Глава 3. Скитания по Украине, 1874 год

Примерно в то же время и я готова была тронуться в путь. Идти в одиночку не годилось, и пришлось взять с собой двух юных помощников. Одной из них была Мария Коленкина, собиравшаяся выдавать себя за мою племянницу. Готовясь к путешествию, она выучилась красить домотканую материю. Она же сделала крестьянскую одежду и паспорта для нас обеих. Вторым моим спутником был Яков Стефанович, мой «племянник» и сапожник. Ни моя Машенька («племянница»), ни я не могли бы выдавать себя за малороссиян, а так как мы собирались посетить Киевскую и Херсонскую губернии, то по паспортам числились и имели облик великорусских женщин. В паспортах значилось, что они выданы в Орловской губернии. Мы говорили на языке тех краев и собирались объяснять свои привычки и образованность тем, что принадлежали к дворовым, жили при своих хозяевах и многое узнали от них.

В Киеве мы достали подробные военные карты Киевской, Херсонской и Подольской губерний, куда лежал наш путь, планируя начать работу с крупных сел при сахарных заводах. На этих картах синим карандашом мы прочертили линии, направленные на юг и слегка на запад из Белозерья и Смелы.

Избавившись от старых пожитков, однажды в начале июня мы с Машенькой поднялись на рассвете, облачились в крестьянское платье, собрали мешки с красильными инструментами, холстом и другой материей, приладили их на спину и отправились на пароход, который ходил вниз по Днепру до Черкасс. Стефанович встречал нас в Черкассах. Оттуда предстояло пройти около двадцати верст до Белозерья. Сходя с парохода, я заметила, что Машенька со своей тяжелой ношей идет по песку с большим трудом. Я остановила ее и предложила отдохнуть. Она удивленно посмотрела на меня и сказала: «Мы должны спешить. Нас же ждут». Это «должны» определяло все ее поступки до конца жизни. С ней можно было начать самое опасное и трудное дело, потому что для нее не было другого закона, нежели полное выполнение поставленной задачи.

По пути в Белозерье Стефанович, конечно, высмеивал нашу женскую слабость; тем не менее часть наших вещей переместилась в его мешок. Несколько раз мы отдыхали в тени. До заката мы добрались до маленького постоялого двора в Белозерье и остановились, чтобы спросить, нельзя ли тут снять хату. Ни на улице, ни на постоялом дворе не было видно ни одного человека. Все ушли на полевые работы. Мы встретили только старого солдата, который не говорил ничего, кроме вздора. За стакан горилки он отвел нас на другой конец деревни, показал нам свободную хату и познакомил нас с ее хозяином.

На следующий день мы открыли красильную мастерскую и познакомились с несколькими девушками и молодыми женщинами. Те женщины, что были постарше, тоже заинтересовались нами и приглашали меня, как самую старшую, к себе домой. Машенька легко сдружилась с деревенскими девушками, я же вела все новые и новые расспросы в попытке сблизиться с домохозяевами. Стефанович тем временем делал башмаки, но он пробыл с нами в Белозерье лишь несколько дней.

В целом деревня относилась к нам с безразличием. На окружавших деревню песках с трудом вызревало больше, чем было посеяно, и оставалась одна солома. Крестьяне пытались арендовать землю у ближайших помещиков, но заводы Бобринского[24] поглотили лучшие земли под посевы сахарной свеклы, поэтому крестьянам приходилось искать луга и поля в десятках верст от деревни и переселяться туда на время жатвы. Они пребывали в унынии и не знали, как им решить свои проблемы.

Вскоре мы перебрались в Смелу. Этот огромный поселок, в котором уже находился один рафинадный завод и шесть фабрик, раскинулся на большой площади. Дом помещика с его садом, парком и озером, окруженный настоящим морем деревьев, казалось, находится очень далеко от шумных, грязных улиц, кишевших фабричным народом. На большом базаре было не протолкнуться. Здесь же находились полицейский участок и пожарная часть. На краю базара был вырыт пруд с мутной водой, окруженный очень крутыми берегами. На этих берегах стояли глиняные мазанки, похожие на звериные берлоги. В них жили рабочие, пришедшие из других мест – бывшие дворовые из северных губерний, не имевшие земли. В этих мазанках они жили с большими семьями; здесь рождались и здесь же умирали.

