Глава LXXII. Переход до Манилы

15 мая. В течение всей ночи продолжалась деятельная заделка пробоин. С двух часов ночи «Олег» уменьшил ход до 12 узлов, с шести часов — до 10 узлов, все еще держа курс на SW 45° — 50°. Забрезжил рассвет. Не сомкнув глаз ни на минуту, я вышел наверх. Солнце еще не взошло. Стояла прекрасная погода. Волнение за ночь стихло. Горизонт совершенно очистился.

Кроме «Олега» и «Жемчуга», других судов — ни наших, ни неприятельских, не было видно. С «Олега» что-то деятельно передавали по семафору. На шканцах, выстроившись во фронт, команда пела утреннюю молитву «Христос Воскресе». Эти бледные, землистого цвета лица, бесстрастное выражение глаз, повязки, пропитанные запекшейся кровью, надолго останутся у меня в памяти. Кругом виднелись следы ужасного разрушения. Все было смято, разворочено; торчали исковерканные стальные листы, валялись обломки, зияли дыры пробоин (про которые можно было сказать, что они ничуть не напоминали наши гулльские). Деревянная палуба была точно изрыта, барказы обращены в щепы; всюду виднелись следы мелких осколков; коечные траверзы были сбиты, пропороты, но роль свою сыграли блестяще и спасли жизнь массе людей.

Мне некогда было заниматься рассматриванием повреждений; я спустился на центральный перевязочный пункт и, проходя через правый пункт, только покачал головой, глядя на его жалкий вид. Не уйди мы вовремя, ни одна душа не осталась бы в живых. Приказав санитарному отряду готовиться к перевязкам, я начал обход раненых. Их уже поили горячим чаем. Как оказалось, «Олег» спрашивал о потерях в личном составе, о характере повреждений, количестве оставшегося угля. Положение отряда было таково: на «Авроре» убито 10 человек (в том числе командир), раненых 89; из них шестеро смертельно, 18 тяжело (три офицера ранено тяжело, пять — легко). На «Олеге» было убитых 11, раненых 40; из них двое смертельно, восемь тяжело (два офицера легко ранено). На «Жемчуге» убито девять (в том числе один офицер), ранено 34; из них один офицер и два нижних чина смертельно, семь тяжело (два офицера ранены легко).

Относительно угля получились следующие сведения: на «Олеге» и на «Жемчуге» осталось его на переход в 1300 миль при экономическом ходе, на «Авроре» несколько больше, но при этом нужно было принять во внимание, что благодаря громадным пробоинам, зиявшим в трубах, расход угля чрезвычайно увеличился против нормы.

Самые большие повреждения по корпусу судна были на флагманском корабле «Олег». Много крупных пробоин, затоплено несколько отделений.86 Вследствие какого-то повреждения в цилиндре, а также оттого, что временную заделку пробоин срывало волной, «Олег» уже не мог дать своего прежнего хода. Зато наш крейсер, не защищенный, как «Олег», барбетами и казематными броневыми башнями, понес гораздо большие потери людьми и орудиями.87 Из числа пострадавших на «Авроре» 99 человек — 57 приходилось на комендоров и орудийную прислугу.

По приведении в известность потерь, повреждений и количества угля, адмирал запросил мнения командиров о том, куда идти. Для большинства аврорцев продолжение курса SW и утром явилось новостью. Опросив офицеров, Небольсин передал по семафору мнение «Авроры» о том, что надо в ближайшую же ночь попытаться форсированным ходом проскочить Цусимский пролив; пока же просил позволения прекратить пары в лишних котлах, чтобы сберечь силы машинной и кочегарной команд. Что заявили командиры остальных двух судов, не знаю.88 Отряд пока продолжал двигаться прежним курсом, самым малым ходом, стараясь на тихой воде, пока не засвежело, заделать пробоины. Сигнальщики внимательно следили за горизонтом: ожидалось появление наших броненосцев, которых мы видели отступающими на юг. Сидя в кресле на шканцах, командир отдавал приказания. В исполнение обязанностей старшего офицера вступил лейтенант Прохоров.

Пока все это происходило наверху, я занялся своим делом. Работы предстояло много. Прежде всего, надо было разместить раненых поудобнее, выбрать места более прохладные и светлые, переменить тюфяки, залитые кровью, вымыть раненых, переодеть в чистое белье, организовать постоянный уход и наблюдение за ними. Для этого было отряжено 15 человек санитарного отряда; им было поручено измерять температуру два раза в день, поить, кормить раненых. Помогали и свободные от службы товарищи. Наскоро были сооружены временные деревянные нары в батарейной палубе. Для раненых имелись постоянно под рукой горячий чай, кофе, холодное питье. Лазаретные и кают-компанейские запасы клюквенного и лимонного экстрактов, коньяку, рому, красного вина, консервированного молока щедро расходовались. Более тяжелым пришлось назначить легкую диету: бульон, молоко, кисель, яйца. Всюду шла деятельная очистка от кровяных пятен. Окровавленные вещи выбрасывались прямо за борт, [но] все-таки уже в конце суток трупный запах стал давать себя почувствовать. Раненые вели себя поразительно терпеливо. Повязки держались хорошо, некоторые промокли. Во время обхода я заглянул в каюту Лосева, поглядел на Евгения Романовича, лицо которого приняло уже строгое, спокойное выражение. Составив список раненых и назначив, кого брать первыми, я приступил к перевязкам. Началась наша настоящая медицинская работа.

