2. Цусима и Бьорке

Наступил последний акт безумной войны, преступно доведенный до трагического своего конца. 14 мая ст. ст. 1905 г. севернее о. Цусимы в Корейском проливе стоял японский флот в составе 140 судов с 18 000 чел. экипажа. Стоял подле своей базы. За ним был весь опыт прошедшей войны, передышки он имел 9 месяцев. Шансы на проигрыш впереди — нуль. В тот день в 5 час. утра в Цусимский пролив с юга вошла соединенная эскадра Рождественского — Небогатова, в составе 38 судов с 14 000 чел. команды. Эскадра прошла 18000 миль. База — пловучая: один транспорт «Камчатка». За семь месяцев пути одна попытка учебной стрельбы: берегли материал. Уже на Мадагаскаре «вся команда <так износилась, что> ходила в лаптях, сделанных из ворса». Надежды на успех никакой. Про суда, которые он вывел в поход, Небогатов потом на суде показал: «собака не может исполнить того, что требуется от лошади». В эскадре было собрано все. что можно было послать. Рядом с «калошами» шли броненосцы последней постройки. Но и те «с никуда негодными рулевыми приборами», а миноносцы были «не миноносцы, а минные карикатуры». Международное право спасло царизму его черноморский флот: всерьез обсуждался вопрос и о его отправке в поход на Дальний Восток. Помещали — «проливы».597 Неравный бой начался в 13 ч. 49 мин. и в течение 24 часов судьба эскадры была решена.598 Затоплено 22 судна, взято в плен 7, успели уйти в нейтральные порты 6, до Владивостока добралось чудом три: 1 легкий крейсер и 2 миноносца. Людей убито, сгорело и потонуло 5000, спаслись и взяты в плен 6124, вырвалось в нейтральные порты и добралось до Владивостока 3000.599 После этого у царизма не оставалось более флота в открытых морях. Цусима в русский язык вошла нарицательным именем. Еще в 1909 г. Николай в Тихом океане располагал только «тихими силами».600

Неделю спустя после Цусимы Ленин так описывал этот «разгром»: «все ополчается против самодержавия, — и оскорбленное национальное самолюбие крупной и мелкой буржуазии, и возмущенная гордость армии, и горечь утраты десятков и сотен тысяч молодых жизней в бессмысленной военной авантюре, и озлобление против расхищения сотен миллионов народных денег, и опасения неизбежного финансового краха и долгого экономического кризиса вследствие такой войны, и страх перед грозной народной революцией, которую (по мнению буржуазии) царь мог бы и должен бы был избежать путем своевременных «благоразумных» уступок. Растет и ширится требование мира, негодует либеральная печать, начинают грозить даже умереннейшие элементы, вроде землевладельцев «Шиповского» направления, требует немедленного созыва народных представителей даже холопское «Новое время».601 От «правительства разбойников» отшатнулись в эти дни все, кто накануне еще совсем по-хорошему сговаривались с ним о борьбе с революцией (фабриканты и заводчики 18 мая).602

* * *

Что после Цусимы продолжение войны было безумием с точки зрения судеб самой романовской династии, не сразу, может быть, стало ясно в петербургских верхах, но зато мгновенно было схвачено в Берлине. Вильгельм тут брал на скорость, пока не подоспели другие. Еще только в начале мая в Берлине «считались с мыслью о возможности русской морской победы», которая и установила бы интересовавшее американского президента русско-японское «равновесие сил» на Дальнем Востоке. Тогда Рузвельт ответил на это, что «он, ввиду стараний Делькассэ выступить посредником в деле мира, демонстративно зондировал японского посла непосредственно, а русского — через третье лицо об их взглядах на мир. Оба ясно дали понять, что при нынешнем положении их правительства твердо решили продолжать войну. Россия возлагает большие надежды на свой флот, Япония ожидает в скором времени произвести решительный удар на Харбин и Владивосток». И Рузвельт заявил, что «тем временем, оба народа будут продолжать взаимное истребление, а это может быть только выгодно для интересов прочих держав на Дальнем. Востоке».603 Именно потому, после Цусимы, вопрос о мирных переговорах и был решен между Берлином и Вашингтоном в каких-нибудь два-три дня. Япония первая (18/31 мая) обратилась к Рузвельту с просьбой «свести воюющих для переговоров» и сделать это как бы по своей инициативе. Рузвельт не успел еще ничего предпринять, как инициативу перехватил Вильгельм. 21 мая он обратился к Николаю с увещанием прекратить войну и с сообщением, что стоит только царю вызвать американского посла — и механизм мирных переговоров придет в должное движение, а 22 мая передал президенту, что он «признает положение России настолько серьезным, что когда в Петербурге узнают правду о последнем поражении, жизнь царя окажется в опасности». 24 мая американский посол в Петербурге по поручению президента уже просил свидания у Николая, и 25 числа тот дал согласие на мирные переговоры.604

