Глава 2. Лето 1941-го
   Это было самое трудное лето войны. Красная армия отступала на всех фронтах. Иногда это был более или менее организованный отход, которого, надо заметить, боялись немецкие генералы, потому что понимали: отведенные на запасные позиции и сохраненные от разгрома войска можно умело перегруппировать и бросить в бой. Но зачастую умения энергично перегруппировать армии, корпуса и дивизии, правильно выбрать рубеж для контрудара как раз и не хватало советским генералам. Солдат же действовал, подчиняясь приказам командиров, а когда таковых рядом не оказывалось – обстоятельствам, зачастую их стихии. И бежали люди, охваченные ужасом паники. И бросали оружие. И шли в плен, потеряв всякую надежду на выход. Но и закапывались в землю, и дрались до последнего патрона. А потом, окруженные, зачастую штыками и прикладами прокладывали себе и своим раненым товарищам путь на выход. И били врага, изматывали его полки и дивизии, отвлекали их от главного направления, ломали таким образом планы, разработанные в немецких штабах. Есть мудрая пословица: без головы – не ратник, а побежал, так и воротиться можно. Пословицу эту подтвердили бои и битвы последующих лет, завершившиеся взятием Берлина.
   В этой главе, как и во многих последующих, собраны воспоминания не только тех, кто сражался на центральном направлении.
   Здесь и эпизоды жизни в оккупации тех, кто будет призван в ряды РККА в 1942, 1943 и последующих годах. Именно они пополнят наступающую Красную армию.
 
   – Не доезжая Белгорода километров тридцать, в колхозе «Добрая воля» остановились на ночевку. И тут я опять попал в НКВД, на этот раз в качестве понятого.
   По дороге двигался еврейский обоз. Беженцы. И вдруг подъехали на машине офицеры из НКВД. Остановили несколько подвод. Стали снимать на землю какие-то мешки. Мешки тяжелые. Оказалось – деньги! Считать их было некогда. В протокол об изъятии сумму вписывали по весу. У одной семьи изъяли сто четыре килограмма денег. Купюры все крупные.
   Рано утром хозяйка вдруг разбудила меня и говорит: «Старшой, вставай. Стреляют близко уже». Я вышел послушал. Действительно, стреляют восточнее деревни. Решил, что бьет наша зенитка. Там была переправа, мост. Немецкие самолеты налетали часто.
   Хозяйка тем временем сварила нам макарон с поросятиной. Выпили мы по стопке спирта. Поели хорошо. И уже собрались. Осталось попить чаю. А кружка у нас была одна на пятерых. Пили по очереди. Я начал пить первый. И тут под окошком – взрыв! Мы бросились к окнам: что такое? А к дому уже подъезжает немецкий танк. На броне человек пять автоматчиков.
   Выскочили мы и огородами побежали прочь из деревни. Женщины увидели нас: «Детки, куда же вы под пули? Хоронитесь в погреб». Погреба в той деревне были хорошие, глубокие.
   Добежали мы до леса. Упали на землю, отдышаться не можем. Одного нет, потеряли. Может, убило, когда бежали, а может, действительно остался в погребе.
   День мы просидели в копне.
   Все имущество, повозку и лошадей впопыхах бросили там, в деревне. Все бросили. У меня остался пистолет и кавалерийский карабин с тремя патронами. Ремнем подпоясаться я не успел, а подсумок был на ремне.
   Дождались ночи. Пошли. Часа через полтора вышли к деревне. Перед деревней колхозный двор. На дворе, на наше счастье, какая-то женщина. Спрашиваем: «Немцы в деревне есть?» – «Есть». – «Где можно обойти деревню?» Она и говорит: «Как тут обойдешь? Поля кругом. Если пойдете полями, то завязнете в черноземе, не пройдете. А в конце деревни есть натоптанная дорога».
   И пошли мы к той дороге. Смекнули так: если есть дорога, то должен быть и часовой.
