2. Среднее Поднепровье в черняховское время (II–V вв.)

Во II в. в Приднепровье и Причерноморье складывается яркая культура, получившая в археологической литературе название Черняховской. О ее природе и истоках, равно как о преемниках, ведутся многолетние споры. В германской литературе ее обычно связывают с готами. Высказывалось такое мнение и в нашей литературе[467]. Некоторое время назад у археологов преобладало мнение о славянстве культуры. Дольше других на этой точке зрения стояли украинские авторы[468]. Позднее стали больше уделять внимания иранским, фракийским и кельтским истокам культуры[469].

От II в. н. э. дошло довольно обстоятельное описание «Сарматии» Птолемея. Хотя этому греческому географу посвящено ряд работ, источниковедчески он изучен явно недостаточно. Обычно отмечаются анахронизмы в его изложении или слабое знание глубинных районов «Сарматии» (особенно территории между Днепром и Доном)[470]. Отмеченные недостатки характерны для всей древнейшей географической литературы, и почти каждый географ был самостоятельным исследователем. Географы искали источники, сопоставляли их, принимали решения согласно каким-то общим представлениям. Птолемей пользовался градусной сеткой. Так он распределял племена относительно друг друга. Поскольку обычными источниками географических сведений являлись сообщения путешественников, маршруты которых переводились на «дни пути», ошибки в размещении были неизбежны: даже незначительное смещение направления могло отодвинуть друг от друга соседние племена. Не исключено и смешение одних племен с другими: у всех народов соседние территории часто носят название по традиции, даже если населения с таким названием давно уже нет на этом месте. Тем не менее подобные указания весьма ценны, поскольку они указывают, по крайней мере, время, не позднее которого тот или иной народ появился на данной территории.

Среди Птолемеевых племен, населявших Сарматию, в разных планах представляют интерес аварины (обарины) и омброны в районе истоков Вислы (Вистулы), игиллионы, проживавшие где-то восточнее, соседившие с аорсами боруски и занимавшие территорию между бастарнами и роксаланами хуны[471]. Первое племя представляет интерес совпадением его названия с появившимися здесь позднее тюркоязычным племенем. В русской летописи отразились предания о насилиях, которые причиняли обры славянам-дулебам, причем дулебов летописец помещал на Волыни. Обры были «телом велици и умом горди». Однако «Бог потреби я, и помроша вси, и не остася ни един Обърин». Все это представляло живейший интерес и для Руси, поэтому, как сообщает летописец, «есть притъча в Руси и до сего дне: погибоша аки Обре; их же несть племени ни наследка»[472]. Хотя сам летописец не сомневался в том, что имеются в виду авары, угрожавшие в VII в. Византии, более вероятно, что русская притча отражает более ранние события. Отношения славян с аварами-тюрками вообще касались не только дулебов. А Русь они практически не затрагивали. Да и характер отношений был иной: славяне в VI–VII вв. повсеместно наступают. Для византийцев авары и славяне — две равнозначные противостоящие им силы. Славяне и контактировали с аварами главным образом на Нижнем Дунае, у границ с Империей. «Гордые умом» обры должны были находиться по соседству с Русью. В этой связи может представить интерес еще одна параллель. Слово obar по-кельтски означает «тщеславие». Очень может быть, что такое название племя получило со стороны, причем именно в кельтской среде. Летописец своим эпитетом дает перевод этого кельтского названия.

Карта «Германии» Тацита

Соседнее с обаринами племя омбронов хорошо знакомо по более раннему периоду. Это родственное тевтонам и кимврам племя амбронов, принявшее участие в походе на юг в Италию в конце II в. до н. э. С одноименным племенем им пришлось встретиться в Галлии у берегов Роны. И означало оно — живущие по обеим берегам Роны[473]. После поражения, понесенного у северо-западных пределов Италии, амброны — выходцы с северного побережья Ютландии, куда-то ушли. Птолемей застал их в Прикарпатье, у истоков Вислы. Это племя появилось здесь, очевидно, позднее, чем остатки фракийских племен, а культура их, видимо, была ближе ютландским кимврам и тевтонам, чем центральноевропейским кельтским племенам боев или вольков.

Иггилоны могут сопоставляться с именем Иггивлада из договора Игоря с греками. Возможно, того же корня и имя Игельд (тоже купец из договора Игоря)[474]. В первом случае возможен механический перевод из греческого вместо Ингивлад (удвоенное «г» в греческом читается как «нг»). Но не исключено, что эти корни вообще одного порядка и речь идет об одном из племен ингевонской ветви. На территорию восточнее Вислы они могли попасть в потоке движения вендских племен из Поморья.