Николай пока делал «только попытку узнать» мирные условия противной стороны. Если бы японские требования показались ему неприемлемыми, формально за ним оставалась еще полная свобода действий. На деле он не имел выбора. Военное совещание, созванное им 24 мая накануне свидания с американским послом, вращалось в заколдованном кругу, вокруг призрака революции: с одной стороны — «нам важнее внутреннее благосостояние страны, чем победа», с другой — «возвращение в Россию армии, не одержавшей ни одной победы, ухудшит внутреннее положение страны».605 А затем невольно вставал вопрос: на что извне мог опереться Николай, если бы мирный торг потребовалось подкрепить угрозой продолжения военных действий. В Петербурге не считали исключенной и эту возможность. Конечно, речь могла итти только о сухопутном театре. За три месяца после Мукдена, по численности русская армия успела сравняться с японской, в июле ее рассчитывали довести до 550 тыс. чел., потери в артиллерии и запасах были восстановлены, армия твердо стояла на новых укрепленных (сыпингайских) позициях и даже готовилась к наступлению. Все требования, которые ставились новым главнокомандующим (Линевичем) в части увеличения численности армии на 12 дивизий и 80 тысяч сверх того в качестве резерва — были признаны в Петербурге исполнимыми. Куропаткин, перешедший после Мукдена на положение командующего 1-й армией, вел теперь решительную агитацию в армии за продолжение войны и дошел до того, что про Цусиму публично и официально говорил: «можно ли приписывать решающее значение в деле защиты чести и достоинства могучей России уничтожению нескольких железных ящиков с горсточкой русских людей».606

Но в политическом и финансовом отношении положение самодержавия было значительно хуже.

К моменту, когда Вильгельм в начале июля вызвал Николая на свидание в Бьорке (в финляндских шхерах), Николаю было уже точно известно, что между Лондоном и Парижем идут переговоры о совместном предложении ему займа — но не иначе, как только после действительного окончания войны и при двух условиях: если политическая позиция его относительно Англии перестанет быть враждебной и если внутри России установится «способный внушить доверие порядок вещей» (т. е. все та же конституция, на которой англичане точно сговорились с либералами из земцев-помещиков и крупной буржуазии).607 Это был двойной ультиматум, и вокруг Николая замыкалось кольцо, за которое не было хода, а страна кругом там и здесь вскипала все новыми всеобщими стачками, демонстрациями, крестьянскими выступлениями, уличными боями, и отдельными террористическими актами. Но жесткость такой постановки вопроса со стороны английской и французской буржуазии усугублялась теперь для Николая еще и тем, что революционное движение в стране непосредственно перекинулось и в военную сферу. Еще не кончив войны, он имел уже настоящее революционное восстание в черноморском флоте (с 14 июня на броненосцах «Потемкин» и «Георгий Победоносец»). Против этого восстания он сам оказался бессилен, — и это его бессилие стало предметом международного обсуждения, когда Николай обратился с просьбами о помощи к Румынии и турецкому султану (Абдул Гамиду), — что и было зло высмеяно в «Таймсе». Ленин по этому поводу написал специальную статью «Русский царь ищет защиты от своего народа у турецкого султана».608

Такова была политическая обстановка в момент пресловутой бьоркской встречи Николая с Вильгельмом. 11 июля, когда Николай «под хмельком» подписал с Вильгельмом договор об оборонительном союзе, не читая его, в том виде, как средактировал его Вильгельм, русско-японские переговоры еще не начались. Витте, после долгих колебаний назначенный главноуполномоченным на Портсмутскую конференцию, был еще только на пути в Америку. Заключая соглашение с Николаем, германская дипломатия (это было делом вовсе не лично Вильгельма) била тут во-время в самую точку.