Сейчас же я встретился с вопросом, к чему надо прежде всего приступить. Если мы будем прорываться ночью, то не стоило предпринимать каких-нибудь больших операций и удалять глубоко лежавшие осколки, а просто сменить повязки, перевязав кровоточившие сосуды. Если же мы намерены идти на юг, то ранами можно заняться основательнее, как в мирное время. Я посылал несколько раз узнавать, в чем дело, выходил сам, и так и не мог добиться толку. Никто не знал, что предпримет дальше адмирал.

Часов около десяти утра на центральный перевязочный пункт стали доноситься отдаленные выстрелы. Очевидно, с севера догонял нас с боем наш броненосный отряд. Это для всех настолько не было неожиданностью, что мы отнеслись к этому совершенно апатично, продолжали работу, как ни в чем не бывало, разве только с еще более серьезными лицами. На этот раз мы даже и не старались узнать, в чем дело. Через полчаса кто-то, однако, принес известие, что наверху к пробоинам в трубах стараются приделать железные листы. Они-то своим хлопаньем и производили полное впечатление глухой отдаленной пальбы.

Общий характер ранений состоял в рваных ранах самой неправильной формы, различной величины, с краями, большей частью ушибленными и обожженными. Гораздо сильнее раны были обожжены внутри. Обрывки тканей одежды приходилось вытаскивать черными, обгоревшими, мышцы крошились на отдельные волокна. Впрочем, ожоги ран имели и свою хорошую сторону — загрязненные раны обеззараживались до некоторой степени, кровотечение из мелких сосудов останавливалось благодаря прижиганию. Ранения были нанесены осколками снарядов или борта и увлекаемыми по дороге различными металлическими частями судна: кусками чугуна, стали, меди. Немногие были ранены осколками деревянной палубы или иллюминаторного стекла. Разрушения в теле были варварские; осколки, ведь, не походили на гладкие пули, делали большие карманы, громадные, сильно развороченные выходные отверстия. Было много открытых осколочных переломов черепа и других костей. После очистки раны, удаления обрывков одежды, горелых частей, перевязки кровоточивших сосудов отыскивались костные и металлические осколки. Материал употреблялся стерилизованный. Несколько человек, смертельно раненных, производили тяжелое впечатление. Сквозная рана таза у матроса Колобова, кончавшаяся огромным развороченным отверстием у крестца, требовала не одной, а двух перевязок в день. У Ляшенко было огнестрельное повреждение позвоночного столба, паралич конечностей; у Морозова — две крошечные ранки в области живота, которые в дальнейшем должны были неминуемо вызвать воспаление брюшины.

Штаб-барабанщик Ледяев из десяти ран имел две в голову с переломом черепа. Во время перевязки он стонал:

— За что, за что? Что я им сделал? Я, ведь, не стрелял.

Кто-то из его раненных товарищей заметил:

— А зачем барабанил? Сам поднял артиллерийскую тревогу, а теперь жалуешься.

Бедный Ледяев должен был согласиться с этим. Впоследствии у него развились явления острого психоза: днем и ночью ему грезилась грозная картина боя, перевертывавшиеся броненосцы, адмиралы Макаров и Рожественский; он вскакивал, начинал метаться, буйствовать, потом стихал, пел «Христос Воскресе»; его пришлось держать в горячечной рубахе.

Я не стану вдаваться в подробности других ранений, представлявших специальный интерес, упомяну лишь о двух тяжелых ранах голени у мичмана Яковлева, малейшее неблагоприятное течение которых угрожало вызвать ампутацию. Тяжело был ранен в бок князь Путятин. К чести аврорцев я должен прибавить, что многие считали свои иногда даже тяжелые ранения пустяками и, видя массу работы на перевязочном пункте, не хотели идти на перевязку. «И так, мол, пройдет!» Таких пришлось на другой день высвистывать отдельной дудкой с вахты.

В полдень штурмана, определившись по солнцу, получили широту 32° 12' N, долготу 127° 14' О.

Обед у команды был примитивный: те же холодные малышевские консервы. Котел и топка в камбузе были разбиты снарядом. После обеда отдыхать никому так и не пришлось. Слишком много работы всем предстояло, да и отдыхать было негде — все было заполнено ранеными, а в других свободных помещениях с борта на борт переливалась вода. В час дня крейсера застопорили машины.

Адмирал, ввиду смерти командира «Авроры» и ранения ее старшего офицера, перенес свой флаг на наш крейсер и перебрался со своим штабом (флагманский штурман капитан 2 ранга С. Р. Де-Ливрон, флаг-офицеры Д. В. Ден и А. С. Зарин). Так как фор-стеньга у нас была сбита, то контр-адмиральский флаг пришлось поднять на грот-стеньге. На гафеле все еще развивался боевой флаг, весь издырявленный, в лохмотьях. Адмирал, представительный, высокий, с длинной седой бородой старик, был, видимо, сильно потрясен исходом боя.

