3. Флорентийская уния и падение Царьграда в их влиянии на учение о царской власти
   Княжение Василия Темного давно отмечено в истории как поворотный пункт в развитии русских государственных идей. На него приходятся и Флорентийская уния, и падение Царьграда, а эти события существенно повлияли на понятие о царской власти и научения о месте России во всемирной истории. В литературе указывалось, что измена православию со стороны митрополита Исидора выдвинула перед московскими государями новую обязанность – стать на защиту правоверия и благочестия, для чего раньше им «не представлялось прямых поводов»; в связи с этим за московским князем упрочивается царский титул, и в корне изменяется понятие о значении и задачах всего русского царства[394]. Некоторые формулируют следствия упомянутых событий еще и так, что они содействовали изменению характера власти московского князя, упрочив «перевес авторитета государственного над церковным», и что с этого именно времени замечается на Руси преобладание государства над церковью[395].

   Исследователи при формулировании этих выводов обыкновенно не делают различия между областью фактов и областью идей в тесном смысле этого слова и относят их к тому и к другому. Не оспаривая значения этих выводов относительно фактического положения царской власти, нам надлежит выяснить, как Флорентийская уния и падение Константинополя отразились на определении границ власти московского князя в литературных памятниках, ближайших ко времени этих событий.

   Флорентийский собор и участие в нем митрополита Исидора вызвали целый ряд произведений, в которых описывается собор и ведется рассказ о тех событиях, какие он вызвал в Москве, а также об участии в этих событиях великого князя Василия Васильевича. Произведения эти: «Слово избранно на латыню», «Повесть, како римский папа Евгений составлял осмый собор», «Сказание о Флорентийском соборе» и др.[396] По форме своей произведения эти имеют исторический характер, и на читателя они производят такое впечатление, будто все подробности описываемых там событий, например, речи участников собора, взяты из действительности и изображены во всем согласно с нею. Но исследователи указывают, что это впечатление – ложное, и что многое из того, что мы в них читаем, сочинено авторами[397]. Если это так, то это дает нам возможность видеть в указанных произведениях не столько произведения исторические, сколько церковно-политические, написанные с целью выяснить отношение русского общества и русской церкви к Флорентийской унии. С этой точки зрения многое в тексте этих произведений приобретает значение для характеристики взглядов общества на отношение великого князя к делам церкви.

   «Слово избранно» начинается похвалой великому князю. «Яко богонасаженный рай мысленого востока праведного солнца Христа… богопросвещенная земля Руская веселится о державе владеющего ею благоверного великого князя Василья Васильевича царя всея Руси, хваляшеся о мудрости обличения его, еже благоразумие обличив и изгна врага церковного сеятеля плевелом злочестиа Исидора тьмокровного, латыньскиа ереси исполненного, и другого не приат Григориа ученика его иже от Рима пришедшего»[398]. Автор восхваляет великого князя за то, что тот обличил Исидора, т. е. показал его отступничество от православия и затем изгнал его из Москвы. На самом деле, как известно, никакого изгнания не было: Исидор был взят под стражу и помещен в Чудовом монастыре, где он должен был дожидаться соборного суда, и откуда он бежал, может быть, благодаря попустительству со стороны московских властей[399]. Называя это изгнанием, «Слово» хочет, очевидно, подчеркнуть активность мер, принятых против Исидора, и личное участие в этих мерах великого князя. Обличение и изгнание митрополита, изменившего православию, дает основание автору «Слова» сравнить в. к. Василия Васильевича со св. Владимиром и с Константином Великим; он называет его «подражателем апостолов, споспешником блазей вере, добрым взыскателем честного креста Христова»[400].