В Берлине сознательно «специально» играли на том. что Германия предлагала союз «уже теперь, до заключения мира», чем «улучшала положение России относительно Японии при мирных переговорах, между тем как Англия может присоединиться к России только после мира, следовательно не окажет никакого влияния на мирные условия японцев». Но там отдавали себе ясный отчет в том, что «царю больше по внутреннеполитическим, чем внешнеполитическим причинам сделалось страшным одиночество с глазу на глаз с Францией и Англией». Бюлов настойчиво советовал Вильгельму взять относительно царя «теплый и сердечный тон... что будет для него очень приятно в такой трудный для него момент», и выдержать «лейтмотив»: «мы хотим только, чтобы из этого кризиса русская династия вышла невредимой и русская мощь не ослабленной».609 Николаю дали в Бьорке как бы постоять ногами на твердой феодальной почве в момент, когда дома у него вся земля ходила ходуном. Тут его и поймали в капкан, чего не сумели сделать в октябре 1904 г. при неизмеримо более легких для него условиях: ведь с самого 6 января 1905 г., когда в крещенский парад на Неве вместо холостого салюта около него пролетела картечь, царь не смел показаться в собственной столице. На яхте, где происходило подписание договора, обстановка была настолько теплая и англофобствующая, что Николай «ударив кулаком по столу, дал Вильгельму заверение, что он, царь, никогда не согласится на пакт с Англией». Вильгельм, учитывая положение Николая, про себя допускал даже, «что придется считаться с другим лицом во главе российской империи»; Вильгельму было важно «вовлечь в тайну договора также и вел. кн. Михаила», и ему был вручен второй экземпляр договора. А в результате — Вильгельм «нашел Николая в таком настроении, в котором тот готов был подписать еще и совсем другие вещи, если бы Вильгельм ему их предложил».610

После подписания Портсмутского договора, когда царский дипломатический аппарат трудился над «оговоркой», которою уничтожалось бы действие Бьоркского договора в отношении Франции, Ламсдорф меланхолически сокрушался о «бессознательной неосторожности» «бедного монарха», который чуть было не разорвал франко-русский союз.611 Когда царское правительство после Портсмута во всем объеме поставило вопрос о большом заграничном займе для ликвидации войны и «подавления революции» (как прямо выражался Бюлов) — бьоркский документ обратился в досадный клочок бумаги, мешавший осуществить финансовую операцию. Кроме того, франко-германский конфликт из-за Марокко был в разгаре и меньше, чем когда-либо, можно было мечтать об осуществлении тройственного континентального союза. Само же зондирование, которое повел теперь Ламсдорф в Париже под давлением Николая, едва ли кого там могло удивить или в чем-либо напортить. К тому времени и все поведение Витте, везшего из Америки моргановское предложение американского займа и совсем не склонного еще без оглядки «итти в английский фарватер», как разгласилось с его же слов, — успело, на фоне Бьорке, произвести во французских правительственных кругах впечатление «очень неблагоприятное».612

Наоборот, в германских правительственных кругах поведение Витте, очевидно возвращавшегося к власти, в это же время произвело впечатление более, чем благоприятное. Радолин, германский посол в Париже, виделся с ним 23 сентября нов. ст. и так на радостях спешил с донесением об этом свидании, что не успел оставить у себя его копии и просил выслать ему ее из Берлина. Витте сказал Радолину, «что ему в последний момент удалось расстроить большой заем, который хотели заключить для России Англия и Франция с исключением из него Германии. Витте видел в этом английское острие против Германии и потому сорвал этот заем. Англия хотела дать России эту конфетку, чтобы подсластить ей пилюлю англо-японского союза (возобновленного в августе 1905 г., — Б. Р.). Этот договор для России настолько оскорбителен, что на долгое время вперед становятся невозможным всякое соглашение между Россией и Англией... При таких обстоятельствах в высшей степени важно, чтобы три великие континентальные державы держались вместе, чтобы образовать фронт против Англии». Витте сказал и еще более приятную вещь: «если каким-нибудь образом Англии удастся поймать Францию в свои сети и еще больше подчеркнуть нынешнее сближение, русско-французский союз должен был бы кончиться, чтобы очистить место русско-германскому договору».613 А черев четыре дня после того в Роминтене у Вильгельма II Витте плакал, крестился и «благославлял небо» за то, что ему довелось дожить до заключения русско-германского договора, о котором сообщил ему Вильгельм (не показав, впрочем, текста). И это не было у Витте только способом облегчить себе путь к власти в расчете, что Вильгельм сообщит Николаю об эффекте, какой оказало на Витте доверительное сообщение Вильгельма о договоре.614

* * *

Ведя дело к аннулированию русско-германского союзного договора, русская дипломатия, фактически попавшая снова в руки Витте, вовсе не имела в виду замкнуться в рамках англо-французского «согласия»; она попыталась отстоять полную автономность русского военно-феодального империализма посредством широкой интернационализации предстоящего большого «ликвидационного» займа.