Мы узнали о крупных повреждениях корпуса «Олега», который являлся небезопасным для плавания: большинство пробоин находилось у самой воды, у ватерлинии. Временные починки могли быть сбиты первой же сильной волной.

Идти обратно Корейским проливом с сильно поврежденными судами (на «Олеге» в рубашку правого цилиндра высокого давления просочился рабочий пар, и он уже не мог дать своего прежнего хода), с ограниченным количеством угля, расход которого на «Олеге» за день боя дошел до 350 тонн, и рисковать встречей с многочисленным и совершенно не пострадавшим неприятельским флотом адмирал находил невозможным. Для прохода во Владивосток кружным путем — вокруг Японии, через Лаперузов пролив — не хватало угля. Поэтому адмирал пока решил идти в Шанхай, чтобы попытаться принять там с наших транспортов за 24-часовой срок уголь и, заделав на тихой воде своими средствами получше пробоины и забрав с собою угольщиков, попытаться далее пройти во Владивосток Лаперузовым проливом или возвращаться в Россию.

Пока же отряд наш стоял, не давая ходу. Адмирал рассчитывал, что к нам должны приблизиться уцелевшие броненосные суда эскадры, отступившие на юг. Каких-либо инструкций насчет возможного разлучения с эскадрой после боя у адмирала не имелось. Впрочем, в секретном письме Рожественского к адмиралу говорилось, что в Сайгоне и Шанхае оставляются угольщики на случай поражения эскадры и отступления ее на юг.

В два часа на горизонте показался дымок. Ближе, ближе. Сигнальщик разглядел большой коммерческий пароход; думали — «Иртыш». Он оказался англичанином, прошел близко от нас. Мы в это время стояли, чинились.

В три часа дня «Аврора» хоронила девять человек убитых нижних чинов и двоих, умерших от ран: Вернера и Нетеса. Все 11 человек были бравые молодцы, все на подбор. Я улучил минуту и выскочил наверх на ют, где проходило отпевание. Толпилась команда, впереди стояли адмирал и офицеры. У наших ног на палубе, покрытые брезентом, под сенью простреленного во многих местах, висевшего клочьями Андреевского флага, лежали тела умерших, зашитые наглухо в парусиновые койки, с двумя чугунными балластинами, прикрепленными к ногам. Отец Георгий, совершенно лишившийся голоса, едва слышно произнес обряд отпевания, и матросы стали опускать по доске в море безмолвные серые фигуры, одну за другой. Море, такое неприветливое накануне, сегодня, пригретое солнышком, заштилело и ласково жалось к бокам крейсера. После бросания слышался короткий всплеск, и тело быстро шло ко дну.

Печальный обряд кончился. Забурлили винты, взбивая изумрудную воду в белую пену, и отряд двинулся далее.

Тело командира, положенное на носилки, покоилось на правых шканцах на командирском вельботе. Офицеры решили употребить все усилия, чтобы довести его до первого порта. Плотники и машинисты торопились изготовить цинковый и деревянный гробы, которые были затем герметически закрыты и помещены на юте с правой стороны.

Весь остальной день шли малым ходом, 8 узлов, курсом на SW 48°, чтобы подойти к Шанхаю с юга. В семь часов вечера изменили курс на румб вправо и всю ночь продолжали идти тем же малым ходом. Адмирал все еще надеялся, что у Шанхая мы соединимся с разбитой эскадрой, хотя, с другой стороны, по примеру прежних случаев, можно было ожидать, что у Шанхая мы застанем японские быстроходные крейсера, те самые пять, что преследовали нас ночью. Офицеры и команда глухо роптали на то, что отряд продолжает идти на юг, хотя никому и в голову не приходило ослушаться своего адмирала; слышались лишь сожаления о том, что ночью мы «нечаянно» не отбились от «Олега». О спасении своей драгоценной жизни, давно потерявшей для нас прежнюю цену, никто и не думал. Смертельно утомленные и нравственными, и физическими страданиями предыдущего дня, мы теперь ко всему относились апатично. Не все ли нам теперь равно... после гибели флота и всех надежд!

Если бы мы были в силах стряхнуть с себя это отупение, то поняли бы, что, нет, не все равно, не все еще погибло, и после такого позорного разгрома у нас есть еще доблестный выход — умереть. Правда, это самое мы пытались сделать вчера, но кто нам мешает повторить попытку сегодня, завтра?

16 мая. На рассвете в тылу показался дымок. Застопорили машины, и в 9 ч 30 мин утра нас нагнал буксир «Свирь», на котором оказались командир, старший офицер и 75 человек команды, спасенные с «Урала». Ничего другого, кроме того, что мы сами знали, «Свирь», конечно, сообщить нам не могла. Крейсера, приблизившись друг к другу и держась на расстоянии голоса, долгое время вели переговоры в рупор.

