Глава 1. Ставрополь
   В Ставрополь Дмитрий Милютин с молодой женой Натальей Михайловной собирались недолго, и в начале лета они прибыли к месту своего назначения. Полковник Иван Иванович Норденстам занимал квартиру обер-квартирмейстера, но подготовил подполковнику жилище в солдатской слободке, на окраине города, пока не достроят ему новый дом.
   Милютины ехали по прямой и пустынной улице, мимо редких одноэтажных домиков с соломенной крышей. Наконец остановились у одноэтажного дома из плитняка. «Пять окон по фасаду, – подумал Милютин. – Это уже не так плохо».
   Милютины обошли весь дом, им отводились две комнаты, гостиная, спальня, передняя, две комнаты для мужской и женской прислуги, кухня во флигеле, где проживал и хозяин дома, штабс-капитан линейного батальона Щепило-Залесский. Несколько столов и стульев – вся обстановка дома.
   – Это, конечно, не наше столичное жилище, – сказала Наталья Михайловна, – но жить можно.
   – Ты помнишь, наш медовый месяц еще не закончился? – Милютин добродушно улыбнулся, нежно посмотрев на свою обаятельную жену.
   – Ты сказал, что Ивану Ивановичу Норденстаму скоро новый дом отстроят, а нам дадут его квартиру? – спросила Наталья, словно бы не услышав слова Дмитрия Алексеевича про медовый месяц.
   – Да, три-четыре месяца придется подождать… Полковник заранее предупреждал меня, что здесь, в Ставрополе, с квартирами бедственное положение, ну, ничего, потерпим, у нас ведь медовый месяц…
   Наталья Михайловна бросилась целовать своего любимого.
   «Хозяйство наше устроилось на самую скромную ногу, – вспоминал Дмитрий Милютин. – Прислуга состояла из денщика Родиона и горничной-немки, привезенной из Петербурга, да повара Евтея, данного мне отцом из числа бывших крепостных. В первое время мы обходились тем имуществом, которое привезли с собой; транспорт же с мебелью и другими предметами домашнего обзаведения, отправленный из Москвы только в конце июня, прибыл в Ставрополь уже в конце лета. Таким образом, первые месяцы мы прожили, можно сказать, на походной ноге».
   На первых порах по обычаю Милютин представился губернатору генералу Ольшевскому и дежурному штаб-офицеру полковнику Кускову и вскоре приступил к исполнению своих обязанностей, а документов накопилось чрезвычайно много, и все неотложные. Положение на Кавказе изменилось. От наступательных действий русские войска перешли к оборонительным, надлежало укреплять оборону городов и местечек на линиях. Горцы подумали, что укрепление оборонительных линий – это от слабости русской армии, вели себя дерзко, нападали, но встречали их сильным упорным огнем. Так что время для укреплений всех линий было предостаточно.
   Милютин со своими помощниками, а среди них было два начальника отделений, у штабс-капитана Мацнева занимались военными действиями и передвижением войск, а у штабс-капитана Ольшевского (будущий автор мемуарной книги «Кавказ с 1841 по 1866 год») – личный состав кадров, сведения о войсках, о крае, о неприятеле, о военных поселениях и казачьих станицах, велась переписка по устройству кордонных линий, занимались разработкой общих соображений относительно образа действий на Кавказе, комплектацией штатного расписания, а для этого нужны были рапорты для генерала Гурко, который отсылал их императору на высочайшее утверждение. Этим и занималась вся команда подполковника Милютина.
   Стояло лето, изнурительная жара, время отпусков и лечения открывшихся ран; многих членов команды не было в штабе, бароны Вревский и Торнау, капитаны Облеухов и Голенищев-Кутузов, штабс-капитан Веревкин были в отпуске или командировках. Несколько топографов, молодых офицеров и нижних чинов – вот и весь штаб в подчинении молодого подполковника.
   В сентябре 1843 года Милютин представил генералу Гурко план разграничения районов местных управлений, штатное комплектование с определенными окладами содержания, все это было отправлено в Петербург, прочитано военным министром Чернышевым и получило высочайшее утверждение в ноябре.