А возобновленный англо-японский союз, как разъяснял личный секретарь Лэнсдоуна Баррингтон, не исключал и русско-английского соглашения. Только последнее недостижимо «дружественным путем, ибо русское правительство будет прибегать к уверткам и не будет держать своих обещаний». «Эти английские политики хотят так зажать Россию посредством англо-японского союза, что она будет боязлива и податлива и испытает непреодолимое желание положить конец такому давящему положению посредством широкого письменного соглашения с Англией. Тогда Англия будет у цели своих желаний и свободна от всех забот», — пояснил немецкий собеседник сэра Баррингтона.615 Именно так понимал дело и Витте. Англия, очевидно, стремилась к четверной коалиции с Францией, Японией и Россией против Германии, а союз с Японией был бы для Англии залогом прочности этой коалиции в том, что касалось России, держа ее под угрозой новой японской агрессии.

Обеспечением легкой возможности новой агрессии и должна была бы послужить, в первую очередь, контрибуция, без которой Япония не мыслила себе окончания войны с Россией. Заняв в июне 1905 г. часть Сахалина, Япония получила в Лондоне новый заем в 30 млн фунтов, и это в финансовом отношении развязывало ей руки продолжить войну. Но это не решало общей проблемы развития экономики японского империализма, строившего дальнейшие свои планы по схеме «от войны до войны», с заполнением передышек между войнами не из внутренних слабых и напряженных ресурсов, а из чистой прибыли войны. Позиция Англии была ясна после мирного выступления Рузвельта и в вопросе о контрибуции. Английская пресса решительно поддерживала японское требование контрибуции, а Эдуард VII высказывался (22 июня нов. ст.), что «Россия возможно будет еще раз побита, и японцы, вероятно, возьмут Владивосток», с тем чтобы вернуть его России на конференции «в знак великодушия», что контрибуция Японии «причитается, как победителю, по обычаю», и что «ему бы хотелось, чтобы Россия надолго была парализована в финансовом отношении». За этим стояло, как объяснял и Лэнсдоун (в июле), желание «длительного мира, который предотвратил бы возможность новой войны на востоке, на юге или на западе».616

Отсюда и сдержанная позиция английского правительства в момент поспешного обращения Рузвельта в Петербург. Еще до получения вышеупомянутой телеграммы Вильгельма от 22 мая/4 июня, Рузвельт, имея уже обращение к нему Комуры, запросил у Лондона мнения о возможных мирных условиях и получил (21 мая/3 июня) холодный ответ, что «правительство его величества еще не получило никакого указания относительно условий мира, каких Япония будет ожидать теперь» и «что было бы бесполезно выражать мнение, основанное на предположениях». «Было бы лучше воздержаться от суждения, пока не станет больше известно о последней морской катастрофе и о настроениях и ожиданиях обоих воюющих». А когда Рузвельт в нетерпении, уже после своего мирного демарша (15 июня) потребовал от своего лондонского посла, чтобы он «дознался» (find out), «хочет ли действительно английское правительство мира или нет», тот мог и теперь ответить только, что «Англия не желает продолжения кровопролития, но другое дело оказывать давление на. условия, тем более, что они неизвестны».617 Лондон, очевидно, уклонялся от какой-либо мирной акции, предоставляя ее Рузвельту и сохраняя себя для давления на Японии в другом направлении — именно для перезаключения союзного» договора на более выгодных для себя условиях.618 В день, когда Комура в Портсмуте предъявил Витте свои условия (30 июля/12 августа), в Лондоне был подписан новый англояпонский союзный договор, расширявший его действие на Индию, но и с оговоркой, что в случае продолжения Японией войны Англия станет на сторону Японии, если на стороне России окажется какая-либо третья держава (т. е., конечно, Германия).

