Отправиться в Тулузу

Санкт-Петербург 1884 года. В суд вызваны отставной штабс-капитан Хартов, человек крепкого сложения, с сильно развитыми мускулами, с усами и роялькой, вроде Наполеона III; и домашний учитель Пискарев, слабый болезненный человечек, с бледным лицом, редкими волосами и пискливым голосом.

СУДЬЯ (обращаясь к Пискареву). Вы жалуетесь на штабс-капитана Хартова в оскорблении вас действием в трактире купца Мухардина. Вы просите, в подтверждение справедливости обвинения, допросить свидетелей чиновника Разгильдяева и маркера Увара Вавилова.

ПИСКАРЕВ. Точно так, господин судья. Свидетели вызваны, они здесь. Прошу спросить их, если господин Хартов, обидчик мой, не признается добровольно в оскорблении меня действием.

ХАРТОВ (судье). Могу говорить, господин судья?

СУДЬЯ. Конечно, когда я спрошу вас.

Затем судья вызывает свидетелей и, предупредив их о присяге, предлагает им выйти в свидетельскую комнату, что они и исполняют.

СУДЬЯ. Расскажите, господин Пискарев: как было дело?

ПИСКАРЕВ. А вот как, господин судья. Имея педагогические занятия, сопряженные с продолжительным сидением, и к тому же слабую комплекцию, я должен делать, по ордеру доктора, движение, моцион и преимущественно играть на бильярде. С этой целью я ежедневно в послеобеденное время посещаю заведение купца Мухардина. Встречаешь там большей частью одни и те же персонажи, а в том числе и господина Хартова…

ХАРТОВ (обидчиво). Позвольте заметить вам, милостивый государь, что я не персонаж какой-нибудь, а отставной штабс-капитан Хартов. Понимаете ли, что называть меня персонажем, да еще на суде, — обидно для меня и для моего военного звания?..

ПИСКАРЕВ (боязливо). Я далек от мысли обижать кого-нибудь, и в особенности вас, господин Хартов, зная по опыту вашу атлетическую силу…

ХАРТОВ (самодовольно). То-то же!

ПИСКАРЕВ. К тому же, выражение «персонаж» — общепринятое и необидное выражение…

ХАРТОВ (Пискареву). Вы опять! Смотрите, я вам такой персонаж выведу, что вы и своих не узнаете…

СУДЬЯ. Господа, прекратите пререкания! Господин Пискарев, вы сказали, что в числе посетителей трактира Мухардина встречали штабс-капитана Хартова… Продолжайте, я буду записывать в протоколе ваши показания.

ПИСКАРЕВ. Действительно, встречал, и частенько игрывали на бильярде, преимущественно в ученую.

ХАРТОВ. Правда, имел глупость играть с этим… Почти без интересу играл…

СУДЬЯ (перебивая Хартова). Потрудитесь помолчать. Вы будете отвечать, когда суд… — понимаете ли? — суд спросит вас, господин Хартов.

ХАРТОВ. Извольте, буду молчать.

ПИСКАРЕВ. Я продолжаю. Недавно, дня четыре или пять тому назад, мы играли на бильярде ученую. Я большей частью выигрывал. Конечно, мой выигрыш не веселил Хартова, и он сердился…

ХАРТОВ. Вздор какой! Я тысячами ворочаю. Мне грошовая игра с вами — плевка стоит. Я всегда владею собой, прошу заметить.

СУДЬЯ. Это и видно. Я несколько раз просил вас, господин Хартов, не перебивать противную сторону…

ХАРТОВ. Именно: противную. На тошноту гонит!

СУДЬЯ. Господин Хартов! Я вас штрафую рублем серебром. (Секретарю.) Запишите, пожалуйста.

ХАРТОВ. Многонько, господин судья! (Показывает на Пискарева.) Стоит ли из-за этой пигалицы…

СУДЬЯ (перебивая Хартова). Господин Хартов! Я вторично штрафую вас: двумя рублями серебром. (Секретарю.) Прибавьте еще два рубля.

ХАРТОВ. Буду молчать, как рыба.

СУДЬЯ (Пискареву). Продолжайте. Только объясните короче, господин Пискарев. До сих пор об оскорблении и помина нет.

