Яковлев Владимир Осипович (интервью Олега Корытова и Константина Чиркина)

Зовут меня Яковлев Владимир Осипович, а раньше я был Рак Владимир Осипович. Фамилию поменял — жене не понравилась, а мне какая разница… Теперь все меня знают как Яковлева. И товарищи-фронтовики тоже так зовут.

Родился я 22 марта 1925 года в городе Гатчина. Мама была домохозяйка, а отец работал на железной дороге машинистом. Я самый младший. Семья большая была — шестеро детей… Но в семье был достаток. Держали овец, кур, поросенка, питались хорошо…

До войны я учился здесь, в Гатчине, во 2-й школе, а сейчас это 4-я средняя школа. Окончив пять классов, поступил в ремесленное училище. А потом в 1940 году нас отправили в Волховстрой, в Волховское ремесленное училище. Там на заводе я должен был учиться плавить алюминий… Но случилось так, что я ремесленное училище закончил в другом городе и стал слесарем-инструментальщиком.

Когда началась война, нас эвакуировали в Кузбасс, в город Сталинск, сейчас — Новокузнецк. Окончил училище с отличием, и меня оставили работать мастером производственного обучения. Преподавал технологию, вел практику…

Как Вы узнали, что война началась?

— В Волховстрое, в ремесленном училище по радио объявили: «Война! Немцы напали на Советский Союз». Паника возникла, ребята убегали по домам. А я был дисциплинированный — остался, никуда не побежал. Я «в сорочке родился» — те, кто домой убежал, в плен попали, а мы поехали в Кузбасс.

На каком производстве Вы оказались?

— Мы производили военную продукцию. Нам прислали специальные приспособления и штампы. Штамповали и собирали авиационные пулеметные ленты для крупнокалиберного УБ Березина…

Дважды меня вызывали в военкомат, но начальство оформляло мне броню. А я на фронт хотел. У меня все три брата были на фронте, самый старший и два двойняшки с 1921 года. А мама у немцев в плену…

Весной 1943 года я перебрался на частную квартиру Марии Ивановны Ефимовой, и на мой новый адрес пришла повестка из военкомата. Я про нее никому в ремесленном училище не сказал. Ну что еще мне оставалось делать, чтобы призвали… Пришел в военкомат и говорю: «Я не могу оставаться в тылу. У меня вся семья на фронте, а я вроде как в бегах…»

Мне ничего не ответили, но как только получили документы из ремесленного училища (а данные на меня были хорошие), меня отправили в Троицкое авиационное училище. Это под Челябинском, называлось «летное училище стрелков-радистов». (Правильно — Челябинская Краснознаменная военная авиационная школа стрелков-бомбардиров. — О.Р.)

Как Вы относились к тому, что немцы аж до Волги дошли?

— Пораженческих настроений не было. Ведь когда неожиданно нападают, конечно, больше шансов завоевать, оккупировать большую площадь. Но положение на фронте беспокоило. И когда мы втянулись в войну, когда сказали, что «Родина-мать зовет», все пошли добровольно. Пошли и четырнадцатилетние… Им говорили: «Вы дорастите до возраста самостоятельного, и вас призовем…»

А нам казалось — вот нас отправят на помощь, а уж мы-то немцам покажем!

Каковы были бытовые условия, пока Вы работали мастером?

— Бытовые условия у нас были хорошие. Было и общежитие, и заводская столовая с трехразовым питанием. Обуты, одеты, теплая одежда была, правда, шапок еще не было. Были фуражечки с наушниками от мороза. Перчатки давали, носки. Все делалось, чтобы молодежь работала спокойно, с чистой душой.

Сколько Вы получали?

Когда я мастером работал, получал четыреста рублей. В ремесленном училище бывали еще премии. Не вещами, а деньгами.

Ну на что эти деньги можно тратить? Одежда у меня вся была. Питался я в столовой, водку не пил. Мастеру училища цены в столовой были со скидкой, небольшие… Недоедания не было.