Такое соотношение позиций Лондона и Вашингтона после Цусимы было не просто распределением ролей, но и выражало расхождение во взглядах и целях обоих правительств. В начале войны Рузвельт сам готов был в случае чего «стать на сторону Японии». Теперь, как бы извиняясь, он уже говорил, что уничтожение (destruction) России «как: азиатской державы, было бы также, по моему мнению, несчастием».619 Еще после апрельских событий 1904 г. на фронте Рузвельт уже объяснял германскому послу, что «его политика будет заключаться в том, чтобы иметь строгий глаз за Японией, сохраняя в отношениях с ней величайшую любезность». Дело было в том, что «военные успехи Японии более чем превзошли все здешние ожидания», и он хотел «надеяться, что в предстоящих боях успехи будут распределяться поровну»: «большого ослабления России на Дальнем Востоке» он уже не хотел. После мира надо стремиться, чтобы «остались между обеими державами такие же географические трения, как до войны». Корею он отдавал Японии, лишь бы она уважала там американские концессии. «Утверждение» же ее в Китае «отнюдь нежелательно». Россия «должна оставаться в Маньчжурии» и отказаться от Порт-Артура «как крепости». США «признают русское преобладание в Маньчжурии и требуют только свободной торговли».620 Еще до Ляояна Рузвельт допускал мысль, что «японцы уничтожат армию Куропаткина и падет Порт-Артур», и предостерегал японского посла в США Такахиру «быть умеренным» в требованиях после войны. И на этот случай у него были свои условия мира: «Корея остается под протекторатом Японии... державы гарантируют нейтрализацию Маньчжурии, которая будет поставлена под контроль китайского вице-короля, назначаемого Германией, не Англией». Последнее предназначалось специально для Берлина: Рузвельт был накануне президентских выборов и «в случае переизбрания хотел бы на Дальнем Востоке итти рука об руку с Германией».621

О том же Рузвельт вел речь и после Ляояна, когда «последние события показали, что японцы в военном отношении не чудотворцы, как думал весь мир»: в Англии ему разговаривать не с кем, не может он говорить с Бальфуром, еще меньше с Лэнсдоуном. Чемберлен «совсем ненадежен и того и гляди прыгнет в долину Янцзы». «Единственно, кто его может понять и кого он может понять — это кайзер». И опять это было не только предвыборное заигрывание на предмет привлечения на свою сторону многочисленного корпуса избирателей германского происхождения в Америке (хоть именно только «после выборов» он хотел вернуться к вопросу о совместном проведении принципа открытых дверей в Китае).622

«Заметное изменение в точке зрения Рузвельта» на русско-японскую войну «констатировал», в дни Шахэ (18 октября 1904 г.), и французский посол в Вашингтоне. «Эта громадная сила, проявляющая себя так замечательно и которая может быть только антиевропейской, начинает, наконец, беспокоить его». И французу, как и немцу, Рузвельт сказал: «надо будет радоваться, если результат войны сведется к тому, что русские и японцы останутся лицом к лицу, уравновешивая друг друга, те и другие ослабленные».623

Не разделяя расовой теории «желтой опасности», Рузвельт, накануне падения Порт-Артура, однако, с удовлетворением отмечал (англичанину Спринг-Райсу 27 декабря) урок, воспринятый, наконец, японцами от русской армии под Шахэ и под Порт-Артуром. Ему сообщали с фронта, что «японские солдаты не раз угрожали разным иностранцам (англичанам и американцам в той же мере, как немцам и французам), когда встречали кого-либо из них в одиночку», и что «тон японских офицеров часто был наглый, иногда в совершенно нетерпимом масштабе; короче говоря, японская армия показала склонность смешивать всех белых в одну кучу и смотреть на них с одинаковой ненавистью». «Надо думать, — заключал Рузвельт, — что крайне упорное сопротивление Порт-Артура и очень эффективное наступление, сделанное русскими в конце последнего большого сражения перед Мукденом произвели некоторый эффект в смысле уменьшения этой наглости».624

Конечно, это не значило еще поворота «симпатий» Рузвельта в сторону России. Рузвельт, с большим недоверием относился к царской России, чем к «молодой» Японии, «которая старается вести искреннюю политику» и дает «больше надежды на успех», в случае «общего давления» держав на нее, чем Россия. Однако же мир ему, представлялся достижимым на условиях возвращения Маньчжурии Китаю, японского протектората в Корее и срытия Порт-артурской крепости. Пока еще он не верил в возможность русско-японского союза после войны, а слухи о такой перспективе доходили уже до него из Токио.625 Между тем в Берлине, как огня, боялись именно русско-японского союза, сомкнутого с двумя другими европейскими союзами в один четверной союз. И сближение между Вашингтоном и Берлином пошло на основе поддержания открытых дверей в Китае и плохо удававшихся попыток возбудить подозрения Рузвельта насчет англо-французских проектов раздела Китая после войны.626