   В сочинении, озаглавленном «Исидоров собор и хожение его»[401], проводится параллель между фрязской землей, где «начало злу бывшу греческим царем Иоаном», и русской землей: «утвердися православием русская земля христолюбивым великим князем Василием Васильевичем»[402]. Исидор, говорится здесь, думал выполнить в России свои обещания папе и учинить «над самодержавным всея Руси осподарем» так, как он учинил в Киеве и Смоленске, т. е. добиться признания унии; но совершенно неожиданно для себя он встретил препятствие именно со стороны великого князя, на малолетство которого и неопытность в делах он особенно рассчитывал. Великий князь уподобился «святым царем, равным апостолам Констянтину Великому и Владимеру». Автор прославляет великого князя за то, что он утвердил верой истинной положенный на главе его венец, утвердил «вси священници свои» и «ереси отсекл от святые церкви»[403]. В Повести Симеона Суздальца говорится о том, как византийский император вместе с патриархом настаивал перед великим князем, чтобы он отпустил Исидора на собор «утвержения ради православные веры», а великий князь, несмотря на это, отговаривал митрополита и даже доказывал ему, что «по соборным правилом не подобает быти осмому собору»[404]. В похвале великому князю, которой заканчивается эта Повесть, автор прославляет его за то, что он «отсекл от святые церкви ересь и урезал клас буйства латынского»[405]. Те же препятствия ставит Исидору великий князь и по другому произведению под названием «О Сидоре митрополите, как прииде из Царьграда на Москву». Великий князь говорит митрополиту: «Да не пойдет на съставление осмого събора латиньского, ниже съблазнится в ересех их, и възбраняше ему о сих». Василий Васильевич величается здесь ревнителем благочестия и споспешником истине и этот титул находит себе оправдание в образе действий его после возвращения Исидора с собора. Великий князь, узнав о содержании грамоты к нему от папы Евгения, «позна Исидора волкохыщного ересь и тако не приат и благословенна от рукы его и латынскым ересным прелестником нарече его и, скоро обличив, посрами его, и вместо пастыря и учителя волком назва его, и скоро повеле с митропольского стола съврещи его»[406]. И далее говорится, что великий князь повелел Исидору пребывать в монастыре и там ожидать соборного о себе решения.

   Отсюда видно, что все указанные произведения присваивают великому князю, в той или иной форме, в тех или других выражениях, значение защитника православия. Они говорят о его вмешательстве в дела веры и церкви, и рассматривают это вмешательство как вполне законное, желательное и достойное похвалы. Следовательно, с точки зрения этих памятников область, принадлежащая князю, не ограничивается одними светскими делами, но простирается и надела церкви. Участие его в этих делах выразилось в следующем: 1) великий князь обличил митрополита, т. е. открыл и доказал его измену православию, 2) он лишил его митрополичьего стола и подверг принудительному заключению в монастыре, 3) взял на себя почин созвания церковного собора для суда над митрополитом.

   Таковы идеи рассмотренных памятников. Но насколько все это можно считать новостью, возникшей под влиянием Флорентийской унии, представляется еще вопросом. Значение защитника православия приписывалось великому князю с самого начала русской письменности. Еще митрополит Никифор возлагал на князя обязанность не пускать волка в стадо Христово[407], а инок Акиндин требовал от князя принятия мер к тому, чтобы святители имели «добр разум божественных писаний» и не были святителями только по имени. По обстоятельствам времени, которыми было продиктовано послание Акиндина, это означало принятие со стороны князя действительных мер к тому, чтобы епископы были во всем верны православному учению и церковным правилам, а в представление об этих мерах входило даже физическое принуждение. Повести, вызванные Флорентийской унией, не прибавили к этим идеям, в сущности, ни одной новой черты. Все, что в них можно найти об отношении великого князя к церкви и к митрополиту в частности, только повторяет уже знакомые идеи. Объем власти великого князя, поскольку она касается церковных дел, остался по этим повестям таким же, каким он был в памятниках предшествующего времени. Можно утверждать и больше. Авторы повестей, приписывая князю защиту православия, нигде не говорят, что это новость, и не хотят представить дело в таком виде. Из того, как они описывают участие князя в деле Исидора, вовсе не видно, чтобы князь взял на себя новую, по их мнению, и неслыханную роль. Скорее можно заключить обратное, – что князь только осуществил те права или те обязанности в области церковного управления, которые за ним числились и раньше. В повестях нигде не видно удивления перед действиями великого князя; авторы относятся к ним, как к явлениям вполне нормальным, обычным и знакомым. Если бы, наоборот, они представлялись ненормальными, необычными, если бы князь, совершая их, принял на себя, по мнению современников, совершенно новую, неслыханную роль, то авторам повестей пришлось бы оправдывать его, пришлось бы доказывать его права на эти действия. Ничего этого мы не видим, и потому приходится заключить, что участие в делах церкви, которое приписывают повести великому князю, они рассматривают, не как новое, а как уже ранее приобретенное им право.