Как Вы отнеслись к сообщению о том, что наши самолеты в 1941 году Берлин бомбили? Или Вы это не заметили?

— То, что наши бомбили Берлин, мы знали. Доволен был народ — мы доказали немцам, что мы и в таких трудных условиях можем до них дотянуться… И что мы все ж таки их доконаем.

Как Вы отнеслись к победе в Сталинградской битве?

— Она подробно освещалась в наших газетах. И то, что произошло в Сталинграде, ставили в пример — вот как надо защищать Отечество. Честь и хвала нашим воинам! Ни шагу назад!

И это было в каждой душе, я вам честно говорю, в каждой душе. Это и у нас в ремесленном училище все были гражданские, и все говорили: «Добьемся победы!»

Скажите, какое отношение было к блокированному Ленинграду?

— Тут было очень, очень трудно… Мы были в Кемерове, когда сообщили, что город блокирован. Блокада — это же и питание плохое, и прочее…

Но все говорили, что Ленинград не сдастся, что им не взять Ленинград. У всех было такое чувство, что город не сдадим. Умом понимали, что ситуация на грани, но чувство такое было.

Так узнали про это по радио или от эвакуированных?

— По радио оповещение было очень хорошее. Все были в курсе всех событий, которые происходили у нас во время войны.

Когда Курская битва шла, Вы еще в ремесленном училище были?

— Тогда я уже был в военном училище… Я там оказался вроде в марте 1943 года…

Мы летали, прыгали с парашютом, стреляли по наземным целям, по воздушным целям — «колбасу» таскали. Знаете такую, да? По ней стреляли. Потом изучение силуэтов и ТТХ всех типов немецких самолетов…

Окончил я это училище с отличием. До сих пор помню: «Вид самолета-цели при данном курсовом угле, выраженный в четвертях в радиусе кольцевого прицела называется ракурсом…»

На экзаменах я всем подсказывал, и преподаватель на меня разозлился: «А ну-ка, давай-ка отсюда на фиг! Придешь сдавать последним».

Сдал на «отлично». Командир училища вызывает и говорит: «Мы Вас оставляем инструктором».

А наше классное отделение отправили на практику в часть. И я остался один. Дня через три иду к командиру училища и говорю: «Почему Вы не спрашиваете, хочу я или не хочу быть преподавателем? Вон Золотов, он даже плачет: „Оставьте, пожалуйста…“ Вот его оставьте вместо меня, а я вместо него иду на фронт».

Когда второе отделение окончило, меня с ним отправили в полк.

Какое у Вас звание было?

— У нас стрелков-радистов в офицерском звании не было. Выпускали из училищ в сержантском звании. Потом в конце войны старшего сержанта присвоили.

После училища Вы оказались в запасном полку?

— Да, 12-й запасной полк (место базирования — г. Чапаевск. — О.Р.). Там формировали отдельные экипажи для пополнения: летчик и стрелок-радист.

Потом нас направили в Латвию. Мы прибыли в 766-й полк, в 211-ю штурмовую дивизию. В дивизии три штурмовых полка…

У нас командиром полка был Петров, а имя-отчество не помню. (С сентября 1944 г. командир 766-го ШАП — майор Василий Петрович Петров. — И.Ж.)

Я попал в 3-ю эскадрилью. Командир эскадрильи будущий Герой Советского Союза Ермилов Александр Иванович (Ермилов Павел Александрович. Звание Героя Советского Союза присвоено 23.02.45. — И.Ж.).

Мы летали на Прибалтийский фронт, Латвию, Литву и брали Кенигсберг.

Когда Вы прибыли в полк?

— Это был 1944 год.

Как Вас встретили?

— Стрелков проверили на знание теории стрельбы. Потом была проверка слетанности эскадрильи, как мы впишемся в эскадрильи. А летали мы звеном, четыре машины звено.