Однако еще до Мукдена Рузвельт поверил в реальность перспективы русско-японского союза и (3 февраля 1905 г.) «сделал серьезное представление Такахире относительно русско-японского союза»: «при таком союзе Япония только сильно пострадает, японские гавани могут быть блокированы и островное государство отрезано от Китая, если Россия и Япония будут проводить в Китае политику, противоречащую» интересам прочих держав, но Россия в Китае трудно уязвима». Теперь, до Мукдена, он тоже считал заключение мира желательным — «до слишком большого развития великой мощи России», но преждевременным считал «ставить вопрос вплотную». Это не мешало ему заявлять теперь в Берлине о своей «радости» по поводу «усиления германского флота», во-первых, «как противовеса в Европе», а во-вторых, «чтобы эвентуально сдерживать Японию»: «если когда-нибудь Япония станет для нас опасной, ваш и наш флоты, соединившись, смогут закупорить Японию».627

Повидимому, тем временем Рузвельт касался будущих, мирных условий в своих неофициальных сношениях с японской стороной, и даже после Мукдена, когда ему стало желательно «немедленное заключение мира», он уже «имел» какие-то «заверения, что японские условия будут умеренны». В Берлине не могли понять, что же это значит: «думает ли Рузвельт еще, что Япония при продолжении войны в результате достигнет меньшего или он опасается, что Япония напротив сделается слишком сильной». Оказалось, что японская опасность стала перед ним теперь во весь рост: «он хочет мира, чтобы помешать Японии слишком расширить свою сферу влияния на Дальнем Востоке», «чем дольше будет ждать Россия, тем тяжелее будут условия мира и тем опаснее будет для нее и для нас японское могущество».628 А за этим уже стояла мысль, что «если Россия теперь заключит мир и реорганизует свои вооруженные силы, она сможет через 10 лет возобновить борьбу». Но, как мы знаем, в Берлине теперь считали заключение мира «гибельным» для царя и отказались поддержать американскую инициативу, не желая «дать повод к убийству царя» и выставляя теорию «заболочивания» войны Россией до и с целью истощения врага. Так как обе стороны тем временем согласились, что какой-либо мирный конгресс «таит в себе большие опасности» (с точки зрения возможного на нем раздела Китая), а Рузвельт готов был уступить, посредничество Вильгельму, имея в виду трудности с русской стороны, то в сущности к моменту после-цусимского обращения кайзера к Рузвельту между Берлином и Вашингтоном все было подготовлено к американскому выступлению: обращение Берлина гласило, что там опять боятся убийства царя — только уже в случае отсрочки мира.629 Рузвельт «верил» еще Англии, как сокрушались в Берлине, но уже опасался русско-японского союза вплотную. Германия, хоть ее армия и расценивалась в Англии, как «цитадель против внутренних беспорядков в Европе «, дипломатически работала, как могла, против Англии, и страшилась русско-японского союза куда больше США. Это-то и создало такое взаимопонимание между Вашингтоном и Берлином, что американцу, испытывавшему отвращение к этому «нелепому мелкому созданию» (т. е. Николаю), оказалось возможным писать из Берлина о его убийстве, как о чем-то решающем для Вашингтона вопрос.

Но Мукден поставил перед Рузвельтом претензии японцев на контрибуцию и на расширение территории, и теперь, после Мукдена, ему пришлось добавить в свою оптимальную мирную программу передачу Порт-Артура и Дальнего Японии. Вопрос о контрибуции он пока оставлял в стороне. А после того, как его предложение встретиться для переговоров было принято, и он занялся вопросом о перемирии, его надежда «скоро этот вопрос разрешить» (5 июля 1905 г.) наталкивалась на препятствие в виде все той же Англии: «трудности делает мне Англия, которая отказывается оказать на Японию умеряющее влияние», жаловался он германскому послу. «Я предостерег английское правительство, что оно сделает ошибку, если поддержит изгнание России из Восточной Сибири, где она должна стремиться сохранить пограничные трения с Японией после мира». Теперь и Рузвельта не на шутку тревожил призрак революции в России, «которым он был в высшей степени озабочен»: «если армия присоединится к революционерам, то мы окажемся и в отношении мира перед трудной задачей, и кто тогда даст взаймы России денег на реформы».630