ПИСКАРЕВ. Мы дошли до него. Недавно, когда мы играли, я поставил шар господина Хартова коле у борта, показал на отдаленную лузу и очень вежливо сказал: «Не угодно ли вам отправиться в ту лузу?» Тогда господин Хартов, раскрасневшись, как сваренный рак, подняв кий, закричал: «А вот я тебе покажу ту лузу!» И бросился на меня с поднятым кием, зацепился за половик около бильярда, выронил кий и упал на меня, придавив всею массою тучного корпуса мое тощее тело… У меня ребра болят, постоянное головокружение, и кровь горлом идет от этого, так сказать, давления. Я кончил. Я обвиняю господина Хартова в оскорблении.

СУДЬЯ. Господин Хартов, вы слышали обвинение. Что вам угодно сказать в свою защиту?

ХАРТОВ. Все, что сказал здесь, на суде, господин Пискунов…

ПИСКАРЕВ (перебивая Хартова). Пискарев, а не Пискунов. Прошу заметить. Я не зову вас Харитоновым, а Хартовым.

ХАРТОВ. Ну, это все равно… Господин судья! Я подтверждаю все, что было сейчас сказано. Только с небольшим ограничением. Во-первых, бить, и в особенности кием, не мог, потому что мог тогда ни за грош убить человека. А извести, так сказать, даром христианскую душу не следует даже военным людям. Значит, я только шутил. Да и то не успел, потому что спотыкнулся и упал. Второе. У человека, как известно, две руки. Правая моя рука держала кий, а в левой была у меня закуренная цигарка, а не горлодер какой-нибудь. Следовательно, когда мои обе руки были заняты, то, спрашивается: чем я мог ударить моего соперника?.. Носом, что ли? Так я не птица, а человек — Божье создание. Головою? Так я не считаю свою голову за какое-нибудь стенобитное орудие. Кием же ударить, да еще по голове — потому что она первая всегда попадается под руку, — я никогда не решился бы. Потому что я не разбойник, не убийца, не душегуб, и убивать людей не учился. Из всего сказанного ясно, что я не оскорблял, не бил, а только хотел пошутить… для развлечения публики в бильярдной. Шутка мне не удалась, потому что я зацепился за поганый половик и упал прямо на него, моего жалобщика, в чем я нисколько не виноват, потому что я упал и пришиб при падении его… персонаж совершенно против моего желания. Я надеюсь, господин судья, что после этих доводов вы вполне оправдаете меня.

СУДЬЯ. Вы признали сперва справедливость обвинения вас, а затем просите суд оправдать вас. Кажется, поведение господина Пискарева во время игры с вами было вежливое, и оно не могло возбудить негодования с вашей стороны, господин Хартов… (Пискареву.) Кстати, повторите, что вы сказали, господин Пискарев, перед сценой оскорбления. Повторите в точности. Мне нужно ваши слова записать буквально в протокол.

ПИСКАРЕВ. Кажется, если я не ошибаюсь, я сказал: «Не угодно ли вам отправиться в ту лузу». Полагаю, что в этом изречении нет ничего оскорбительного или обидного для господина Хартова.

СУДЬЯ. Я ничего не вижу дурного в этих словах.

ХАРТОВ. Нет, господин судья. Эти-то слова: «отправиться в Тулузу» — для меня особенно оскорбительны.

СУДЬЯ. Почему же они для вас особенно оскорбительны? Потрудитесь объяснить.

ХАРТОВ. Сию минуту. Надо вам сказать, что меня родители поместили для образования в провинциальный кадетский корпус. В нем я отличался не прилежанием, потому что всегда был отъявленным лентяем, а чрезмерной силою, которою был наделен от рождения; от нежного, так сказать, возраста. Поверите ли, выдавить плечом запертую дверь или выбить каблуком плиту из пола, или, наконец, сгибать в дугу полосы железных кроватей в дортуарах, для меня, еще ребенка, было пустым делом. Начальство знало, косилось на меня, а никогда не умело изловить. Кое-как, по просьбам и слезам матушки, меня перетащили в следующий класс. Тут уж я окончательно опротивел начальству, потому что лень моя росла наравне с силою, которая каждодневно, можно сказать, наносила ущерб казенному корпусному имуществу. Раз даже мне удалось выиграть пари в корпусе — шесть французских хлебов, которыми нас угощали со сбитнем. Я вырвал из земли вон с корнем растущее в саду дерево. А дерево было немаленькое, повыше этой комнаты. Тогда же товарищи назвали меня Ильею Муромцем, потому что при крещении мне дано было имя Ильи…

СУДЬЯ. Все это, может быть, вполне справедливо. Судя по наружному виду, вы и теперь должны обладать замечательной силою. Но что же тут общего между вашей силою и словами господина Пискарева, которые вы признаете обидными для себя?