   С нами в группе шел красноармеец Соколюк. Здоровенный такой малый. Говорю ему: «Соколюк, приготовь две гранаты. Пойдем так: я – вперед, ты – следом. Откуда последует окрик, туда сразу и бросай обе гранаты. Часовой, кто он ни будь, а без окрика не выстрелит».
   Идем. Ночь темная. Кругом черноземы черные. Зги не видать.
   Первый проулок прошли тихо.
   Подходим к околице. И тут – окрик. Кричит немец. Соколюк сразу швырнул обе гранаты на звук. Гранаты одна за другой разорвались. Мы – ходу. Уже в поле увидели, как в деревне заработал пулемет. Трассирующие пули веером летели в поле. В разные стороны. Немцы нас не видели, стреляли вслепую.
   Утром вышли к железнодорожной станции Комаровка. Это километрах в тридцати – сорока от Белгорода. На станции наш бронепоезд. Я подошел к начальнику бронепоезда, рассказал ему, кто мы, откуда идем и куда. «Слушай, возьми нас с собой, – говорю ему. – Посмотри, ребята какие боевые. Уже и пороху понюхали. Пригодимся». Он сперва согласился. Но к вечеру нас таких, понюхавших пороху, на станции собралось больше двух сотен человек. И тогда начальник бронепоезда сказал, что никого брать не будет.
   Днем показались немецкие танки. С бронепоезда сразу ударили орудия. Танки повернули, ушли.
   Делать нечего, пошли мы на Белгород пешком. Дороги все забиты беженцами и такими же, как и мы, бедолагами, потерявшими свои части. Бежали мы с гражданскими в общем потоке. Вроде войск много, каждый второй на дороге – солдат или офицер. А какой с нас толк?
   Самолеты немецкие буквально по головам ходят. Одни, отбомбившись, улетают, другие, чуть погодя, прилетают. На путях везде валяется разное тряпье, рассыпана крупа, мука, сахар.
   И из Белгорода мы ушли без боя. Ни одной боеспособной части в городе не было. Все сброд, такие же, как и мы.
   Шли мы вот по какому маршруту: Маслова Пристань – Шебекино – Волчанск – Ореховатка.
   Никто нигде нас не спрашивал, куда мы идем, из каких краев и какой части. Только в Волчанске, на мосту, нас задержал часовой и привел к коменданту. Комендант, старший лейтенант, выдал пропуск на Ореховатку.
   В Ореховатке у коменданта я спрашиваю: не проходила ли наша кавалерийская часть? А он: не знаю, мол, ничего я не знаю. «Не знаю, где я есть. В тылу, или уже немец нас перехватил. Связи нет. Приказа, что дальше делать, нет. Вот так-то, хлопцы. А вы дуйте на Валуйки».
   Вскоре вышли к Дону. И там, на переправе, совершенно случайно встретили мы лейтенанта из нашего полка. Он и говорит мне: «Ты откуда, Ушаков?» – «С того света!» – говорю. «Это точно. Мы тебя, – говорит, – давно уже списали». – «Где наши?» – спрашиваю. И он сказал нам, что наши уже под Москвой. С нами он не пошел, сказал, что оставлен на Дону для выполнения специального задания.
   Прибыли мы в Москву после 7 ноября, числа, может, 12-го или 15-го. На улицах везде были развешаны газеты с выступлением Сталина на параде. Парад проходил 7 ноября на Красной площади. С парада войска уходили прямо на фронт.
   В Москве на перекрестках противотанковые ежи. Зенитки. На крышах счетверенные пулеметы.
   В Москве мы узнали, что дивизия наша уже ушла куда-то под Серпухов.
   Прибыли мы в Серпухов. Нет нигде нашей дивизии. Но в Серпухове увидели мы старшего лейтенанта. Длинная шинель, на сапогах шпоры. Кавалерист! Подхожу спрашиваю. Он на меня посмотрел – а на мне тоже кавалерийская шинель и шпоры – и говорит: «Где дивизия, не знаю. А штаб дивизии под Каширой».