   Четыре года тому назад Милютин получил распоряжение включить магометанское население (туркмен, калмыков, ногайцев) в линейные казачьи войска, прирезать определенную часть земли, но дело так и не было доведено до конца в связи с переменой начальника края. Генерал Гурко вступил в должность 22 декабря 1842 года, и это дело тоже он должен был завершить. А раз назначили Милютина, то дело снова попало к нему. И Милютин вновь, как и в прошлые годы, предложил исключить магометанское население Кавказской области из казачьих войск.
   В рапорте на имя генерала Гурко Милютин писал о том, что крайне невыгодно держать войска, разбитые на малые группы, в слабо укрепленных пунктах; необходимо перестроить всю работу Кавказской армии, а для этого необходимы не малые форты, а крупные укрепленные пункты с сильным резервом, готовым не только обороняться, но и наступать, чтобы «держать окрестное население в постоянном страхе и повиновении». Милютин дал полный расчет того, где и какие пункты можно было укрупнить по всей Кавказской линии.
   Постепенно офицеры возвращались из отпусков, деловая обстановка улучшилась, вернулся из командировки и генерал Гурко, с которым сразу установились добрые отношения; полковник Норденстам, получивший звание генерала, стал более сдержан, даже холоден в личных отношениях, но в деловых отношениях это ничуть не сказалось. «Иван Иванович Норденстам (1802–1882; барон, генерал-адъютант, с 1843 года – генерал-майор), – вспоминал Милентий Ольшевский, – был тонок, строен, высок ростом и красив собою… был расчетлив, серьезен и равнодушен к прекрасному полу».
   Первое время, когда Милютин уходил каждое утро на работу, Наталья Михайловна приводила в порядок их бедное жилище, одно время скучала, но ее стали навещать старый доктор с супругой, да к вечеру, когда муж возвращался, заходили сослуживцы – офицеры Вревский, Мацнев и Ольшевский. «Можно сказать, – вспоминал Милютин, – что все лето мы с женой провели в полном уединении и благословляли судьбу, давшую нам возможность на первых порах нашей супружеской жизни всецело и безраздельно наслаждаться нашим счастием».
   Дмитрий Алексеевич был завален работой, он часами не выходил из-за стола, настолько многое нужно было осветить из-за запущенности штабной работы. Норденстам получил новый дом, и в начале ноября Милютины, сделав ремонт, въехали в свою квартиру обер-квартирмейстера, где был небольшой сад, свой двор, а вдали снова увидели солдатскую слободку. Рядом был дом начальника края генерала Гурко, штабные помещения и казенные квартиры других офицеров Кавказского корпуса.
   Милютин в своих воспоминаниях отметил два события этого времени: самое ценное, что у них было, – хранившиеся в дамской шкатулке в комнате жены серебряные приборы, туалетные украшения и 1500 рублей, – еще в июле было украдено. Дмитрий Алексеевич услышал шорох, проснулся, пока накинул халат, вор успел схватить шкатулку и исчез. Пришлось просить пособие в 1000 рублей, чтобы не бедствовать. А второе событие тоже не из приятных – на Ставрополь налетела густая туча саранчи, принесшая много неприятностей для жителей края.
   Но эти происшествия показались мелочью перед тем, что вскорости надвинулось на весь Кавказский корпус, расположенный по небольшим пунктам Кавказских гор: Шамиль объединил вокруг себя и своих сподвижников большую часть восставших и ударил своей массой 28 августа 1843 года по селению Унцукуль, уничтожил небольшой отряд подполковника Веселицкого, вышедшего на защиту селения, взял через два дня и само селение, два орудия, и шестьдесят нижних чинов вынуждены были сдаться. «Известие это поразило нас как гром среди ясного неба, – писал в воспоминаниях Милютин. – Оно указало, что Шамиль, пользуясь нашим бездействием и раздроблением войск, успел утвердить свою власть над всеми племенами Чечни и нагорного Дагестана и теперь решился сам перейти в наступление. Таким образом, те опасения относительно тогдашней нашей системы действий, которые только что были в составленном мною проекте рапорта от имени командующего войсками, подтвердились фактически».
   Одно известие было печальнее другого… Генерал-майор Франц Клюки фон Клюгенау (1791–1851), командующий войсками в Северном Дагестане, собрав свой отряд, двинулся к Цатаныху, но, увидев огромное войско Шамиля, понял, что лучше отступить к Хунзаху и укрепить свой отряд. А в это время Шамиль захватил все мелкие укрепленные пункты, истребил всех их защитников, подчинил себе всю Аварию и Койсубу, получив все орудия, снаряды, все вооружение, хранившееся на складах.