ХАРТОВ. А вот что, господин судья. Понятно, что моя лень и произведенный мною ущерб корпусному имуществу окончательно взбесили директора, и он приказал во что бы то ни стало найти повод к удалению меня из корпуса. Случай представился скоро. Подошли переходные экзамены; товарищи зубрят, а я более упражняюсь в ломке скамеек, табуреток и им подобных предметов. Пришел экзамен географии. Меня вызвали, спрашивают: «Какие замечательные реки в Европе?» Я, конечно, молчу. «А какие высочайшие горы в Америке?» Я опять ни гугу. Наконец, учитель спрашивает меня: «Как называется столица Австрии?» Молчу. «Англии?» Молчу. «Во Франции, наконец?» — спрашивает учитель с сердцем. А подлец Семячкин, товарищ мой, и подскажи мне: Тулуза. Я и отворотил: Тулуза. Понятно, что учитель, весь класс наш, да и посторонние громко расхохотались. Я покраснел и в душе пообещал отдуть Семячкина после экзамена. Вдруг слышу голос директора, обращенный ко мне: «Так не угодно ли вам отправиться в Тулузу?» Затем он приказал посадить меня, но не в карцер, а в подвал, где на зиму хранятся картофель и коренья, и потому в подвале была железная дверь. Меня повели. Дорогою я обругал дежурного офицера свиньею, и меня в тот же день выгнали из корпуса, и я, к моему огорчению, не мог отвалять виновника моего несчастья Семячкина. Затем я поступил в полк, блистательно выдержал экзамен и был произведен в офицеры. Вот и все, что я мог передать, чтобы доказать, насколько огорчительны для меня слова: отправиться в Тулузу

ПИСКАРЕВ. Но я смею обратить внимание суда, что я, во-первых, до сего времени не знал про неудачу корпусного экзамена господина Хартова, и что, во-вторых, словами «отправиться в ту лузу» я указывал на лузу бильярда, а не на французский город Тулузу.

ХАРТОВ. Тем не менее я был очень взволнован этими словами, что очень естественно, потому что они напомнили мне мою буйную молодость. (Пискареву.) Согласитесь, что вы больно кольнули меня, Афанасий Иванович?

ПИСКАРЕВ. Все же менее, чем вы меня, упав на меня, Илья Петрович. Я готов прекратить настоящее дело и взять назад обвинение, если вы позволите мне напечатать ваш рассказ про экзамен и Тулузу.

ХАРТОВ. Сколько угодно пишите, печатайте в русских, иностранных, каких угодно газетах. Только — чур! — не называть меня.

ПИСКАРЕВ. Само собой разумеется. (Судье.) Господин судья! Я прекращаю дело. Потрудитесь записать.

Судья пишет и потом предлагает сторонам подписать примирительный протокол. Они подписывают. Свидетели по приглашению судьи являются в камеру и, за примирением сторон, освобождаются от дачи показаний.

СЕКРЕТАРЬ (Хартову). Господин Хартов! Вы оштрафованы тремя рублями. Потрудитесь подписать протокол и внести деньги господину мировому судье.

ХАРТОВ (громко секретарю). Сейчас! (Тихо судье.) Господин судья, я уверен, что вы сложите штраф с меня. Я — человек незажиточный, живу трудами рук, так сказать. Для меня три рубля — деньги значительные.

СУДЬЯ. Господин Хартов! Здесь гласный суд, и тайны в открытом заседании не допускаются. Заявите громко, чтобы публика слышала, что вам от меня угодно.

ХАРТОВ. С меня требуют три рубля штрафа, который вы изволили наложить на меня.

СУДЬЯ. Я знаю, и вам следует заплатить эти деньги. Еще более потому, что вы ворочаете тысячами, как было заявлено вами здесь.

ХАРТОВ. Совершенная правда, господин судья. Я от своих слов не отказываюсь. Но теперь я… не при деньгах. Уверяю вас.

ПИСКАРЕВ (подходит к столу). Господин судья! Позвольте мне внести три рубля. (Отдает деньги.) Илья Петрович! Вы разрешаете?

СУДЬЯ (принимая деньги). Прекрасно. (Секретарю.) Изготовьте квитанцию на три рубля.

ХАРТОВ (Пискареву). Афанасий Иванович! Великодушный врач! Вы меня всенародно зарезали. Идем к Мухардину, я вам еще десять очков вперед накину.

Квитанция, подписанная судьею, вручается Хартову. Он с Пискаревым уходит.



<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 3827

X