* * *

Решить вопрос о перемирии так Рузвельту и не удалось: оно было подписано уже к концу работ Портсмутской конференции, 1 сентября нов. ст. Но зато и японские планы сухопутной войны — наступления на Харбин и на Владивосток — оказались неосуществимыми. II кроме Сахалина, не готового к обороне, для занятия которого японцам удалось выделить группу только в 14 000 человек, никаких серьезных действий на сухопутном театре японцами предпринято не было. От этих действий удержали японцев не столько политические, сколько военные и финансовые соображения.631

Но когда русская мирная делегация ехала в Америку, отказ японцев от перемирия оставлял за ними, казалось, возможность любой инициативы и в любом направлении. Проездом в Берлине Витте так, под «строжайшим секретом», обозначил банкиру Мендельсону уступки, на которые был уполномочен царем: «1) Корея, 2) Маньчжурия, 3) половина Сахалина, 4) по возможности никакой контрибуции, во всяком случае только небольшая контрибуция, которая должна быть не свыше 500 млн руб. и должна быть «иначе причесана», 5) линию Харбин — Порт-Артур Россия уступает, сохраняет линию Харбин — Владивосток». Витте просил о содействии Вильгельма расширению его полномочий — иначе «мирные переговоры скоро потерпят крушение». «Если мы заключим мир, возможно, что последствия будут неприятные (внутри, — Б. Р.). Если война будет продолжаться, то последствия, во всяком случае, будут совсем дурные. Тогда могут наступить в России такие события, которые затмят события французской революции. Будут потоки крови».632

Витте считал нелишним на всякий случай пугнуть через берлинскую биржу Вильгельма тем, чего оба теперь боялись для России больше всего.


597 Кр. архив, т. 67, стр. 196–198 (письмо Свенторжецкого, старшего флаг-офицера походного штаба Рождественского от 21 января 1905 г.). — Мысль о присоединении к эскадре Рождественского трех черноморских броненосцев возникала не раз в русском морском министерстве и обсуждалась в печати. Однако министерство иностранных дел решительно восстало против этого по политическим соображениям (см. «Записку по поводу отправления на Дальний Восток судов черноморского флота», изданную минист. иностр. дел на правах рукописи). — Вильгельм, наоборот, сразу поддержал этот проект, лишь бы «это случилось внезапно и совершенно неожиданно и застало весь мир врасплох» (Переписка Вильгельма II с Николаем II, стр. 68, письмо от 10 октября 1904 г.). Вильгельму сообщил о «намерении» Николая русский военный агент в Берлине Шебеко, с просьбой высказать свое мнение, — очевидно, по прямому поручению Николая.

598 Соотношение русских и японских сил было: по числу выстрелов в минуту 134:360, по весу металла в минуту 20000:53600, по весу взрывчатого вещества 500 : 7500, по максимальной скорости хода в бою 11:15 (Н. А. Левицкий, цит. соч., стр. 300–309. — Русско-японская война 1904–1905 гг. Книга седьмая. Тсусимская операция. Пгр., 1917, стр. 87–88).

599 На броненосцы принималось угля вместо 1100–2800 тонн (Кр. архив, т. 67, стр. 196, письмо Свенторжецкого 21 января 1905 г.). — Черемисов. Русско-японская война, стр. 281–286.

600 Выражение это употребил (в кавычках) Коковцов в одном своем всеподданнейшем докладе в 1909 г.

601 Ленин, Соч., т. VII, стр. 336.

602 Рабочий вопрос в комиссии Коковцова. Изд. Центрархива, М., 1926, стр. XI — XII и 235 сл.

603 Die Grosse Politik, 19/II, № 6306 (телеграмма Бюлова Штернбургу в Вашингтон 16 мая 1905) и № 6310 (телеграмма Штернбурга в Берлин 24 мая).

604 Переписка Вильгельма II с Николаем II, стр. 102 сл. — Die Grosse Politik, 19/II, стр. 425 и 424. — Т. Dennett. Roosevelt and the Russo-Japanese War, стр. 215 (телеграмма Комуры Такахире 31 мая нов. ст.).

605 Решение совещания сформулировал в. кн. Владимир: «если условия мира будут неприемлемы для нас по совести, тогда, конечно, продолжать войну». Кр. архив, т. 28.