Когда Вы в полк попали, одноместные «Илы» еще были?

— Не было, только двухместные.

А учебные самолеты «УИлы» были?

— А как же! Двухместные. Новички с училища проходят курс слетанности.

А стрелок должен пройти учебные стрельбы по «колбасе», только тогда его отправляют на боевое задание.

А какое вооружение у Ваших самолетов было?

— Две пушки ВЯ, два пулемета ШКАСа и бомбовая нагрузка, и плюс мой пулемет. Я защищаю от захода истребителей с хвоста…

А «рсы» — реактивные снаряды вешали?

— Да. Четыре «рса». На правом крыле два, и на левом два. Восемь не бывало…

А вместо ВЯ были большие 37-миллиметровые пушки?

— Да, 37-мм в полку тоже были. Но немного.

А еще какое-нибудь оружие применяли: ПТАБы — это маленькие противотанковые бомбы, ВАПы — выливной авиационный прибор, фосфор выбрасывать?

— Нет, не было. В основном фугасные бомбы. Мы в основном уничтожали-то пехоту, а по пехоте главным образом — осколочные.

Вы помните, какой основной был калибр бомб, который Вы возили?

— Не помню. Две бомбы большие под крылом (ФАБ-100, 250 или 50. — О.Р.). И два люка было, в них — маленькие, по сто или по пятьдесят (главным образом меньше калибром, чем 50 кг или 100 кг. — О. Р.).

А «рсы» какие у Вас были, Вы не помните?

— PC-132, длинные зараза, вот такие. Больше метра (скорее всего РОФС-132. — О.Р.)


Оценка результатов тренировочной стрельбы


«Рсы», по Вашему мнению, эффективное оружие?

— «Рсы» выгодное оружие по наземным целям. По танкам, по пехоте, по скоплению войск. Эти ракеты, «рс» очень хорошие.

Мы слышали два мнения. Некоторые говорили, что эти «рсы» убрать бы, оставить одни бомбы. Другие — лучше бомбы убрать, «рсы» оставить.

— У нас такого разговора не было. Положена боевая нагрузка на самолет: «рсы», пулеметы, пушки и бомбы. Вот все.

У Вас какой боезапас был?

— Я сейчас не буду врать, не помню. Нам хватало. И мне защитить свой самолет хватало, и даже помочь соседу.

Вы помните свой первый боевой вылет?

— Помню. 3-й Прибалтийский фронт, в сентябре 1944 года.

Мы полетели на бомбежку передовых позиций фашистов. Это было в Курляндии, на территории Латвии. Я нисколько не боялся, но волновался, конечно.

А потом делали в день от трех до четырех боевых вылетов. Мы отлетаем, отбомбимся, отстреляемся по наземным целям, разворачиваемся и идем обратно на аэродром, на заправку. Готовимся к новому вылету. На подготовку уходило примерно часа два-три…


Подготовка стрелков на макете кабины


И часа через два опять вылет?

— Да, не раньше. Задание, на какой участок лететь, получали от командира дивизии или от командира полка. И так каждый день.

Была ли какая-нибудь подготовка стрелков в полку?

— В полку у нас переподготовки никакой не было. Мы с училища пришли уже основательно подготовленные…

Проверяли нас так: мы из кабины стрелка стреляли по наземным целям.

При выходе из атаки Вы по наземным целям стреляли?

— Вначале не стрелял. Берег боеприпасы. Да и запрещалось, только защищать самолет и быть предельно внимательным. А позже, когда мы к Кенигсбергу подходили, нам дали указание: «Стрелок-радист может стрелять по наземным целям». Например, по колонне войск можешь лупить. Командир атакует, а потом при выходе из атаки я стреляю.

Несколько вопросов по быту. Какое денежное довольствие было у Вас?

— Курсанту выдавали где-то около трехсот рублей. В запасном полку ничего нам не давали. Всего двенадцать дней там были… В боевом полку — по восемьсот рублей.