   Генерал Александр Иванович Нейдгардт (1784–1845), командир Отдельного Кавказского корпуса и главноуправляющий Закавказским краем, направил генерала Гурко руководить всеми войсками Северного Дагестана, выручить генерала Клюки фон Клюгенау, державшего селение Хунзах. В это время пришел месячный у мусульман пост – ураз, все войско Шамиля разошлось по своим аулам. Генерал фон Клюгенау воспользовался этим временем и ушел из Хунзаха, оставив подполковника Диомида Васильевича Пасека (1808–1846) с четырьмя батальонами и орудиями на удержание селения Хунзах. Так что генерал Гурко, прибыв в Северный Дагестан, имел шесть батальонов и десять орудий. А вскоре ураз закончился, и войско Шамиля вновь собралось для атакующих действий. Разгромили малочисленный гарнизон Гергебиля, Гурко был слишком слаб что-либо сделать, он остался защищать селение Шура. Подполковник Пасек ушел из селения Хунзах и оказался в селении Зыраны, в глубоком ущелье Аварской Койсу. Вскоре 30 тысяч горцев под руководством Шамиля утвердили его господство над всем Дагестаном, в его блокаде остались отряды под командованием Гурко и Пасека.
   Много десятков лет, думал Милютин, получая эти печальные известия, мы воевали на Кавказе, добились определенных успехов, а за два месяца Шамиль вернул все, что с таким трудом было завоевано, истреблены русские отряды, потеряны орудия, оружие, военные запасы. Шамиль стал полным владыкой всего Восточного Кавказа. А главное, в местном населении утрачено «прежнее обаяние русского имени», не только потеряли военное превосходство, но и в нравственном смысле изменилось многое.
   27 ноября Норденстам и Милютин выехали из Ставрополя в станицу Екатериноградскую, в которую переместился генерал-адъютант Нейдгарт со своим штабом, чтобы быть ближе к военным действиям.
   Норденстаму приказали быть в Екатериноградской до приезда генерал-адъютанта, а потому он поторопил Милютина со сборами:
   – Да и чего собираться-то? Вы поедете в моем экипаже и с нашей прислугой, ничего не берите с собой, лишний груз обременителен, не берите даже чемодана. И прислуга у нас будет общая…
   Милютин так и сделал, не взял с собой даже предметов домашнего хозяйства. А когда приехали в станицу, генерал-адъютант уже прибыл, поместили их на разных квартирах, чему Милютин был очень рад, но он оказался совершенно без привычных вещей. Но в это же время прибыл из Петербурга подполковник Николай Иванович Вольф с поручением от военного министра Александра Ивановича Чернышева (1785–1857) к генералу Нейдгарту, и его тоже разместили в той же квартире, что и Милютина. И это спасло Милютина от бытовых неудобств: Вольф, привычный к путешествиям и командировкам, был запасливым человеком, очень ценившим свои привычные удобства, у него было все, что нужно было в диком краю, даже его слуга усердно прислуживал и Милютину.
   Но это не так угнетало Милютина, как первое расставание с любимой женой. Только начали съезжаться офицерские семьи в Ставрополь, в Дворянском собрании начались балы, раза два и жена принимала участие в этих балах в гостинице Наитаки, хоть на минутку забыв про однообразную домашнюю жизнь, она познакомилась с женами генерала Сергея Дмитриевича Безобразова (1809–1879), Норденстама, наказного атамана Кавказского линейного казачьего войска Степана Степановича Николаева (1789–1849), подружилась с женой председателя Ставропольской казенной палаты Де-Роберти и обаятельной баронессой Екатериной Александровной Торнау, муж которой барон Федор Федорович Торнау (1812–1882), племянник генерала Нейдгарта, много лет провел в турецком плену и очень интересно рассказывал об этом эпизоде в своей жизни своему приятелю Милютину и собравшимся знакомым. И вот все это в минуту налаженное рухнуло, Наталья Михайловна осталась одна в опустевшем для нее городе, на пустыре, к тому же она была беременна, вести свое хозяйство ей было крайне трудно… Невыразимо тяжела была эта разлука… И Милютин каждый день писал письма любимой, а она каждый день ему отвечала. Норденстам порой, увидев, что Милютин ежедневно отсылал письма в Ставрополь, удивлялся, что можно описывать здесь, в такой глуши, но это нисколько не смущало Милютина. Правда, дороги были плохие, приходилось курьерам добираться до Ставрополя на волах, иногда посылали казака. «Как для меня, так и для жены моей частые и длинные письма составляли единственное утешение в нашей разлуке», – вспоминал Милютин. Вечерами иной раз встречались с Вольфом, разговаривали, делились воспоминаниями о Петербурге. При всей холодности и сухости отношений Милютин все время чувствовал, что его мнения и советы полезны, дружественны и честны.