Адмирал сильно колебался и намеревался оставить «Олег» и «Жемчуг» в Шанхае, а самому на «Авроре», взяв уголь в Шанхае, пробиваться кружным путем. Но выяснилось, что благодаря своей осадке «Аврора» должна ждать у Шанхая прилива, вследствие чего не успела бы использовать короткий 24-часовой срок для погрузки всего запаса угля, необходимого для обхода Японии кружным путем.

После долгого колебания, подсчитывания судовыми механиками всего количества оставшегося угля адмирал изменил решение заходить в Шанхай, в котором он боялся подвергнуться немедленному разоружению, приказал «Свири» продолжать свой путь и, по прибытии в Шанхай, сейчас же дать шифрованную телеграмму о высылке из Сайгона в Манилу нашего транспорта с углем. Сам же решил на «Авроре» двинуться в этот американский порт, надеясь, что американцы будут гостеприимнее: дадут достаточный срок для исправления повреждений, как это было предложено в Сан-Франциско «Лене», а затем позволят выйти в море.89

Уступая настойчивым просьбам командиров «Олега» и «Жемчуга» не дробить отряд, после заявления их о том, что до Манилы угля хватит, хотя и в обрез, адмирал взял эти суда с собою. Для «Олега», поврежденного более других, этот путь являлся весьма рискованным, и «Аврора» должна была конвоировать его. За этот переход личному составу «Олега» пришлось пережить немало неприятных минут.

В 10 ч 30 мин «Свирь» была отпущена, а крейсерский отряд дал свой экономический ход 11 узлов и лег [курсом] на пролив Меако-Сима. С полудня стало свежеть от SO, а к ночи ветер достиг силы 5 баллов.

Все эти дни медицинский персонал работал почти без отдыха и перевязки заканчивал лишь в двенадцатом часу ночи. Командир слег. Так оно и должно было случиться. Уже несколько раз я обращался к нему с самой настоятельной просьбой не ходить, не тревожить своих ран, а лежать спокойно в каюте и оттуда отдавать приказания. Даже ходил нарочно к адмиралу, жаловался — нет, Небольсин бравировал двое суток подряд, пока не расхворался.

Уже двое суток у меня не перестает идти кровь носом, работаю с тампонами. Переодеваясь, впервые увидал у себя на груди и на колене хорошие кровоподтеки в местах ушибов при падении — памятка о Цусиме. По ночам не могу заснуть, кашель разрывает грудь, нервы страшно напряжены. Жизнь кажется такой скучной.

17 мая. Благодаря свежей погоде эта ночь была особенно тяжела для «Олега», которому все время приходилось работать у пробоин: заделки то и дело выбивались волной. Медицинское дело наладилось недурно. Два раза в день обход, проверка назначений, с которыми быстро справлялись мои энергичные и толковые помощники, фельдшера Уллас и Михайлов. С утра до позднего вечера, нередко до 12 часов ночи, с небольшими промежутками для еды, шли перевязки. Сегодня и вчера благодаря качке выдались трудные деньки, и стонов раздавалось гораздо больше, чем прежде. Все манипуляции с ранеными, как то: переноска их, снимание, наложение повязок, зондирование, заведение тампонов стали особенно болезненными.

Атмосфера, в которой пришлось работать последние два дня, была прямо невозможна. Начать с того, что где-то неподалеку происходила перегрузка угля и, несмотря на принятые предосторожности, весь пункт заносился мелкой угольной пылью. А так как полупортики и иллюминаторы из-за волны пришлось наглухо задраить, то воздух в этом помещении, пропитанном к тому же запахом карболки, йодоформа, стал чрезвычайно удушлив. В довершение бед, несмотря на массу белья, подушек, коек и других вещей, выброшенных за борт, несмотря на генеральную приборку, во всех помещениях с каждым днем все больше и больше усиливалось трупное зловоние, и теперь при задраенных иллюминаторах стало прямо невыносимым. «С души прет», — как выражаются матросы. Оказалось, что кровь затекла под линолеум палуб и там разлагалась.

Снова началась энергичная чистка. Линолеум всюду был ободран, выброшен за борт; палуба, борта, рундуки вымыты горячей водой с мылом, сулемой, содой. По возможности я старался входить во все мелочи по уходу за ранеными, но, главным образом, был занят перевязками и операциями, на которые не хватало 24 часов в сутки. На помощь мне пришли гг. офицеры, учредившие между собой суточные дежурства. Отец Георгий, можно сказать, весь погрузился в медицину; от раненых не уходил ни на шаг и к концу перехода был неузнаваем: так осунулся.

В ночь на 18 [мая] умер от ран бедный Колобов. Мучился он ужасно. Перевязки его были и для него, и для меня пыткой. На последней вечерней перевязке он, несмотря на жестокие страдания, нашел в себе силы улыбнуться на какую-то мою шутку такой славной, кроткой улыбкой, которая до сих пор еще у меня в памяти. Его похоронили в море, так же как и его предшественников.