Как кормили Вас в училище?

— В училище — хорошо, там всем одинаково давали.

Все обычно жалуются, что в училище не хватало еды?

— Ну, как вам сказать, человек привыкает. Хватает тебе, не хватает, ты не идешь, не жалуешься. Добавки не было.

А вот в боевом полку, там уже ты можешь спросить и добавку. Первое добавку никто не брал, а добавку на второе, всегда кто хотел, тот брал.

Как было со ста граммами водки?

— Сто боевых грамм в конце боевого дня. Кончаются вылеты, и по сто боевых грамм. Но только в дни вылетов. И независимо от числа вылетов — сто грамм.

А если, например, плохая погода и не летали?

— Никаких сто грамм. Потому и называются — «боевые сто грамм».

Как Вас обмундировывали в училище?

— В училище: обыкновенные брюки, шаровары обыкновенные… Сапоги кирзовые, обмоток не было. А в полку зимой выдавали теплые унты, собачьи или овечьи. Шерстяные носки. Да, и унтята были, когда сильные морозы.

Повседневное обмундирование: летом шинель, а зимой меховые куртки авиационные. Свитеров не было.

А маски были?

— Нет, не давали. Не было масок никаких. Шапка, шлем меховой и подшлемник шерстяной. Белый, да, и очки.

Кожаные летные куртки у Вас в полку были ленд-лизовские или наши?

— По-моему, только нашего производства.

Вообще, что-нибудь ленд-лизовское Вы получали?

— Нет, не видел. Не помню никаких импортных вещей. Даже тушенки.

А трофейных?

— Трофеи только у пехоты. Мы трофеи не добывали. Я ходил в Кенигсберг не для того, чтобы искать что-нибудь, «вынюхивать»… Нет, просто интересно было. Мы ходили вдвоем. Я и еще один товарищ. В свободное время и поблизости от части.

Зашли в дом, сидит немка, дрожит. Мы ей: «Не бойтесь, мы вас не тронем. Мы просто зашли посмотреть, в каких вы живете условиях…»

И уходим. Более того, в кармане был то ли пряник или кусок хлеба, отдали. Мы не обижали их никогда.

Какое у Вас оружие личное было?

— У меня — пистолет ТТ, но были и наганы.

И были еще автоматы в кабине. У меня было специальное гнездо, с правой стороны под рукой.

Автомат — это на случай, если приземлишься на вынужденную, тогда тебе автомат может пригодиться. А если я прыгать с парашютом буду, автомат будет мешать.

Вы сидели на ремне? Или сиденье было?

— Было мягкое сиденье. Широкое такое, как кресло. Я на парашюте еще сидел.

Потом еще ремни безопасности. Затягиваешься справа, слева. Там кнопки нажал, вставил, и все.

Кто Вам снаряжал ленту?

— Механики по вооружению. Я прилетаю, им говорю: «Я не знаю, сколько израсходовал. Проверьте. Пополнить, если нужно…»

А Вы их работу контролировали, нет?

— Обязательно. Даем короткую очередь…

Мы разговаривали со стрелком, он говорил: «Кто хотел жить, тот следил. Я каждый раз перебирал ленту, смазывал патроны…»

— У меня ни одной задержки в работе не было, ни одной!

А вот ШКАС малокалиберный, как винтовка, это ж зараза, а не пулемет… Вот где задержек было, ой… Что вы!

А какими патронами Ваша лента снаряжалась?

— Трассирующие и бронебойные были. А вот какой порядок, не буду говорить.

А могли Вы заказать, к примеру, чтобы Вам больше трассирующих поставили?

— Да какая разница. Мы же не ночью летаем, а днем.

Вы в основном чем занимались? Удары по пехоте? По переднему краю? По кораблям?

— В основном это передний край. Корабли были всего один раз.

А в основном на каких высотах ходили?