   Можно было бы подумать, что влияние Флорентийской унии на литературные идеи об объеме княжеской власти выразилось в том, что право князя на участие в делах церкви, признаваемое за ним и раньше, благодаря этому событию упрочилось за ним окончательно. Но и этого нет. Как до княжения Василия Темного у нас существовало два направления – одно, признававшее вмешательство князя в церковные дела, и другое, отрицавшее за ним право на такое вмешательство, – так и после этого, в XV, XVI и XVII вв., оба эти направления продолжали существовать и имели каждое своих видных представителей. Следовательно, если оставаться в области одних только литературных явлений и не касаться того, какое значение имела Флорентийская уния для фактических отношений между государством и церковью в России, то влияние унии можно видеть единственно в том, что она подчеркнула и усилила права князя в области церкви. Показав бесспорную полезность этих прав для самой церкви, события, сопровождавшие унию, приобрели этим правам, быть может, новых сторонников и надолго укрепили в некоторой части общества мысль о их нераздельности с самым существом княжеской власти.

   Другим памятником политических идей того времени являются многочисленные послания митрополита Ионы[408]. Они представляют интерес, прежде всего, по личности их автора. Иона был, после долгого промежутка, митрополит из русских и, кроме того, был поставлен не константинопольским патриархом, а собором русских епископов. Он таким образом на себе самом испытал действие усилившейся (или образовавшейся) самостоятельности русской церкви и ее независимости от церкви константинопольской. Но авторитет Ионы признавали не все: у него был соперник в лице Григория, митрополита Литовского, и ему приходилось оспаривать права Григория и вместе с тем доказывать собственные права на митрополию. Затем в его посланиях гораздо больше, чем в произведениях, посвященных Флорентийской унии, видны следы общего политического миросозерцания. Все это вместе взятое дает основание рассчитывать, что в его посланиях будет уделено значительное внимание вопросу о правах великого князя в области церкви.

   В посланиях митрополита Ионы нигде не выражается его сочувствие учению о богоустановленности княжеской власти. Его роль в распре Василия Темного с Шемякой и его отношение к другим делам государственным[409] давали, разумеется, не один раз удобный повод высказать мысль о божественном происхождении княжеской власти.

   Тем не менее этой мысли мы у него не встречаем, хотя есть все основания думать, что он ее разделял. Судить так можно потому, что эта мысль несколько раз выражена в соборном послании русского духовенства (1447 г.) к Дмитрию Шемяке, в составлении которого, по всей вероятности, Иона (тогда епископ Рязанский) принимал деятельное участие[410]. Там, обращаясь к Шемяке, духовенство говорит: «А Божиею благодатию и неизреченными его судбами, брат твой старейший князь великий опять на своем государстве: понеже кому дано что от Бога, и того не может у него отняти никто». И ниже оно обвиняет Шемяку в суетном желании «слышатися зовому и именовану быти князем великим, а не от Бога дарованно»[411]. Если правда, что митрополит Иона держался такого же мнения по этому вопросу, т. е. что он признавал богоустановленность княжеской власти, то любопытно, что идею богоустановленности он прилагал и к духовности власти. В послании к новгородцам он убеждал их быть покорными своему владыке архиепископу Евфимию, «понеже от Бога поставлен есть святитель и учитель и пастырь душам христианскым, и наместник есть самого Владыки нашего Христа; и молебник о душах человечьских, и область имееть святых апостол… И того ради, сынове, въздайте ему честь и повиновение, яко самому Христу, и о том имате прияти мзду от Бога временно же и будуще»[412]. Здесь на епископа, т. е. даже не на центральную, а на местную духовную власть, перенесены все те признаки, которые обычно усвояются князю: епископ получает власть от Бога, он есть наместник Божий на земле, честь, воздаваемая ему, переносится на самого Христа. Это сильно сближает митр. Иону с защитниками идеи о церковной независимости; но вместо развития этой идеи мы встречаем у него учение о церковно-религиозной власти князя.