В Смеле мы вскоре нашли угол для жилья. Никто в поселке не жил в отдельном доме. Сдавались лишь маленькие комнаты, обычно без всякой мебели. Отец хозяина нашей хаты, старый борец за права общины, отдал нам свою собственную комнату – темную берлогу, – а сам перебрался в сени, где спал на топчане. Этот старик очень помог мне разобраться в жизни заводчан. Их привезли в Смелу, еще когда существовало крепостное право, из одной из центральных губерний, чтобы работать на заводах. Со своей землей и домами они расстались против воли. Вместе с освобождением от крепостного права они получили новые крохотные земельные наделы, которых хватило лишь для того, чтобы построить на них дома. Поэтому они по-прежнему были вынуждены работать на заводах, получая хлеб в качестве оплаты. Я не помню дальнейших подробностей, но знаю, что заводчане жили в постоянном страхе лишиться работы по капризу управляющих и директоров. Особенно трудно приходилось тем, у кого были большие семьи. Наш старик ослабел от постоянного голода. Сыну приходилось заботиться о собственной семье; невестка плохо к нему относилась, и старик, которого дважды пороли и высылали в Сибирь за защиту общих интересов, под конец своей жизни оказался почти нищим. Единственной его одеждой была старая розовая рубаха, кафтан и старый крестьянский армяк. Кроме того, у него была деревянная миска и несколько деревянных ложек, которые он любезно отдал нам.

Обычно мы вставали рано утром и вместе с Машенькой шли на базар. На земле длинными рядами сидели крестьянки с крынками молока, связками лука, разными овощами и салом. Делая скромные закупки, мы наблюдали за обычаями наших poissardes.[25] Никогда с тех пор мы не слышали такой речи и таких выражений; разгоряченной малороссиянке невозможно заткнуть рот.

В полдень мы четверо, включая старика, рассаживались вокруг деревянной миски и с большим аппетитом хлебали суп. Я много разговаривала со стариком, расспрашивая его о жизни рабочих и слушая его рассказы о прошлом. Это была жестокая повесть. Крестьяне, покинувшие родные дома не по своей воле и загнанные хозяевами в безнадежное рабство, несколько раз «бунтовали», требуя, чтобы их отправили назад, и отказывались работать на заводе. За это их наказывали. Каждого пятого или десятого человека пороли. При заводе оставляли солдат. Эти солдаты, подобно саранче, все пожирали, не оставляя для местных жителей ни крошки хлеба. Самой ужасной была судьба крестьянских вождей – тех людей, кто громче всех говорил и наиболее настойчиво отстаивал крестьянские права.

На мою просьбу помочь мне вести революционную пропаганду в Смеле старик ответил:

– У меня не осталось сил. Меня жестоко наказывали. Один солдат стоял у меня на одной руке, второй – на второй, и еще двое у меня на ногах. И меня били – били до тех пор, пока земля не пропиталась кровью. Вот так меня пороли. И это происходило не один-два раза. Меня ссылали в Сибирь, я возвращался и начинал все заново; но больше я не могу.

Я спросила его, есть ли здесь молодые, храбрые крестьяне, которые принимают близко к сердцу интересы заводского народа, которые уверенно говорят на сходках и подвергаются особым гонениям со стороны заводских властей. Он назвал двух крестьян. Один из них, мастеровой средних лет, жил с женой и детьми по соседству. Другой, немного постарше – на другом конце деревни. У него тоже была семья. Я посетила первого и спросила, не хочет ли он почитать умных и правдивых книг. Он вопросительно взглянул на меня, словно удивившись тому, что такая простая крестьянка, как я, вообще умеет читать.

– Ладно, – ответил он. – Приносите.

У нас с собой было несколько воззваний в виде прокламаций, листовок, сказок, легенд и волшебная сказка «Четыре брата». Я выбрала одну из них и в следующее воскресенье отправилась к соседу. Пока я читала, он внимательно слушал. Его жена с удивлением смотрела на нас. Несколько раз она подходила послушать, а затем возвращалась к работе. Когда я закончила, он сказал:

– Если такие листовки раздавать народу и объяснять их, из этого что-нибудь выйдет. Но как нам начать это в одиночку? Мы пытались много раз, но не получали поддержки из других мест, и наши попытки оставались тщетными. Люди должны быть едины и должны думать одинаково, иначе успеха не добиться. Вам следует ходить по деревням и говорить с народом.

– Если у вас есть надежные товарищи, которым можно доверять, – сказала я, – созовите их, и я буду им читать.

Мы договорились встретиться в следующее воскресенье. Я пришла первая. В хате не было никого, кроме хозяина и его детей. Я спросила, указывая на детей:

– Они останутся тут?

Он с удивлением посмотрел на меня:

– Но это же мои дети.

Я вспомнила, что мои родители, ведя политические разговоры, всегда отсылали детей из комнаты.

В хату набилось человек двадцать. Они внимательно слушали. Когда я закончила, один из рабочих спросил:

– Где она научилась так хорошо читать?