   Вот так мы и дошли до своих.
   Пришли голодные, грязные, вшивые. Сейчас скажу – не поверишь: я после июня 1941-го в баню попал только в марте 1942 года!
   Под Каширой в полку старшина мне выдал новое обмундирование. Старое все – в огонь! Вместе с живностью. От вшей грязное белье шевелилось! Тут нас переодевали уже во все зимнее. Выдали теплое, добротное обмундирование. Но помыться я все же не успел. Началось наступление. Наша 9-я Крымская кавалерийская дивизия была переименована во 2-ю кавалерийскую и получила звание гвардейской. Я воевал в 4-м гвардейском полку. Дивизия входила в состав 1-го гвардейского кавалерийского корпуса. Командовал корпусом генерал Белов.
   Когда началось наступление, тут и спать стало некогда. По пять, по шесть суток не спали. На марше, на коне едучи, глаза прикроешь и тут только поспишь.
   В декабре мы освободили Венев, Одоев, Сталиногорск, вышли к Козельску.
 
   – Что меня поразило во время войны… Что запало сильнее всего в душу?..
   А вот что. Выступление Сталина 3 июля 1941 года. Он сказал: «Граждане и гражданки! Братья и сестры! К вам обращаюсь я, друзья мои…» И народ встал на защиту Родины. Я всю войну прошел с этими словами в сердце.
   Что бы потом и теперь о Сталине ни говорили, а мы победили со Сталиным, с его словами: «Братья и сестры…»
 
   – Наша маршевая рота двигалась к передовой. Шли по ржи. Август. Рожь неубранная, жалко топтать. А что поделаешь? На войне очень часто приходилось делать то, что в обычной жизни никогда бы не сделал.
   Подошли: впереди уже траншеи виднеются. Немцы иногда постреливали. Народ мы были еще необстрелянный, пороху не нюхали. Один снаряд упал совсем рядом. И мы по неопытности испугались. Первая мысль: спрятаться! Куда? Неподалеку воронка. Мы всем скопом туда. И так понабились – куча-мала! Стали выбираться. Чуем, что-то завоняло… Мы сперва подумали, что кто-то из наших ребят с перепугу в штаны наклал. А дело-то оказалось вот какое: в эту воронку бойцы с передовой ходили оправляться. Боже ты мой! Кто смеется, кто ругается. Кто внизу лежал – ругаются. Кто сверху – смеются. Делать нечего, стали отчищаться. А то скажут: автоматчики-то, маршевая рота, обосранные пришли…
   – До войны-то я жил на Украине. Там родина моя. Деревня Кербутовка Батуринского района Черниговской области.
   Началась война. Наши отступали.
   Однажды к нам заехал мой старший брат Василий, лейтенант-артиллерист. Это было где-то в июле – августе. Вместе со своим ординарцем. Оба на лошадях. Побыли где-то не больше часа и поехали. Сказал мне на прощание: «Ну, братко, родителей оставляю на тебя. Береги их. А мы скоро вернемся».
   Вернуться-то они вернулись. Но нескоро. Под Харьковом Василий попал в окружение. Оголодали, обовшивели, оборвались. Как он потом рассказывал, выходили только ночами. И вышли. Вышли они втроем. Спаслись.
   Воевал и другой мой брат, Григорий.
   А мы спасались от немцев тут, в Кербутовке.
   Брат уехал, а через несколько дней в деревню вошли немецкие части. Сперва появились мотоциклисты. Собрали людей. Назначили старосту.
   Начался набор в полицию. Горько теперь вспоминать, но в полицию записались и многие мои друзья, одноклассники.
   Вызвали в полицейскую управу и меня. «Сдай оружие». – «Какое оружие?» – «А какое брат оставил». – «Нет у меня никакого оружия. Брат ничего не оставлял». – «Сдай по-хорошему».