— Мы выходили на цель на 1000–1200 м, ну, не выше 1500 м.

В то время, когда Вы воевали, большие потери в полку были?

— У нас в эскадрилье, да и в полку, очень мало погибло.

На моих глазах только один экипаж погиб, зенитный снаряд попал в самолет, летевший впереди нас.

Как это выглядело, самолет взорвался?

— Не взорвался. Взрыва никакого не было. «Щепки» полетели, и все… Не успели, ни стрелок, ни командир, с парашютом выпрыгнуть.

А бывало, что если подобьют, отойдут от линии фронта и выпрыгивают.

У нас с командиром была договоренность: «Володя, пока не будет моего приказа, никаких выпрыгиваний…»

Кто был Ваш командир экипажа?

— Тюрин Николай Федорович, капитан.

У Вас на счету сбитый «Фокке-Вульф-190». Кроме Вас, много ли еще стрелков с Вашего полка сбивало самолеты?

— Никто. Только я один.

А как это произошло?

— Это было под Кенигсбергом, на Земландском полуострове. А уж над Кенигсбергом… Вы знаете, что такое Кенигсберг? Там так охранялось, ой, ой, ой…

Мы летели домой с боевого задания. Истребитель стал подходить к группе, и я заметил, что идет именно на нас. И, зараза, заходил снизу. Я Николаю Федоровичу, командиру своему, говорю: «Коленька, дай-ка горку!» Я боялся за стабилизатор.

Он хорошо поднял машину, мне сразу видно немца стало, и я прямо ему в кабину засадил. Даже поправок вводить не пришлось. Он мгновенно свалился. Но я не видел, упал он или не упал.

Когда прилетели на аэродром, сели, сразу доложил: «Возможно, я сбил истребитель, потому что прямо в лоб бил».

И экипажи подтвердили, которые летели сбоку, им лучше видно, как и что… «Вовка сбил…»

А если ты даже и сбил, но не подтвердили, то все это туфта и не зачтут. А потом пришло сообщение от наземных войск… Про меня и в газете было напечатано. Наградили за сбитого орденом Красной Звезды и премию дали тысячу рублей. У нас не давали книжек, не было. На руки давали. Ну, а я мамке перевод, и все.

После того как Вы сбили самолет противника, к Вам отношение изменилось в полку? Среди стрелков?

— Ну, тогда расписали и в газете, по всей дивизии… «Поздравляем тебя». Как только прилетел, сразу доложили. И тут и командир полка: «Поздравляем тебя! Молодец, что вовремя заметил…»

А летчики Вашего полка сбивали?

— Летчики нет. Воздушных таких боев не было, немцы боялись в лобовую идти или сбоку подходить. Куда им! А ведь мы же летим-то по четыре машины и друг друга охраняем. Я тебя, ты меня…

Истребители наши Вас часто прикрывали?

— Все время. Каждый боевой вылет, четверка истребителей Як-3.

А не бывало ли такое, что немецкие истребители связали сопровождение боем и Вы остались одни?

— Не было таких случаев, не видел. Если даже что-то случается, четверка в прикрытии идет, два прикрывают нас. Два идут отгонять…

Вас прикрывали разные полки истребительные? Или один и тот же?

— У нас было в дивизии три полка штурмовиков и истребительный полк. Не помню номер. Этот полк занимался прикрытием и воздушные бои вел. Ребята наши давали им «прикурить».

Такая была дисциплина, такая была ненависть. Никакой боязни, что ты можешь погибнуть, товарищ может погибнуть. Даже думки в голове не было.

А как же тогда бывали случаи, что возвращались, не выполнив задание?

— Только по погоде, но у нас и такого не было.

От кого потерь больше было? От зениток или от истребителей противника?

— В нашем полку только один или два экипажа погибло.

Я сделал восемьдесят семь боевых вылетов, вот за это время у меня был на глазах только один случай. А мы летали каждый летный день. Не было выходных, ни праздников, какие там праздники-то.