18 мая. Уже началось беспокойство об угле. Суточный расход его на трех крейсерах из-за разбитых дымовых труб увеличился чрезвычайно; явилась опасность, что «Олег» и «Жемчуг» и до Манилы не дойдут. Поэтому решено придержаться к северо-восточной оконечности острова Лусон; в случае нехватки угля можно зайти в одну из его бухт на северном берегу. Штурмана роются в лоциях, отыскивая подходящие бухты. Идем прежним 11-узловым ходом.

Этой ночью прошли пролив между островами Мио-Киу и Лиу-Киу, словом, идем совершенно тем же самым путем, что с эскадрой Рожественского. Думали ли мы, проходя здесь всего несколько дней тому назад, о том, что будем скоро этими же самыми местами возвращаться назад в таком жалком виде.

Сегодня хорошо: заштилело, не качает, В открытые полупортики, иллюминаторы врывается свежий, здоровый воздух. Мы снова в тропиках. Морозову, у которого я со дня на день ожидал воспаления брюшины, совсем лучше; сегодня, ведь, уже пятый день. Дай Бог, чтобы я ошибся в своем предсказании.

В кают-компании за столом все одни и те же бесцельные споры и дебаты по поводу того, прав или виноват был Рожественский, избрав кратчайший путь, правильно ли поступила «Аврора», следуя в кильватер своему адмиралу, или же ей следовало ослушаться, проявить какую-нибудь собственную инициативу, и с какого собственно момента следовало бы ей это сделать; одним словом, запоздалые споры о том, если бы да кабы.

Впрочем, все сходятся на том, что с поврежденным «Олегом» вместе прорваться бы не удалось, но что аврорцы сумели бы погибнуть не хуже других. «Иная нам досталась доля»... Дравшиеся в течение дня, как дай Бог всякому, удачно избегнувшие ночью по окончании боя стольких атак, мечтавшие лишь о том, чтобы в бою, как на всех авральных работах взять первый приз или пойти ко дну с гордо поднятыми флагами под звуки судового оркестра... вместо этого мы отступаем, отступаем за неимением своего в чужой порт, где, весьма возможно, нам грозит «нейтрализация»*38. Но разве кто-нибудь из нас боится, дрогнул перед лицом смерти? Разве мы охвачены паникой? Бежим стремглав, очертя голову, с одним только желанием спастись, спастись? Ничего подобного нет и в помине.

За эти дни я совсем отстал от кают-компанейской жизни, двигаюсь, как во сне, и живу только интересами этих несчастных Морозовых, Ледяевых и др. Адмирал занял командирское помещение, а его штаб — мою двойную светлую и просторную каюту. Вестовой наскоро свалил мои вещи в маленькую ординарную каютку, и я с трудом разбираюсь в своих записях, историях болезни, температурных листках — повернуться негде. Бедный попка заброшен, пищит целый день.

19 мая. Обогнув северо-западный мыс Лусона, легли [на курс] вдоль западных его берегов. У «Олега» всего-навсего 150 тонн! Не дойдет! Адмирал решил зайти в лежащий по пути до Манилы американский порт Суал, рассчитывая, на основании указаний лоций, найти там уголь, кое-какие запасы и госпиталь, в который можно было бы сдать наиболее тяжелых раненых. В пять часов пополудни встретили немецкий пароход, который поднял сигнал: «Встретил «Днепр» в широте 19°N и долготе 120°О». Поблагодарили его сигналом.

У Морозова началось воспаление брюшины. Он старообрядец и отказывается причаститься у нашего священника. В производстве ампутаций или вылущений у раненых не было никакой необходимости. Все случаи [лечения] открытых переломов (за исключением одного косого перелома бедра) удалось провести консервативным путем. Веселому дальномерщику Михайлову пришлось удалить часть кости.

Осколков, давивших на нервы, сосуды, вызывавших отеки, сильные боли, за время перехода мне удалось отыскать и удалить 78 штук. Первые дни это не представляло особых затруднений, но дней через пять, когда раны воспалились, каналы их припухли и закрылись, конечности стали сильно отечны; отыскивание осколков сделалось чрезвычайно затруднительным. Тогда я попросил старшего минного офицера лейтенанта Старка установить мне на перевязочном пункте рентгеновский аппарат, имевшийся на судне. К хлороформированию больных, при такой массе раненых и за неимением младшего врача, я не прибегал. И без того ни одна минута не терялась нами даром. Ни один человек санитарного отряда не оставался без дела. Общая сумма повязок всем раненым составила внушительную цифру 202, а повязок, которые приходилось менять ежедневно, 100–120. Многие раненые перевязывались через день, а тяжелые и серьезные случаи ежедневно. Поэтому 15, 17 и следующие нечетные дни явились для медицинского персонала самыми тяжелыми. Быть может, частыми перевязками я и создавал себе и своим помощникам излишнюю работу, но у меня уже был кое-какой опыт первого плавания на броненосце «Сисой Великий» в этих самых водах. Мы ведь уже снова попали в тропический пояс, где приходилось считаться с неблагоприятным действием жары и сырости на процесс заживления ран. К тому же не надо забывать, что так называемый центральный перевязочный пункт ни малейшим образом не напоминал операционного зала. Это тем более было досадно, что внизу в следующей палубе (в корме) имелась специальная операционная, чистая, с прекрасным электрическим освещением, вполне оборудованная. Работать же в ней из-за жары было немыслимо. Последний раз в ней оперировали священника, раненного в Гулле.