– Она из дворовых, – объяснил хозяин хаты. – Долго жила с господами, и они ее обучили.

После этого рабочие стали обсуждать услышанное и договорились снова собраться через неделю. Они не возражали против моего предложения готовить почву для всеобщего восстания, но было очевидно, что недавние карательные меры произвели на них ужасное впечатление. Они как один говорили:

– Если все согласятся восстать одновременно, если вы договоритесь со всеми, то из этого может что-нибудь выйти. Мы несколько раз пытались восставать, добиваясь права иметь землю. Все было бесполезно. Сюда присылали войска, людей наказывали и губили.

От этих слов все старики вздыхали. На лицах молодых было написано уныние. Они немного поговорили и разошлись.

Я решила сходить к крестьянину-революционеру на другом конце села. Уличная сеть здесь была такой запутанной, что приходилось спрашивать путь у прохожих. Они с готовностью указывали дорогу, но почти неизменно спрашивали, что мне нужно от этого человека, и мне приходилось выдумывать объяснения. Наконец я нашла его дом. Дверь была заперта. Я долго и громко стучала. Наконец мне открыли. Передо мной стоял огромный крестьянин, полный энергии. У него было багровое лицо, нечесаные волосы и черные горящие глаза. Оказалось, что он был изрядно пьян и спал, а кроме него, в доме никого не было – день был выходной. Хозяин сразу же сказал, что жены нет дома. Я сказала ему, что подожду, и вошла. Мы сели на лавку. Я начала разговор.

– Слышала, – сказала я, – что вы хорошо знаете о том, что тут происходит, что защищаете права рабочих и говорите умные речи на сходках.

Мой собеседник улыбнулся:

– Я всегда готов на все, но меня никто не поддерживает. Люди боятся. Когда начальство кричит на них, они робеют и замолкают.

Он пришел в возбуждение и принялся рассказывать о своих подвигах в фабричных конторах и на сходках. Но затем его глаза потускнели; он стал говорить медленно и повторяться. Когда я встала, чтобы уйти, он снова возбудился и, поспешно достав из-под скамьи бутылку, поставил на стол два стакана и стал уговаривать меня остаться и выпить с ним.

– Спасибо, – сказала я, – но сегодня слишком жарко. Я зайду в другой раз, когда хозяйка будет дома. Тогда мы выпьем все вместе.

Он настаивал, чтобы я осталась, но, когда я протянула руку, вежливо пожал ее и проводил меня до двери. Я не хотела связываться с таким невоздержанным человеком, поскольку опасалась неосторожных поступков.

Домой я вернулась в сильном разочаровании, так как в своем энтузиазме и нетерпении хотела поскорее найти тот слой людей, в котором уже зрело осознание неизбежного протеста. Я хотела, чтобы крестьяне поняли: следует вести не местную борьбу против уже известных врагов, а всеобщую борьбу против верховной власти.

Дольше оставаться в Смеле казалось бессмысленным, хотя мы уже полюбили людей, которые прощали «орловчанкам» все их странные выходки. Мы с Машенькой уже придумали предлог для расставания и ждали только возвращения Стефановича, чтобы уйти вместе с ним. Однажды в нашей комнате неожиданно появился юноша в городском платье. Он прибыл из Киева с паролем и сообщением, в котором мы предупреждались, что наше место жительства и маршрут известны жандармам и что нас уже выслеживают. Во время одной из поездок в Киев Стефанович оставил наш точный адрес в кабинете у Лури. Полиция обыскала кабинет и забрала все бумаги, а Лури был арестован, хотя вскоре сбежал и скрылся за границей. После этого наши киевские товарищи послали нам срочное предупреждение и немного денег, сообщив, что Стефанович встретит нас в Черкассах.

Мы быстро собрали мешки и объяснили хозяевам, что нам предложили выгодную работу в другом месте. С мешками за плечами пошли на базар, где всегда можно было найти извозчика, готового везти пассажиров в Черкассы. Мы нашли одного, который возвращался налегке, и он с готовностью согласился взять нас. Я была довольна, что мы с Машенькой едем одни. Мы заплатили по рублю каждая. Мы ехали без остановок, по пути никого не встретили и в Черкассах были к вечеру. Остановившись на другом от пристани краю города, стали ждать Стефановича. Он прибыл на следующий день и рассказал, что ехал на пароходе с жандармами, которые поспешили в Смелу на тройке. Поговорив о дальнейших планах, мы решили, что путешествовать втроем слишком опасно и что один из нас должен переждать в каком-нибудь тихом местечке. Машенька отправилась в дом к моим близким родственникам и прожила там несколько месяцев.



<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 3312