   – Хочу признаться вам, Николай Иванович, – сказал однажды Дмитрий Алексеевич, – что живу я здесь как узник, много работаю, выхожу из дома только по делам службы к Норденстаму, мало с кем вижусь, дороги грязные, не пролезешь, порой оставляешь калоши в грязи. А денег платят мало, еле хватает с женой на пропитание да на квартиру. Не скрою, что и наши отношения с Норденстамом чересчур невыгодны, а чаще всего и просто неприятны… Платят мало, отношения с начальством оставляют желать лучшего – зачем такая служба? Не лучше ли…
   – Нет, не лучше, Дмитрий Алексеевич… Искать другую службу, может быть, и стоит, но потерпите, видите, что происходит на Кавказе… Какой-то кошмар! Стоит вам заговорить об этом, как сразу подумают: струсил, испугался сложной и противоречивой обстановки на Кавказе… Подождите, потерпите, может, и здесь, на Кавказе, вам найдется удачное место…
   Наконец генерал Роберт Карлович Фрейтаг (1802–1851), собрав большой отряд, двинулся на выручку генерала Гурко и подполковника Пасека, 14 декабря подошел к Шуре и заставил Шамиля снять блокаду. Произошла битва, в ходе которой восставшие потерпели полное поражение. 17 декабря освободили от блокады и подполковника Пасека с его отрядом. 21 декабря было доставлено это радостное событие и в Екатериноград, все лица оживились, повеселели. Но что чувствовали те, которые оказались в западне, особенно генерал Гурко, случайно попавший в эту катастрофу? Ведь найдутся же виноватые в том, что произошло сейчас на Кавказе? Кто не увидел тех диких просчетов, на которых строилась Кавказская война? А пришел подполковник и сразу увидел огромные ошибки в принятой в настоящее время оборонительной системе военных действий, в составе штатного расписания управления Кавказской линией и Черноморией?
   Шамиль сейчас удалился в горы, прибрежная часть Дагестана снова доступна для Кавказской армии. Гурко вернулся к своим обязанностям. Но что может произойти завтра? Никто не знал…
   Перед Рождеством станица Екатеринодарская опустела… Молодой Нейдгарт, привезший известие о победе, уехал в Тифлис, барон Торнау остался в Ставрополе, Вольф тоже отправился в Тифлис.
   Рождество отметили официально, общие поздравления у корпусного начальника, потом обедня, парадный обед у генерала Нейдгарта. Но все повеселели, праздник Рождества всегда отмечали торжественно, а потом – победа, вырвали Гурко и подполковника Пасека из блокады, Гурко скоро вернется. А главное – закончилась работа в Екатеринодаре, пора домой – в Ставрополь, к жене Наталье Михайловне, целый месяц с ней не виделись… Новый год молодожены отметили вместе…
   В Ставрополе Дмитрий Алексеевич с радостью раскрывал письма родных, письма отца, брата Николая, письма сослуживцев… За несколько месяцев столько перемен, больших и малых, радостных, грустных, печальных. Отец мотался с дачи в Петровском парке, где он жил вместе с Владимиром, студентом юридического факультета Московского университета, в Москву, где лежал тяжелобольной младший Борис, ученик гимназии, навещал больного, а потом вновь погружался в служебную деятельность. Отец был членом Комиссии по строительству храма Христа Спасителя, приехавший в Москву Николай Первый ознакомился с работой и был очень доволен строительством храма, наградил членов Комиссии, князь Щербатов среди других весьма лестно отзывался о работе Алексея Милютина, отец получил 2 тысячи рублей серебром взамен ордена Святого Владимира 3-й степени. Но через месяц положение отца пошатнулось: на Комиссии обсуждали вопрос о предоставлении одному крупному подрядчику многомиллионной работы, отец возразил, считая, что этот подряд нанесет государству крупный ущерб. Члены Комиссии и председательствующий граф Строганов поддержали этот проект, после горячих прений отец подал письменный протест министру внутренних дел, взял отпуск и уехал в Петербург. Помощник попечителя Московского учебного округа Дмитрий Павлович Голохвастов (1795–1849) от имени членов Комиссии подал жалобу на Алексея Милютина за его «чрезмерную горячность и неуважительное отношение к присутствию Комиссии». Взаимные жалобы дошли до Николая Первого, который велел Комитету министров разобраться в этом сложном деле.