Осторожность не помешала, и я не имел ни гангрены, ни рожи, ни флегмозного воспаления. Большая часть ран протекала без лихорадки. Зловоние в глубоких сильно загрязненных ранах прекратилось после того, как удалось, наконец, отыскать и удалить последние клочья одежды. Все время я употреблял только стерилизованный материал, сохранявшийся в специальных металлических, герметически закрывающихся цилиндрах. Перевязки, затягивавшиеся до позднего вечера, нередко до 11 часов, сильно утомили медицинский персонал, и старший фельдшер, всегда энергичный и расторопный, под конец стал с повязкой в руке заглядываться в одну точку. А между тем нам прибавилась еще новая работа — рентгеноскопирование.

Сегодня состоялись похороны двоих, умерших этой ночью от ран, — Морозова и Ляшенко.

В шесть часов вечера втянулись в прекрасно защищенную высокими горами бухту — Суал.90 Спустили на воду наскоро починенный паровой катер, на котором должен был съехать на берег мичман М. Л. Бертенсон для отправки телеграмм и переговоров с местными властями; издырявленный осколками катер чуть не затонул, и Бертенсон отправился на вельботе, тоже достаточно дырявом. С «Олега» и «Жемчуга» прибыли к адмиралу командиры Л. Ф. Добротворский и П. П. Левицкий; у обоих измученные, осунувшиеся лица. Наступила ночь. Надвинулись грозовые тучи, со всех сторон засверкали молнии, раскаты грома отдавались громким эхом в горах.

Наконец Бертенсон вернулся: ничего здесь нет, ни угля, ни телеграфа; местечко совсем заброшено американцами. Потеряв понапрасну столько драгоценного угля, стоя на одном месте под парами, мы, скрепя сердце, должны были покинуть уютную бухту и снова вытянулись в море, которое уже глухо шумело и волновалось от налетавших бурных порывов ветра. Внезапно налетевший ночью шквал скрыл «Олега» из наших глаз. Прояснило, а «Олега» нет как нет. Мы встревожились. После оказалось, что у него потекли холодильники, и вместо 11 узлов он мог дать только семь.

21 мая. Идея применить аппарат Рентгена оказалась весьма удачной и своевременной. Судовой беспроволочный телеграф помещался на крейсере «Аврора» под защитой брони в машинном отделении (перенесенный туда заблаговременно). Конечно, было немыслимо спускать туда на носилках раненых для исследования, поэтому все необходимые принадлежности пришлось поднять в центральный перевязочный пункт и установить неподалеку от операционного стола. Установка была делом нелегким и потребовала перенесения всей передающей станции системы Слаби-Арко. Зато успех превзошел ожидания и вполне вознаградил труды старшего минного офицера лейтенанта Старка.

Перед уходом из Николаевского морского госпиталя в Кронштадте были взяты две круксовые трубки, экран, штатив. Эти немногие принадлежности рентгеновского аппарата оказали нам услугу, поистине неоценимую. Я улыбался, вспоминая голоса скептиков, уверявших, что применение рентгена на военном судне невозможно. Хрупкие трубки, дескать, разобьются при первом же сотрясении от выстрелов, и что вообще для лазарета это излишняя «роскошь». Раненые исследовались в различных позициях, стоя, сидя или лежа на операционном столе, без снимания повязок и одежды. Большую услугу оказали мне йодоформенные тампоны, заведенные в раны: они не просвечивали, были видны темным пятном и давали возможность превосходно ориентироваться по поводу соотношения раны, осколков, направления канала. Результаты были блестящи. Открыто было масса осколков, переломы — там, где их вовсе не ожидали. Мне это страшно облегчило работу, а раненых избавило от лишних страданий — мучительного отыскивания осколков зондом.

Не имея ни фотографических пластинок, ни досуга, чтобы заниматься фотографированием и проявлением снимков, я, отыскав металлический или костный осколок, перелом, наскоро набрасывал схему от руки, прекращая на это время действие аппарата, потом снова пускал его в ход и проверял верность рисунка. Между прочим, этот опыт широкого применения аппарата Рентгена на военном корабле после боя явился первым. Исследовано было более 40 раненых. За все время я наблюдал только один случай обморока, и это было во время исследования Рентгеном. Дальномерщик Михайлов, самый веселый больной, тяжело раненный, имевший десять ран, открытый оскольчатый перелом костей левого предплечья, во время самых мучительных перевязок вечно шутивший над собой и смешивший до упаду других, вдруг не выдержал. Стальные нервы его, наконец, дрогнули под влиянием этой темноты, таинственности, странного мерцающего зеленого света и вида костей собственного скелета на экране. Вот уж никак не ожидал я этого от Михайлова. Где-то он теперь? Так ли шутит и балагурит по-прежнему, или бедному калеке теперь уже не до шуток?