Как Вы относились к немцам?

— К немцам я относился так — уничтожить, чтоб не было духа… Но однажды мы стояли на дороге, и вели немцев пленных. Посмотрели на них, они такие были сирые, что даже руки марать не захотелось…

А отношение к ним, как к профессионалам войны? Уважали их? Или считали, что немец уже выдохся и недостоин внимания?

— Немец уже не тот был. Если он видит, что идет эскадрилья и прикрытие, то он уже побоится подойти, уходит в другое место, ищет, где полегче. Не было ни одного вылета, чтобы немецких истребителей не было у нас на пути, но чтоб они нас атаковали…

Они вообще-то боялись. Но и обнаглевшие попадались… А так все было хорошо. Я ж говорю, что «в сорочке родился». Мы отлетали… Эскадрилья была хорошая, и дисциплина, и отношение друг к другу. На командиров повезло, я считаю. Отличный был командир дивизии Кучма, полковник, и наш командир полка Петров, и командир эскадрильи Ермилов Павел Александрович. Боевые задания выполнялись, и ответственность экипажей была стопроцентная — никто не боялся задания. Чтоб вернуться обратно, испугаться, такого не могло.

Вы не помните, ваши «Илы» были какие? Крылья были прямые или со стрелочкой?

— Нет. Немножко были… Стрелка.

Не помните, как они были окрашены?

— В зеленый цвет. Без камуфляжа. Никаких полосок или надписей не было. Были только номера на киле: один, два, три… У меня был тринадцатый. Я его не боялся.

А были ли какие-то суеверия? Ну не бриться перед вылетом? Не фотографироваться?

— Не было. Все чистенькие были, побритые.

Какие отношения сложились с техническими специалистами?

— Хорошие. Мы им помогали. Оружейным мастерам помогали бомбы подвешивать, вооружение. Но я не механик. Чем мог помочь техникам? Заправить, шланг подать, под бомбу спину подставить… А радисты, те уже все сами. Каждый раз после вылета проверяют.

Немецкими шлемофонами не пользовались?

— Нет. И не видел их даже. Только наши.

У Вас женщин в полку много было?

— Может, раньше и были, но в мое время почти не было. А среди технического состава не было вовсе. Санитарка была, Мария. Она смотрела, чтобы были заполнены санитарные ячейки, бинт там, что положено. Но никто не тратил ничего, так что и работы у нее немного было.

Вы помните первый аэродром? Куда Вы с запасного полка прибыли?

— Был полевой аэродром укатанный, никакой бетонки, ничего.

Где жили?

— У нас там было общежитие. Барак. А некоторые экипажи жили по домам. Потому что были пустые дома, хозяева эвакуировались. Давали на два, три звена.

А местные жители были? И какие с ними отношения были?

— Были. Отличное отношение. И их никто не обижал, никто не воровал. Местные самогон гнали. Но я не помню, чтобы кто-то в моей эскадрилье покупал и пил…

Время быстро летело. Вы знаете, вот не успевали отдохнуть. Только приляжешь, уже вставать надо. А мы вставали рано, где-то в шесть утра. Помоемся, и в столовую, а потом везут на аэродром, и готовишься к боевому заданию.

Скажите, как было у Вас с политработниками в полку?

— У нас был майор Мошкин, хороший мужик.

Блин! Так, я же сам был комсоргом. Я ж говорю, куда сам не захочешь сунуться, обязательно меня туда засунут. Я сам не высовывался, но они видят, человек справится, и меня — комсоргом эскадрильи. Партийных у нас в эскадрилье не было. Все комсомольцы были. Но все ребята у меня были боевые такие, что дай боже.

А в чем вообще заключалась работа комсорга?

— Во-первых, агитация: пропаганда опыта по боевому обслуживанию самолетов, информация о состоянии на фронтах…

Выпускали стенгазеты, вывешивали листки-«молнии». Рассказывали о том, как отличился какой-то экипаж.