   Добрые, сердечные письма Дмитрий Алексеевич получал от брата, Николая Алексеевича, который благодарил за частые письма и выражал самые радостные чувства, что у Дмитрия все хорошо складывается, в них он находит «светлую сторону той же медали, от которой вижу только темную сторону». Дела просто изнурили Николая, проект Положения о городском управлении был готов, одобрен министром и отправлен в высшие инстанции.
   «Вокруг меня обыкновенные толки, вранье, глупости, суматоха, без цели и значения, – писал Николай Алексеевич брату 13 октября 1843 года. – У меня самого нескончаемые хлопоты, беспокойства, постоянное напряжение в голове и пустота на сердце… Всякий раз, узнавая из твоих писем, что ты счастлив и весел, я сам делаюсь счастлив и весел». В другом письме Николай Алексеевич, рассказывая о приезде отца и брата Владимира на каникулы в Петербург, высоко оценил характер и нравственные качества Владимира, «радуется, видя в нашем Володе юношу развитого умом и сердцем». «Хотя на стороне отца правда и закон, однако ж ему трудно оставаться на своем месте, чем бы ни кончилось официально дело», – писал Николай Алексеевич 10 января 1844 года. Тем более и высокие родственники, граф Павел Дмитриевич Киселев и Сергей Дмитриевич Киселев, понимая всю тщетность усилий Алексея Михайловича, ничего не могли сделать, тем более полагая, что он затеял дело не по силам и без достаточных оснований. Граф Павел Дмитриевич кое-что сделал для умиротворения сторон, но считает, что Милютин при своем добросовестном намерении избрал не тот ход: «Протестовать против зла должно, но более того – считаю излишним. По крайней мере, мне так кажется». Не та обстановка в обществе, где все подчиняется одной царской воле, а тут какой-то член Комиссии поднимает голос против всех членов и самого попечителя Московского учебного округа графа Строганова, думал Дмитрий Алексеевич, знакомясь с письмами своих родных. А письма лишь подтверждали и его собственные раздумья о своем времени, об обществе, о своем месте в этом мире.
   Комитет министров, не входя в обсуждение взаимных жалоб членов Комиссии, решил уволить действительного статского советника A.M. Милютина от должности без содержания. Отец был крайне огорчен и возмущен. Ведь он только что получил высокую награду в 2 тысячи рублей, князь Щербатов хорошо говорил о нем Николаю Первому, и такая несправедливость…
   Из этих писем Дмитрий Алексеевич узнал, что злая судьба не обделила своими «милостями» всю семью: в декабре 1843 года скончался Алексей Маркович Полторацкий, предводитель дворянства Тверской губернии, оставив свое состояние весьма расстроенным. Тетка Варвара Дмитриевна (Киселева) осталась с двумя дочерьми и тремя сыновьями, двух старших сыновей она определила в Пажеский корпус, а младшего – в Александровский малолетний корпус в Царском Селе. В Московской казенной палате была обнаружена кража на 400 тысяч медных рублей, похищенных казначеем, половина денег была найдена, а вторую половину пришлось выплачивать членам палаты, тем более председателю палаты Киселеву. Помог старший брат Павел Киселев, но и эта доля взыскания серьезно подорвала состояние дяди. И на этом не закончились деяния злой судьбы: у Николая Алексеевича в Хозяйственном департаменте министерства тоже открылась большая недостача денег, украденных казначеем, пала известная доля в 900 рублей и на брата, как начальника отделения для возмещения казенного ущерба. И как-то за этими немилостями казенной службы начали забывать о том, как Николай Алексеевич в Ревельском клубе, известный своей вспыльчивостью, поколотил одного из пьяных немцев, нагрубивших ему. В Ревеле подняли шум вокруг этой драки, но до Петербурга это не дошло.