* * *

Сегодня «Аврора» готовится хоронить своего командира, тело которого, вследствие наступления тропической жары, сохранить не удалось. В 11 часов высвистали всех наверх. Крейсер замедлил ход. После краткой литии тяжелый деревянный ящик-гроб был поднят на лебедке и с правой стороны шканцев опущен в воды Южно-Китайского моря в 15° северной широты и 119° 15' восточной долготы. Были отданы последние воинские почести — семь выстрелов. Покойный командир отдал морю 40 лет своей жизни, но это не превратило его в грубого морского волка, а оставило тем же корректным, изящным джентльменом в полном смысле этого слова, под наружным вежливым мягким обхождением которого скрывалась железная сила воли. Он всегда считался лихим командиром, и я его помню еще на парусном крейсере «Воин» там, где их вовсе не ожидали. Мне это страшно облегчило работу, а раненых избавило от лишних страданий

Не имея ни фотографических пластинок, ни досуга, чтобы заниматься фотографированием и проявлением снимков, я, отыскав металлический или костный осколок, перелом, наскоро набрасывал схему от руки, прекращая на это время действие аппарата, потом снова пускал его в ход и проверял верность рисунка. Между прочим, этот опыт широкого применения аппарата Рентгена на военном корабле после боя явился первым. Исследовано было более 40 раненых. За все время я наблюдал только один случай обморока, и это было во время исследования Рентгеном. Дальномерщик Михайлов, самый веселый больной, тяжело раненный, имевший десять ран, открытый оскольчатый перелом костей левого предплечья, во время самых мучительных перевязок вечно шутивший над собой и смешивший до упаду других, вдруг не выдержал. Стальные нервы его, наконец, дрогнули под влиянием этой темноты, таинственности, странного мерцающего зеленого света и вида костей собственного скелета на экране. Вот уж никак не ожидал я этого от Михайлова. Где-то он теперь? Так ли шутит и балагурит по-прежнему, или бедному калеке теперь уже не до шуток?

* * *

Сегодня «*39 в кадетском отряде, когда он всегда так лихо полным ходом вплотную резал корму адмиралу. Он очень любил природу, прекрасно знал естественные науки, море любил, как немногие, учил молодежь понимать его красоту и любовался закатом, как истый художник.

Командир вел подробный дневник, многие страницы которого мне были известны. С обычным юмором, насмешливо, но безобидно он талантливым пером описывал разные стороны нашего необычайного путешествия. Евгений Романович относился к числу тех лиц, которые совершенно не обольщались никакими иллюзиями насчет исхода нашего предприятия, и на войну шел лишь для того, чтобы исполнить свой долг. В Корейском проливе после длинного пройденного пути всего каких-нибудь 600 миль отделяли его от Владивостока, где на одном из боевых крейсеров находился бравый молодой лейтенант, его сын, которого он так жаждал увидеть.91 Но не суждено им было свидеться. Он умер славной, завидной для каждого моряка смертью и погребен в море, которое так любил. Аврорцы не забудут своего командира.

Собравшись в кают-компании, мы делились воспоминаниями о Евгении Романовиче, как вдруг сверху принесли известие, что по беспроволочному телеграфу переговариваются неизвестно чьи военные суда. Кто бы это мог быть? Скоро по палубам загремела боевая тревога. Я выскочил на верхний мостик. Мы в это время проходили траверз мыса Сан-Фернандо92, милях в семи от него. Впереди и мористее нас открылось пять дымов военспокойствие. «Аврора» тем же ходом продолжала идти вперед на сближение с неприятелем, готовясь принять окончательный решающий бой. Неприятельские суда тоже, видимо, держали курс на нас, сближались. Орудия уже были наведены; каждую минуту ожидался сигнал «Открыть огонь»...

Вместо этого раздался отбой. Это оказалась американская эскадра из двух броненосцев и трех крейсеров: «Орегон», «Висконсин», «Цинциннати», «Рэлей» и «Огайо» — под флагом контр-адмирала Трэна. Пожалуй, нас это разочаровало. По воодушевленным, полным решимости лицам наших славных аврорцев без слов можно было судить, что дешево жизнь свою они врагу не отдадут, что все в одинаковой степени горят желанием докончить счеты с врагом и отомстить за павших товарищей. Вместо боевых залпов нам пришлось обменяться салютом в 15 выстрелов, причем, за неимением холостых, мы стреляли в воду боевыми снарядами. Американская эскадра, разойдясь на контркурсе, легла на обратный курс и последовала за нашим отрядом.

* * *

Вот и знакомая Манильская бухта, Коррехидорские острова. Четыре года тому назад я входил сюда на эскадренном броненосце «Сисой Великий» под флагом контр-адмирала Григория Павловича Чухнина, входил с совсем иными ощущениями.