Для этого у нас в комсомольской организации редколлегия была. Она занималась этим вопросом… Так что пустого дня не было. Каждый чем-то занимался…

Замполит у Вас летающий был?

— Да. Был летчик, тоже командир. Были и просто политработники, но это уже при дивизии. Был начальник политотдела дивизии, который отвечал за политическую подготовку кадров. И к нему никаких претензий нету. Но были и такие, кто и не летал, и был «трепло гороховое». Были. Таких экипажи не любили.

На Ваш взгляд, должен был летать политработник, для того чтобы уважение к нему было?

— Не только в моем случае назначение на политработу было как бы в приказном порядке.

Видят, что человек может с народом общаться, довести дело до конца. Вот у Ермилова заместитель был политработником. Он отвечал за политическое воспитание экипажей. Он летал, и к нему никаких претензий. Умел гасить конфликты в коллективе.

А особист в полку был?

— Особый отдел был только при дивизии. И представителя СМЕРШа в полку не было.

У Вас в эскадрилье был адъютант эскадрильи?

— Адъютант был. А вот летал он или не летал, я не скажу.

За какое количество боевых вылетов стрелку давался первый орден? За первых десять вылетов?

— Не орден, а медаль «За отвагу». У меня восемьдесят семь боевых вылетов. И у меня орден Красной Звезды, медаль «За отвагу» и медаль «За боевые заслуги». Орден приурочили к сбитому истребителю.

В Вашем полку, кроме Ермилова, Герои были?

— В нашей дивизии был один только Герой Ермилов. Вот хороший мужик был. Душа был нашего полка и эскадрильи.

А заслуженных летчиков, у которых орденов Боевого Красного Знамени один, два, три (больше трех ни у кого не было), очень много было, почти все летчики.

У Вас не было ощущения, что Ил-2 был недостаточно защищен?

— Вы что! Его немцы боялись как огня.

Но Вы сидите по пояс открытый, только снизу-сзади бронедверка закрывает — и все.

— Никакой дверки не было. И на полу, под ногами плита была — и все. Ну, а с боков не было ни фига. (Дверка была, а на полу бронеплиты не было. — О.Р.)

А фонарь снимали, который над Вами был?

— Зимой летали с фонарем, а летом мы летали открытые.

Это не воспрещалось?

— Нет… То стекло запотеет, или дождь, или еще что-нибудь… А тут — чистое пространство.

А как подтверждались результаты ударов по земле? Как подтверждали, что действительно сожгли столько-то танков?

— Земля подтверждает: вот такая-то эскадрилья уничтожила два, три танка. Или уничтожила дзот, или батарею, уничтожила взвод пехоты или еще что-нибудь. Это только разведка и пехота подтверждала результаты…

А по заявкам наземных войск часто приходилось работать?

— Нет. Мы получаем задание от своего командования, по карте.

А удары по своим были?

— У нас не было. Но такое могло быть. Говорили, что были… Как говорится, доводили до нашего сведения.

Кроме передовой, Вы по каким еще целям работали?

— Мы по морским целям один раз только работали. Когда мы выходили на косу, бомбить территорию, а попали в корабли.

На аэродромы ходили?

— Нет, нет, нет.

А где Вы закончили войну?

— Земландский полуостров. Он как входит таким уступом, тут море, а сюда проходит коса длинная, ширина около двух километров.

А ранений у стрелков в полку много было?

— Были… У меня была контузия. Однажды, когда мы начали бомбить, над нашим самолетом взорвался зенитный снаряд, антенна самолета сломалась, и мне дала по голове. И я без памяти свалился в кабину. Признали, что я контужен, и один или два дня мне дали отдохнуть.

Вы всегда летали с одним и тем же командиром?

— Да. С одним и тем же. Но если я заболел, тогда командиру дают другого стрелка.

А если командир заболел?