   Эти письма иной раз Дмитрий Алексеевич читал и Наталье Михайловне, особенно те места из писем, где брат Николай сообщал ему, что иной раз бывал у его тещи…
   Новый год принес и новые заботы. Подходило время родов Натальи Михайловны, беспокойство нарастало, особенно волновался Дмитрий Алексеевич. Предстояла вторая длительная экспедиция против имама Шамиля, оставить жену без родственной помощи было рискованно, а потому Дмитрий Алексеевич написал своей теще письмо с просьбой приехать в Ставрополь к родам жены.
   – Вряд ли она сможет приехать, – робко возражала Наталья, – ведь у младшей моей сестры Доры – конфирмация, это целая эпоха в жизни девушки, таков обычай протестантской церкви, матушка вряд ли согласится…
   – Я и сам сомневаюсь, да разве только конфирмация… А посмотри, какая дальняя и трудная дорога, тем более зимой…
   К великой радости молодых, теща согласилась приехать в Ставрополь, и в конце февраля Дмитрий Алексеевич и Наталья Михайловна встретили отважную «старушку», как шутливо называл ее зять, которая пообещала пожить у них до августа.
   15 марта у Натальи Михайловны родилась дочь, которую назвали Елизаветой, в честь покойной матери Дмитрия Алексеевича. Владимир Осипович Гурко – крестный, а бабушка – крестная.
   Петербург наконец-то понял, что причины печального конца прошлого года в слабости кавказских войск, каждое селение не прикроешь сильным отрядом, а потому на подмогу войскам был направлен 5-й пехотный корпус под командованием генерала Александра Николаевича Лидерса (1790–1874), так что Кавказская армия насчитывала 68 батальонов, 14 донских казачьих полков, соответствующее число орудий и вооружения. Петербург потребовал восстановить господство в крае, добиться прочных результатов.
   Началась обычная после этого переписка, составление планов, расчетов, совещаний: Нейдгарт написал Гурко, чтобы он представил свои соображения, Гурко пригласил Норденстама и Милютина на совещание со своими предложениями и планами.
   – Необходимо сосредоточить большие силы на левом фланге и в Дагестане, – изложил свои предложения Милютин, – нужно действовать двумя большими отрядами, оттеснить Шамиля в горы и начинать устройство больших крепостей и хорошо укрепленных лагерей в Чечне, чтобы можно было круглый год находиться там сильным отрядам, готовым не только к обороне, но и к наступательным действиям. Надо войти в доверие к местному населению, а после этого устраивать казачьи поселения и кордонную линию по Сунже.
   – Вы, подполковник, хорошо, просто идеально изложили наши общие планы, теоретически, так сказать, – возразил Норденстам, – и разве вы не видите препятствий для посылки больших отрядов по этой местности и как мы будем обеспечивать их продовольствием, снарядами и вообще? Да, наконец, кто же будет в состоянии командовать такими большими силами?
   Гурко предложил Милютину письменно изложить свои предложения и через несколько дней отослал письмо генералу Нейдгардту, который тоже провел свое совещание, вспомнив, что генералы из его подчинения уже высказывали свои предложения, что мелкие укрепления не принесут никакой пользы и не повлияют на восставших чеченцев. Генерал Фрейтаг заявил, что крепости с сильным гарнизоном можно построить, но на это понадобится не меньше восемнадцати лет, а пока чеченцев не стоит вообще беспокоить, им скоро надоест сильная власть Шамиля, нашим бездействием можно утомить терпение чеченцев, они сами свергнут имама.
   Гурко не согласился на бездействие и в марте высказал свои предложения генералу Нейдгарту: возвести на Чеченской равнине только три укрепленных пункта, на реке Аргуне, около Маюртуна и у Гехи. Малые укрепления приносят чаще всего неудачи, тем более у горцев появились орудия, значит, нужно учитывать и это обстоятельство при строительстве укреплений. При составлении планов борьбы с горцами необходимо обратить внимание на левый фланг и Дагестан и пока не планировать действия русских войск на правом фланге, то есть за Кубанью.