В 7 ч 45 мин, после 21-дневного пребывания в море, раздался сигнал, который показался нам самым лучшим, какой только может быть: «Всех наверх!» — «На якорь становиться!» — «Отдать якорь!». Трр... — загремел из клюза, сверкая искрами во все стороны, тяжелый якорный канат. Эскадра стала на якорь. Одновременно с нами рядом расположились и американские суда. У «Олега» угля осталось... 10 тонн! За время пути «Аврора» похоронила пятерых матросов, умерших от ран, «Олег» — двоих, «Жемчуг» — одного. Иллюминаторы, полупортики, люки широко раскрыты. С берега тянет пряными ароматами. Горит полное электричество. Чуть ли не в Либаве зажигали мы его последний раз, но теперь нам незачем и не от кого скрываться. Боже мой, да, ведь, мы живы... и как хороша жизнь! Что-то такое оттаивает на сердце, и слезы готовы подступить к глазам. Олег


86 По воспоминаниям С. А. Посохова, бывшего старшего офицера крейсера, «Олег» получил в бою 14 мая 12 пробашу многие из которых вблизи ватерлинии.

87 По свидетельству лейтенанта Ю. К. Старка, крейсер «Аврора» получил за время боя 18 попаданий снарядами среднего и малого калибра. Опасных пробоин вблизи ватерлинии не было. Повреждения заключались в следующем. Правый борт: осколком большого снаряда выведены из строя крышка клюза и сам клюз; перебита якорная цепь; якорь оказался бездействующим. От клюза к верхней палубе 10–15 пробоин; две небольших пробоины (площадью по 0,18 кв.м) в 1,2 м от ватерлинии; два шпангоута вогнуты внутрь и в стороны. В помещении носового минного аппарата выбито три заклепки и расшатано крепление правого якоря. На длине 2,7м погнут борт с двумя шпангоутами. Под полубаком пробоина площадью 1,2 кв.м; во внутренних переборках до 20 пробоин. Большая пробоина на стыке батарейной палубы в районе 71 шп.; в этом районе многочисленные разрывы борта на длине 3,7 м; погнуто два шпангоута. В районе 40 шп. рваная трещина и 5 пробоин разной величины. Во второй угольной яме на уровне ватерлинии 11 мелких пробоин, через которые попала вода, создавшая крен 4? (выровнен затоплением угольных ям №8 и №9 левого борта). Левый борт: пробоина в районе 65 шп. площадью 0,37 кв.м, две пробоины в коечной сетке перед боевой рубкой; разбит трап на ходовой мостик. На спардеке в районе 47 шп. пробоина площадью 0,45 кв.м. Три попадания снарядов в фок-мачту: первым снесло фор-стеньгу и фор-марса-реи, второй сбил стеньгу на треть ее высоты, а третий попал в саму мачту у топа, сделал в ней пробоину и трещину. В передней дымовой трубе пробоина площадью 3,7 кв.м; в средней трубе — площадью 2,3–3,3 кв.м. Ряд мелких повреждений: разбиты все шлюпки, катера и барказы, вентиляторные раструбы изрешечены осколками, перебит стоячий такелаж. Пять 75-мм орудий совершенно выведены из строя; 152-мм кормовое орудие правого борта сильно повреждено. Правое 37-мм орудие кормового мостика сбито за борт со всей установкой. Разбита марсовая далыюмерная станция и единственный дальномер Барра и Струда; выведены из строя три микрометра Люжоля — Мякишева. Сбиты прожектор №5 с правого крыла кормового мостика и фонари цифровой сигнализации. За время боя израсходовано 152-мм боезапаса — 303 комплекта (снаряды и заряды); 75-мм патронов — 1282 шт., 37-мм патронов — 320 шт.

88 Решение о продолжении движения в южном направлении было принято контр-адмиралом О. А. Энквистом под влиянием командира «Олега» капитана 1 ранга Л. Ф. Добротворского и флагманского штурмана капитана 2 ранга С. Р. Де-Ливрона, считавших «Олег» непригодным к новому бою. С другой стороны, конкретная задача крейсерскому отряду О. А. Энквиста в составе «Олега» и «Авроры» перед боем так и не была поставлена, и его самостоятельность ограничивалась приказанием оказывать помощь поврежденным броненосцам.

89 Поведение американских властей в отношении вспомогательного крейсера «Лена», пытавшегося действовать на коммуникации США — Япония и прибывшего в Сан-Франциско 29 августа 1904 г., принципиально не отличалось [226] от действий других держав в подобных случаях — корабль был интернирован до конца войны.

90 На современных картах Филиппинского архипелага бухты или порта с подобным названием не существует. Судя по описанию, имеется в виду залив Лингаен на западном берегу острова Лусон.

91 В. Е. Егорьев — сын командира крейсера «Аврора». Принимал участие во всех боевых походах Владивостокского отряда крейсеров.

92 Труднообъяснимая ошибка. Мыс Сан-Фернандо находится при входе в залив Лингаен, примерно в 100 милях севернее места похорон командира Е. Р. Егорьева.


*38Интернирование (Ред.).

*39На самом деле учебный парусный корабль (Ред.).

<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 3412