   Первый пункт этого учения составляет мысль о защите православия как существенной и неотъемлемой обязанности князя. В послании 1459 г. к новгородскому архиепископу, рассказывая об отступничестве Исидора, митр. Иона говорит, что «всемилостивый Бог вразумил… господина нашего великого господаря, благочестивого и благородного великого князя Василья Васильевича, о Святем Дусе сына нашего, по изначалству великого его благородства от того святого и великого князя Владимира, о православней святей вере христианстей велие попечение имети, как бы дал Бог в его отчине, в рустей земли, непорушно было ничтоже до Божией воли и до кончины века»[413]. А в грамоте 1451 г. к киевскому князю Александру Владимировичу он говорит о том, как в. к. Василий Васильевич «поборал по Божьей церкви, и по законе и по всем православном христианстве и по древнему благолепию»[414]. По ревности, которую проявил великий князь в деле Исидора, митрополит сравнивает его с царем Константином и с равноапостольным князем Владимиром и называет «ревнителем благочестия»[415]. Те, кто смотрят на Флорентийскую унию и на падение Константинополя, как на события, повлекшие за собой изменение в характере власти московского великого князя, склонны в этих эпитетах и в идеях, которые они выражают, видеть влияние обоих событий, тем более, что значительная часть посланий митрополита Ионы написана после взятия Константинополя турками[416]. Но не трудно убедиться, что на самом деле этого влияния здесь нет. Если бы митрополит Иона пришел к своему взгляду на защиту православия как на важную обязанность московского князя, под влиянием тех обстоятельств, которые вызвала Флорентийская уния на Руси, и потому, что он перенес на московского князя то представление, которое до этого времени соединялось с византийским императором, то он должен был бы возложить эту обязанность только на московского князя и больше ни на кого. Между тем мы видим, что ту же самую задачу в отношении церкви он возлагает и на других князей. В упомянутом уже послании к киевскому князю Александру Владимировичу он выражает радость, что тот явил себя как «поборатель по Божьей церкви и по законе, и заступник всему православному християньству», и убеждает князя, «да имаши о том попечение, яко да въсприиметь Божия церковь древнее свое благолепие»[417]. Киевский князь, по взглядам московских людей, не только не имел никаких прав на ожидавшееся тогда наследство после византийского императора, но он до некоторой степени был даже соперником московских государей; поэтому возложение на него задачи по охране правоверия никак не могло быть следствием тех событий, которые произошли в России после Флорентийской унии. Если тем не менее митр. Иона возлагает на него эту задачу и делает это в тех же выражениях, которые он употребляет, говоря о своем московском великом князе, то это может быть объяснено не влиянием каких-нибудь внешних обстоятельств, а исключительно его собственными церковно-политическими воззрениями. Очевидно, митрополит Иона держался вообще того взгляда, что всякому государю помимо верховной власти в государственных делах принадлежит еще по праву некоторое участие в делах церковных, в форме ли заботы о благоденствии церкви или в форме высшего руководительства ее судьбами. Это и было причиной того, что он не только оправдывал попечение в. к. Василия Васильевича о церкви, но и требовал такого же попечения от киевского князя.