606 Русско-японская война. Изд. Центрархива, стр. 96: «наша армия находится в отличном состоянии, но только не укомплектована. К нам в настоящее время идет укомплектование — 135 тысяч молодых солдат... с прибытием означенного укомплектования мы будем иметь ок. 420 тысяч и тогда можно будет попытаться перейти в наступление... после прибытия молодых солдат к нам придут еще 4 корпуса, при помощи которых я предполагал бы охватить японцев с обоих флангов» (Дневник Линевича, 29 июня 1905 г.). — Там же, стр. 163 (речь Куропаткину к офицерам 1-й армии). — Н. А. Левицкий, цит. соч., стр. 291.

607 Письма Бенкендорфа Ламсдорфу 29 июня и 18 июля ст. ст. 1905 г.. (Русские финансы и европейская биржа, №№ 58 и 60).

608 Ленин, Соч., т. VII, стр. 388.

609 Die Grosse Politik, 19/II, №№ 6207, 6223, 6208.

610 Die Grosse Politik, 19/II, № 6218 (Чиршки Бюлову 24 июля 1905 г.). — См. приложение 21.

611 Кр. архив, т. V, стр. 30, 35, 43. — Витте. Воспоминания, т. I, стр. 390 сл.

612 Кр. архив, т. V, стр. 39 — Die Grosse Politik, 19/II, стр. 427.

613 Там же, № 6241 (Радолин Бюлову 23 сентября 1905 г.).

614 Там же, № 6246 (письмо Вильгельма Бюлову 27 сентября 1905 г.).

615 Там же, № 6340 (депеша Бернсторфа Бюлову 8 сентября 1905 г.).

616 Заем заключен Японией 11 июля 1905 г. из 4 12% (Giichi Ono. War and Armament Expenditures, стр. 100). — The Times, weekly ed., № 1485 (13 июня 1905 г.): «предположение, будто вслед за назначением уполномоченных должно обязательно следовать перемирие, столько же необоснованно, как и предположение, будто Россия может отмахнуться от уплаты Японии контрибуции...» «Путь прегражден англо-японским союзом... В течение всей кампании мы не выходили из круга и будем держаться его всеми силами». — Т. Dennett, цит. соч., стр. 212. — Die Grosse Politik, 19/II, № 6336 (Ведель Бюлову 23 сентября 1905 г. о беседе Эдуарда VII «незадолго» до Портсмутского мира).

617 Т. Dennett, цит. соч., стр. 210–211.

618 British documents, II, № 117 (Лэнсдоун Макдональду 19 декабря 1901 г.).

619 Т. Dennett, цит. соч., стр. 165 (замечание Рузвельта, 16, июня 1905 г.).

620 Die Grosse Politik, 19/I, № 5994 (Штернбург Бюлову из Вашингтона 9 мая 1904 г.).

621 Там же, 19/II, № 6263 (Штернбург Бюлову 17 августа 1904 г.); № 6264 (Бюлов Вильгельму 31 августа 1904 г.).

622 Там же, 19/II, № 6266 (Штернбург из Вашингтона 27 сентября 1904 г.).

623 Documents diplomatiques, V, № 380 (депеша Жюссерана Делькассэ, 18 октября 1904 г.).

624 T. Dennett, цит. соч., стр. 48.

625 Die Grosse Politik, 19/II, № 6274 (приложение, промемория Штернбурга 24 декабря 1904 г.). — Штернбург, германский посол в Вашингтоне, приехал в Берлин 24 декабря, чтобы наладить «дружественные отношения Германии с Америкой».

626 Там же, №№ 6276, 6278, 6279, 6282 (январь — февраль).

627 Там же, №6288 (депеша Штернбурга 10 февраля 1905 г.)

628 Разрядка моя, — Б. Р.

629 Там же, стр. 582, № 6295 (Штернбург из Вашингтона 21 марта 1905 г.), № 6296 (Бюлов Штернбургу 22 марта), № 6297 (Бюлов Штернбургу 23 марта) и № 6298 (Штернбург Бюлову 31 марта 1905 г.).

630 Die Grosse Politik, 19/II, № 6285. — Т. Dennett, цит. соч., стр. 188. — Die Grosse Politik, 19/II, № 6301 (Штернбург Бюлову 2 апреля 1905 г.); № 6318 (то же, телеграмма 5 июля 1905 г.).

631 Протоколы Портсмутской мирной конференции. Изд. министерства иностр. дел., СПб., 1906, стр. 96. — Н. А. Левицкий, цит. соч., стр. 314 сл.

632 Die Grosse Politik. 19/II, № 6210 (записка Бюлова 23 июля 1905 г.).

<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 4135

X