   Меня посадили под арест. Сунули в какую-то каморку, заперли. Выставили часового. Утром вызвали отца. Отец подтвердил, что никакого оружия Василий не оставлял. Ладно. Тогда мне: «Записывайся к нам в полицию». Я стал отговариваться: мол, старые родители, мне надо за ними доглядать… Меня и отпустили.
   Было нас трое друзей. Я, Миша Корниенко и Миша Белоус. Вместе учились в школе. И отцы наши дружили.
   Мы ходили в лес. Лес у нас был небольшой. И однажды нашли мы там саблю, пистолет и винтовку. Все это оружие перепрятали.
   И вдруг прошел слух: собирают молодежь и отправляют в Германию. Вызвали в управу и нас. Побольше десяти человек нас было. Из района приехал немец с переводчиком. Рассказывает нам, как хорошо будет в Германии и как сытно там кормят. Все, мол, получите специальности, жилье.
   Повесили мы голову.
   На завтра назначили сбор.
   Отец мой воевал в Первую мировую и в Гражданскую. И сказал: «Ничего, сынок. Мы с матерью тебе сумочку соберем. Сумка пускай дома лежит. А ты с ребятами уходи в лес».
   Когда после трехдневных скитаний по лесу мы пришли домой, отец мне рассказал такую историю. Приехал полицай, сумку мою забрал на повозку. Спросил, где сын. «А где-то тут, – сказал отец. – Может, к друзьям ушел. А может, уже и к управе пошел». Возле управы собралось человек восемь. Нас не дождались, поехали. Ребята, видя, что мы не явились, дорогой тоже почти все разбежались.
   Мы потом долго еще жили в лесу. Ночью домой придем, украдкой продуктов наберем – и в лес обратно. Жили в лесу месяца три. Вырыли яму с полметра глубиной и над ней построили шалаш.
   Вскоре прошел слух, что под Москвой наши немцам крепко дали по зубам. Полицаи сразу попритихли. Мы уже и днем стали приходить в деревню. Надо было помогать родителям по хозяйству. Отцу уже шестидесятый год пошел. Мать тоже была слабенькая.
   Однажды вечером к нам во двор зашел разведчик. Я сперва спрятался. А он говорит мне: «Я к вам ненадолго. Дай мне поесть, и я уйду». Зашел в дом. С отцом и матерью поздоровался, сел за стол. Кто он и что он, не сказал. Но осведомленный – стал рассказывать, что происходит на фронте. Я сел рядом с ним, слушаю. Он рассказал о боях под Сталинградом.
   Пришелец остался ночевать. Утром рано, еще потемну, ушел. Спросил, как лучше перейти Сейм. Отец ему указал дорогу. Он и ушел. А на прощание сказал: «Ждите. Не бойтесь, скоро вас освободят».
   В 1943 году, в конце августа, нас освободили.
   Я в этот день пас деревенское стало коров. Налетели самолеты. Самолеты итальянские. Начали бомбить. Бомбили деревню. Видимо, думали, что в Кербутовку уже вступили передовые части Красной армии. Загорелись дома. Крыши соломенные – горели как снопы. Много народу побило.
   Спустя некоторое время из района приехали наши – полевой военкомат. Объявили мобилизацию.
   Полицаи сперва ушли с немцами. Куда им деваться? Но с одним я потом встретился. Он от немцев ушел и где-то перешел к нашим. Воевал. Был ранен. Потерял ногу. Награжден. Инвалид войны. Машину ему дали. В сорок первом он меня в полицейскую управу под винтовкой водил.
   На сборном пункте народу много. Пришел офицер, назвал наши фамилии и говорит вдруг: «Домой! Вас, двадцать пятый год, мобилизует территориальный военкомат».
   20 октября 1943 года нас, 12 человек 1925 года рождения, призвали. Попали мы в 161-й запасной полк при 47-й армии.
   Присвоили мне звание сержанта. Долго не выдавали форму.
   И зачислили меня в 7-ю роту 3-го батальона 487-го полка 143-й стрелковой дивизии 47-й армии.


<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 4204

X