   Вторым пунктом учения о церковной власти князя является мысль, что князь есть исполнитель церковных законоположений. Великого князя Василия Васильевича митр. Иона называет «мудрым изыскателем святых правил богоуставного закона». Описывая его действия в области церкви, он говорит, что великий князь совершал эти действия «по изысканию святых правил» или «изыскавше святых Отець писаний и по божественным священным правилом»[418]. Из этих слов видно, что князь действует в церкви не по собственному усмотрению и не проявляет себя как ничем не ограниченный распорядитель ее судьбами; если он взял на себя попечение о ней, то он вместе с тем подчинился ее законоположениям и ограничил ими свою власть. Все меры, принимаемые им для охраны православия и для внешнего благоустройства церкви, представляются не чем иным, как исполнением божественных правил; прежде, чем решиться на ту или другую меру, князь испытывает ее со стороны ее соответствия этим правилам. Выражения, в которых Иона высказывает свою мысль, сильно напоминают известные нам выражения церковного устава св. Владимира, где проводится та же мысль о подчинении князя церковным правилам. Возможно, что устав оказал на Иону свою долю влияния, тем более, что как раз в этих местах его посланий встречается сравнение в. к. Василия Васильевича со св. Владимиром.

   В чем же именно проявляется деятельность великого князя в области церкви? Послания митр. Ионы указывают несколько видов его деятельности. Великий князь возбраняет митрополиту Исидору идти на собор, а когда это не действует, он берет с Исидора клятвенное обещание «не принести нова ничего, в супротивье нашему православию»[419]. Исидор не исполнил обещания и вместо благочестия нанес «развращение святей церкви, великому православию русскиа земля»; за это великий князь лишил его митрополии и заточил в монастырь[420]. Как «некий уд гнил», Исидор велением великого князя был отторгнут от здравого тела русской церкви[421]. Далее великий князь созывает церковные соборы. Иона говорит об этом в таких выражениях: «Господин наш князь великий Василей Васильевичь и сын его князь великый Иван Васильевичь, събрав нас своих богомольцев, архиепископов и епископов, и честнейших архимандритов, и преподобных игуменов, и все съединение церковное»…', великий князь «съзывает архиепископы и вся епископы великодръжавных земль своих руськие митрополии… створше збор велик»; «съзвав архиепископы и епископы и все великое Божие священство всее своея великиа русскиа дръжавы…»[422]. Во всех трех грамотах, из которых выписаны эти места, речь идет не о разных соборах, а об одном и том же; поэтому и выражения эти нужно рассматривать как взаимно дополняющие друг друга. Между ними и на самом деле нет никакого противоречия: все они говорят, что князь «созывает» или «собирает» соборы, и это нужно понимать не как исполнение чьего-то чужого решения, а как самостоятельный почин. Князь решает вопрос о необходимости созвать собор, созывает его и определяет предмет его занятий.

   Наконец, к деятельности великого князя в области церковного управления относится его участие в поставлении духовных властей – епископов и митрополитов. Об этом участии митрополит Иона говорит в своих грамотах неоднократно, но формулирует он его не всегда одинаково. Сообщая о своем поставлении в митрополиты, он говорит, что его поставил собор «по думе» великого князя, или что он поставлен «по начатию о Бозе действующего великого князя», или «по совету самодержца»; в других случаях он говорит, что это было сделано «волею великого самодръжства», или просто, что в. к. Василий Васильевич со своим сыном «поставили» его на митрополию[423]. Чем объясняется такая неустойчивость в выборе выражений? Определяя степень участия великого князя в этом деле, Иона перебрал, кажется, все возможные формулы, начиная с той, которая уделяет князю только совещательный голос, и кончая теми, где князь берет на себя инициативу или единолично приводит дело в исполнение. Как исторический документ послания митр. Ионы оставляют читателя в этом отношении без всякой опоры: по ним восстановить картину избрания митрополита было бы очень трудно. Между тем нет сомнения, что Иона прекрасно знал, как было дело, и как именно выразилось участие в нем великого князя. Если он тем не менее проявляет колебание, то для этого, надо думать, были свои причины. Отметим, что подобное же колебание заметно и у всего современного ему высшего духовенства. В соборной грамоте епископов (1459 г.) о верности их митрополиту Ионе они выражают намерение не отступать и от преемника его на кафедре, который будет поставлен «по повелению господина нашего великого князя Василия Васильевича, русского самодръжца». А в 1461 г., извещая тверского владыку о кончине митрополита Ионы, епископы в своей соборной грамоте сообщают, что почивший избрал себе преемника, «обговорив (т. е. по совету) с своим сыном с великим князем»[424]. Очевидно, составители соборных грамот также затруднялись точно определить роль великого князя в избрании митрополита. Причину этого нужно искать во взглядах общества на значение этой роли. По взглядам митр. Ионы, как и по взглядам современного ему духовенства, князю принадлежит некоторая доля участия в избрании митрополита (и, может быть, епископов вообще), но это участие не выливается ни в какие определенные формы, не порождает никаких правовых отношений с определенным содержанием. Оно имеет не юридический, а нравственный характер, при котором форме придается второстепенное значение. Князь обсуждает этот вопрос вместе с митрополитом или с собором, обе стороны проникнуты сознанием важности вопроса и готовы на взаимные уступки, и разница между советом и приказанием незаметно стирается. Когда вопрос решен, кандидат на кафедру избран, – трудно установить меру участия в этом деле духовной и гражданской власти. Но во всяком случае замещение кафедры не может состояться без ближайшего участия в этом великого князя.

