время непродолжительного с ним разговора я получил от него для Винцента разрешение поехать ближе к передовым позициям. Куроки сказал мне, что, по счастью, утро было туманным и это помогло гвардии занять свою позицию без тяжелых потерь от неприятельской артиллерии. Куроки был более тих и спокоен, чем обыкновенно. Одно его присутствие оказывает успокоительное действие. Я сказал об этом одному из адъютантов; он согласился со мной и прибавил, что 19 июля все в штабе провели в состоянии смертельного беспокойства за 12-ю дивизию у Чаотао, только один Куроки относился к событиям совершенно спокойно и этим помог всем чувствовать себя лучше. В 6 ч. 45 мин. утра я мог расслышать барабанную дробь сильного одиночного огня японцев и резкие ответные звуки русских залпов...

В 7 ч. 40 мин. артиллерийский огонь сделался очень сильным, хотя орудия 12-й дивизии еще не принимали в нем участия. Вместо отыскивания неприятельских батарей по их дыму их место теперь легко определялось по круглым дымкам шрапнелей, которые они привлекали на себя. Наблюдая внимательно через пелену этого дыма, можно легко заметить зловредные маленькие языки желтого пламени, обозначающие ответные выстрелы русских орудий. И русский и японский порох дают большую вспышку огня.

Фуджии угостил меня чаем и дал мне четыре куска сахара. Из них два куска я положил в две чашки чая, а другими двумя, растерев их, посыпал мой рис. Фуджии действительно славный человек, и я надеюсь, что придет время, когда мне представится случай отплатить ему за его гостеприимство. Пока я закусывал, он сообщил мне, что 2-я и 12-я дивизии наступают, готовясь к фронтальной атаке. Гвардия же ночью сделала обходное движение против русского правого фланга и находится теперь в семи или восьми милях слева от нас, быстро двигаясь к Иоширеи почти под прямым углом к нашему пути наступления, т. е. в северном направлении. События становятся теперь слишком сложными и неудобными для изложения в личной повествовательной форме, и поэтому я должен постараться соединить в одно целое мои собственные наблюдения, а также и сведения, коими я обязан Фуджии, одному полковнику артиллерии, одному адъютанту и моим собственным офицерам.


32В сражении при Колензо была отбита первая попытка генерала Буллера освободить Лэдисмит. Прим. пер.

<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 2795