— Тогда экипаж не летает.

А сбивать Вас не сбивали?

— Нет.

Вынужденные посадки у Вас были?

— Нет. Ну, разве только когда носом клюнули… Мы взлетали на бомбежку Кенигсберга, тогда мы стояли в Топиалу. У нас было четыреста килограммов бомб — вся боевая нагрузка и полностью заправленный бензином самолет. И вот мы стали взлетать, уже вот-вот кончается полоса, мотор заглох. Летчик как тормознул, и машина на нос… Если бы перевернулись, не знаю, что бы было…

Повреждения привозили?

— Вот только когда антенна оторвалась…

У Вас восемьдесят семь боевых вылетов, Вы летали с одним и тем же командиром. Вы войну закончили на том же самом самолете, на котором начали, или сменили самолет?

— На одном и том же. И двигатель на нем не менялся. Вот такие машины делали… Правда, на некоторых других самолетах меняли. Забарахлит, и меняли.

Ну да, мы когда кончили, а эскадрилья эта не расформировалась и дивизия не расформировалась до 1950 года. Я все время был в той же самой дивизии…

Как Вы войну закончили?

— Полетели на боевое задание, и вдруг сообщают по радио: «Экипажам вернуться обратно, война закончилась!»

Когда сказали «конец войне», мы как нажали на гашетки… Ой-ой-ой! Стрельба такая была…

Развернулись и приземлились…

Гуляли сильно после этого?

— Мы отметили по порядку, от мелкого и выше: эскадрильей отметили, полком отметили, дивизией. Командир дивизии всех собрал, поздравил, всем по сто, и все такое. Мы успокоились — живы, здоровы. Это запомнилось на всю жизнь.

Вроде известный факт, что сразу после войны аварийность у летчиков, которые прошли войну, резко повысилась?

— Гибли? У нас в полку, если мне память не изменяет, был только один случай. Полетели на учебное задание, а мотор отказал… А они почему-то не выпрыгнули с парашютами. Вот и все — один случай.

А вот аварийные посадки у молодых летчиков были часто.

А Ил-10 к вам в полк когда пришел?

— Это было где-то под конец 1945 года.

Летчики и стрелки, которые летали на Ил-2, говорили, что Ил-2 гораздо более удобная машина, чем Ил-10. Было такое?

— Я не знаю, мы с командиром об этом не говорили. Скорость у него больше, высота у него больше и дальность полета больше.

Вам, как стрелку, какая кабина была удобнее?

— Ил-10. Там расположение удобнее было. Практически закрытая кабина. И турель крутилась кругом.

А прицел у Вас какой был?

— Обыкновенный. Со стеклышком таким…

На Ил-10 у стрелка были пушки Б-20 двадцатимиллиметровые или 12,7-мм УБ?

— У меня был последнего образца. Двадцать мм…

Не срывало с кронштейнов при стрельбе?

— Нет. По наземным целям стреляли, тренировались… Мне понравился Ил-10. И командиры, и наши летчики были довольны машиной…

Для Вашей семьи каковы были последствия войны?

— Все пережили.

Когда Вы уволились?

— В 1950 году. Срок службы окончился. Предложили остаться на сверхсрочную. Но у меня дома семья, мать. И я вернулся сюда, в Гатчину…

Ваши первые впечатления, когда Вы вернулись в Гатчину?

— Разрушений много было, а значит, и работы было много. Быстро восстанавливали.

Я в последнее время в армии был помощником командира части по быту. Строил дома. Хотя по профессии был мастер слесарей-инструментальщиков. Потом старшим производственным мастером цеха. Командир Самарин Николай Андреевич меня вызвал: «Володя, — говорит, — зайди-ка. Будешь моим помощником».

Куда деваться?

Так по строительной линии и на гражданке пошел.

Я вручал людям ордера, расселял дома. Работал я до семидесяти двух лет, пока мог…



<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 4973

X