   Для полной характеристики взглядов митр. Ионы надо упомянуть еще, что он чрезвычайно редко прилагает к великому князю титул «самодержавного» – гораздо реже, чем он встречается в рассмотренных повестях. И из употребления этого титула нельзя заключить, что митр. Иона соединял с ним мысль о границах власти великого князя и, в частности, о его праве на участие в церковном управлении. Так, в грамоте 1448 г. литовским князьям и народу Иона, сообщая о своем поставлении на соборе русских иерархов, говорит, что «волею великого самодръжавства то учинилось»[425]. Самодержавство здесь имеет только значение титула без какого-либо определенного содержания.

   Таким образом, церковно-политические воззрения митрополита Ионы заключаются в том, что он не ограничивает власть великого князя и, вообще, всякого государя одними светскими делами, но возлагает на него задачи религиозного характера, предоставляет ему участие в делах церковных. Другими словами, он соединяет в руках князя верховную государственную и высшую церковную власть. Князю принадлежит попечение о православной вере, и он принимает участие в церковном управлении: созывает соборы, избирает и увольняет митрополитов. Во всех этих делах князь поступает согласно существующим церковным законоположениям, но его участие не всегда имеет строго определенные формы и носит иногда скорее нравственный, чем правовой характер. Эти взгляды митр. Ионы вполне сходятся с идеями повестей и сказаний, посвященных Флорентийской унии, и так же, как там, они связаны с унией только внешним образом. Взгляды эти не вызваны унией и не в первый раз высказываются в русской письменности; они тесно связаны с целым направлением политической мысли, достаточно выразившимся уже в предшествующие века, непосредственно к нему примыкают и его развивают. Развитие это выразилось в том, что права князя в области церковного управления, о которых прежде говорилось в общих выражениях, теперь, т. е. в повестях об унии и у митр. Ионы, определяются более подробно. Памятники прежнего времени говорили вообще об обязанности князя охранять церковь, и только Акиндин выдвигал его право суда над митрополитом; в повестях же и у митр. Ионы указываются, кроме этого права, еще и другие права князя: 1) созвание церковного собора и 2) участие в избрании митрополита. Сам митрополит Иона не смотрел на участие великого князя в церковном управлении как на неслыханную новость. Из всех его грамот и посланий с несомненностью вытекает, что он видел в деятельности князя в этом направлении явление вполне нормальное, освященное стародавними обычаями, а об избрании митрополита он прямо говорит, что князь действовал здесь, «нашие рускые земля обыскивая старину»[426]. Следовательно, об идеях митр. Ионы можно сказать то же, что и об идеях повестей: Флорентийская уния и падение Византии не вызвали их, а только усилили и привели к большей определенности по сравнению с идеями предшествующего времени[427].



<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 6811