   В конце марта генерал Нейдгарт получил из Петербурга высочайше одобренное разрешение собрать два сильных отряда: Чеченский под командованием генерала Гурко и Дагестанский под командованием генерала Лидерса. Оба отряда должны были восстановить господство России в Среднем Дагестане, в Аварии, вступить в Салатау, занять Чиркей, перевезти продовольствие для второго этапа экспедиции.
   Центром операции становилась станица Червленная, куда 20 апреля должен приехать генерал Нейдгарт и руководить всей кампанией.
   14 апреля 1844 года Милютин вновь расстался с женой, но беспокоился об этом гораздо меньше: с Натальей оставалась «старушка», внимательная, чуткая, бережно охранявшая Елизавету и Наталью Михайловну.
   Погода была хорошая, Милютин ехал в тарантасе с генералом Гурко, разговаривали об экспедиции, о Кавказской войне, о Шамиле, который с 1834 года стал имамом и возглавил восстание на Кавказе.
   За генеральским тарантасом следовали барон Торнау с женой, подполковник Муравьев (будущий граф Николай Николаевич Муравьев-Амурский (1809–1881), штабс-капитан Веревкин. В Георгиевске провели вечер у баронессы Торнау. А 16 апреля прибыли в станицу Червленная.
   Работы, как обычно, было много. В обед весь штаб, в том числе и два юнкера, собирались в калмыцкой кибитке, раскинутой во дворе дома, где разместился генерал Гурко, он был учтив и любезен, но все чаще возникали на его лице озабоченность и задумчивость. Оно и понятно: медленно подходили к месту сбора части отряда, еще медленнее поступало продовольствие и снаряжение. Вечером генерал Гурко выезжал верхом в сопровождении большой свиты, а Дмитрий Милютин шел на квартиру и занимался «письменной работой», «вел непрерывную переписку с женой», занимался служебными делами. «Писал ей ежедневно, хотя бы несколько строк, – вспоминал Милютин, – это вошло уже в привычку, и каждое от нее письмо ожидалось с живым нетерпением. Такая переписка не прерывалась во все продолжение экспедиции, даже во дни передвижения отряда». Писал Дмитрий Алексеевич отцу, братьям, своим друзьям, оставшимся в академии. Лишь изредка по вечерам предпринимал одиночные прогулки верхом по берегу Терека, любуясь красотой природы и размышляя о судьбах своих друзей, особенно профессора Николаевской академии Генерального штаба Федора Ивановича Горемыкина (1813–1850), не забывавшего его в своих письмах и рассказывавшего об академии и своей личной судьбе. Горемыкин жаловался на то, что завален работой, он не только был профессором тактики в Военной академии, но и составлял устав внутренней службы, а весь устав просматривал великий князь Михаил Павлович. Умом и своими способностями добился своего отличного служебного положения Федор Иванович, думал Дмитрий Алексеевич, но зачем он с таким упорством добивался руки очень молодой, красивой и богатой невесты? Отсюда хандра и жалобы на свою судьбу… Отец все откладывал, ссылаясь на молодость невесты, а потом получил удар по самолюбию и горькое разочарование, когда отказали вообще… Другое дело подполковник Александр Петрович Теслев, он женился на своей кузине, не рассчитывая долго оставаться на службе в столице, «в своей отчизне можно довольствоваться и малым», вспомнил Милютин одну из строчек письма Теслева.
   В первой половине мая в штабе шла усиленная работа. «Каждый день, – вспоминал Милютин, – уже с 7 часов утра, иногда и ранее я должен был метаться то к начальству, то в канцелярию; целый день проходил в суете и волнении». Милютин должен был изложить подробности исполнения этого сложного плана операции: Чеченскому отряду нужно было пройти Салатаускую землю, перейти в Северный Дагестан, перевезти запасы для Чеченского отряда, а потом для Дагестанского, который должен был вступить в Средний Дагестан, потом в Аварию. Нужно было сделать точный расчет перевозочных средств и времени, а когда Милютин все рассчитал, то получалось, что необходимо для всей операции еще сорок шесть дней. Генерал Лидере заявил, что Чеченский отряд сам должен обеспечить себя продовольствием на все время похода. Это вновь осложняло задачу: несколько складочных пунктов нужно охранять солдатами. А где их взять? А где взять огромное число вьюков? Узнав от Милютина обо всех сложностях экспедиции, Владимир Гурко выразил сомнение в продуманности экспедиции и написал записку генералу Нейдгарту со своими предложениями. Между генералами шло активное обсуждение предстоящей операции.
   26 мая переехали в станицу Щедринскую, Милютин по-прежнему поселился с бароном Торнау. Гурко был в это время мрачен, и Милютин перестал ходить за общий стол в кибитке генерала. «Мне жаль было, – вспоминал Милютин, – доброго Владимира Осиповича, который, по-видимому, сам чувствовал свое бессилие, находясь под влиянием двух бездарных педантов: с одной стороны, Нейдгарт стеснял его своим вмешательством во все подробности, мелочными требованиями и приказаниями; с другой – Норденстам, как ближайший исполнитель, искал во всем одни затруднения и препятствия».
   Милютин во время похода должен ежедневно составлять диспозиции к походу и расставлять войска на привалах и ночлегах. И здесь приходилось следовать педантическим указаниям генерала Нейдгарта. С приближением войска к месту назначения Милютин выезжал вперед и оглядывал всю местность и распределял, кому и куда явиться на привал или ночлег, где поставить дозорные посты. Порой приходилось часами не слезать с лошади, уставал, а однажды так утомился, что, подъезжая к своей палатке, упал в обморок, еле удержавшись на лошади.
   Наблюдательный Милютин обратил внимание, как суетливость и неустойчивость начальника корпуса серьезно влияла на уверенность солдат, – то торопит их по горной дороге, то дает отдых как раз тогда, когда солдаты меньше всего об этом беспокоятся, а то приходилось отдыхать на месте, вовсе не подходящем для дневки. Так что Милютин порой огорчался, что не послушались его предложений; но он предлагал, а командовал генерал. А иногда войска, завидев воинственных горцев, выстраивались для сражения, подтягивались застрявшие на горных тропах, пока подтянутся, выстроятся, наступает вечернее время, когда сражаться просто невозможно. А утром ни одного горца не видно, скрылись в своих ущельях.
   Так бесцветно двигался Чеченский отряд по горам и ущельям, Милютин выезжал с двумя ротами, чтобы выбрать место для лагеря, ставили палатки, при виде горцев палатки разбирали, готовясь к сражению, а горцы уходили в неизвестном направлении. Генерал Лидере не решился перейти на левый берег Аварской Койсу, имея значительные силы. А это меняло планы.
   Генерал Гурко, имея в обозе множество больных, написал записку генералу Нейдгарту, что выполнить задание он не в силах. И Нейдгарт почувствовал, что лучше отказаться от планов этой экспедиции, чтобы не нести ответственности за ее провал. В это время и Милютин почувствовал себя более свободным. Гурко стал помягче, доброжелательнее, даже Норденстам стал человечнее. Милютин сказал и Гурко, и Норденстаму о своем желании искать место в Петербурге, Кавказ выполнил свое предназначение. Однажды за обедом Гурко сказал:
   – Я собираюсь зимой в Петербург. Дмитрий Алексеевич, вы не хотите поехать вместе со мной?
   – Нет, ваше превосходительство, я надеюсь еще до зимы уехать отсюда и поискать своего места в столице.
   «В это время я начинал чувствовать себя не совсем здоровым, – вспоминал Милютин, – у меня делались головокружения, за которыми следовали головные боли и лихорадочное состояние; 17-го же числа я совсем слег в постель. Генерал Гурко навестил меня 19-го числа; я воспользовался случаем, чтобы просить увольнение из отряда, имея в виду последовавшую уже отмену предполагавшегося движения в горы. Не получив опять положительного ответа, я обратился к нему (21-го числа) с письменною просьбой и на другой день получил желанное разрешение, которым и не замедлил воспользоваться… Николай Иванович Вольф предложил мне доехать до Ставрополя в тарантасе, предоставленном в его распоряжение графом Стальбергом».


<< Назад   Вперёд>>