Племенное название боруски известно в Прибалтике[475]. В данном случае племя с таким именем оказывается далеко на Левобережье Днепра. С III в. на этой территории упоминается племя боранов, которое некоторые авторы отождествляют с борусками[476]. Этническая принадлежность их затруднена, поскольку неясно, какие именно древности должны с ними связываться. Но можно обратить внимание на характер чередования «рус» и «ран». Аналогичное чередование наблюдается в отношении названия населения балтийской Ругии (об этом речь будет ниже). Если, как полагают некоторые авторы, этноним носит славянский характер, это будет аргументом в пользу существования Руси в Приднепровье во II в. н. э. При этом собственно «Русь» может быть и неславянской, но среди ее соседей должно предполагать славян.

Первое упоминание «гуннов» в Причерноморье относится еще ко времени до Птолемея: их называет около 160 г. Дионисий Периегет[477]. Птолемей (два десятилетия спустя) помещает их по оба берега Днепра на довольно обширной территории (между бастарнами и роксаланами). В сущности, это вся территория Черняховской культуры. Поскольку потрясавший Европу гуннский союз складывался только в конце IV в., важно было бы установить, какое отношение ранние гунны имели к последующим.

В вопросе о происхождении «настоящих» гуннов у специалистов расхождений практически нет: считается, что это племя, пришедшее в Европу из Азии. Однако остается неясным, в каком отношении позднейшие гунны находятся к гуннам II столетия. Мнение о том, что это первая волна, просочившаяся с востока, нуждается, по крайней мере, хоть в каком-то обосновании. А.Н. Бернштам полагал, что пришельцы принесли с собой во II в. в Причерноморье только имя, за которым скрывались местные племена[478]. И это положение более чем спорно.

Обращаясь к этой проблеме, необходимо учитывать, что какие-то уральские племена прошли морем и расселились по побережью Атлантического океана едва ли не с эпохи неолита, когда «Ледовитый» океан вообще не замерзал. Племенные и личные имена с корнями «гун» и «инг» означают, как и в большинстве племен древнейшей эпохи, высокое звание: «муж», «человек». И больше всего остатков этой древности сохранили кельтские языки. Достаточно сказать, что широко распространенное (и до сих пор) в Прибалтике имя Инга в кельтских языках — просто «девушка».

Нельзя не обратить внимания на глубокую путаницу в источниках и ранней историографической традиции в связи с определением этнической природы гуннов. Так, в «Норманской хронике» (837–891 гг.) имеется свидетельство, размещающее «гунов» среди населения острова Сканзы (т. е. Скандинавии)[479]. Отстаивая традиционное норманистское положение об этнической однородности скандинавского населения, А. Стендер-Петерсен заметил, что «анналист, очевидно, хотел блеснуть своими поверхностными познаниями и прибавил отсебятину самого плохого качества»[480]. Объяснение явно также не лучшего качества, тем более что еще один автор говорит примерно о том же: Видукинд (X в.) отмечает, что «гунны вышли из готов, а готы, как повествует Иордан, вышли с острова по названию Сульце»[481].

Имеется группа источников, которая сближает гуннов со славянами. Известно, что название «Хунгария» — Венгрия явилось в результате осмысления династии венгерских королей в качестве преемников Аттилы. В славянской же историографии было распространено убеждение, что «хунгары» — это славяне, пришедшие из Поморья, от реки Втра или Укра. Отсюда в некоторых случаях смешение «укран» с «унгарами»[482]. Сам Аттила в средневековой славянской традиции воспринимался нередко в качестве первого короля Померании или в качестве первого правителя вандалов, коих обычно рассматривали как предков славян на территории между Эльбой и Вислой. В качестве такового Аттила рассматривается в «Хронике Великопольской», где также ставится знак равенства между хунгарами и вандалами. В саге о Тидреке Бернском «Гуналанд» располагается на запад от Польши и прямо отождествляется с Фрисландией[483]. П. Шафарик привел большое количество сведений о позднейшем смешении славян с гуннами, причем даже в XIX в. немцы именовали «гуннами» группу славян, проживавших в Швейцарии[484]. «Городом гунов» в некоторых сагах именуется балто-славянский Волин, а этническое название «гунов» распространяется на вендов-венедов[485]. С другой стороны, Адам Бременский (XI в.) знал, что Русь, называвшаяся варварами Дании Острогардом, имела еще и другое название: Хунгард, поскольку здесь первоначально проживали гунны. Этот сюжет повторяет и Гельмольд, склонный и предполагаемых потомков гуннов — венгров отнести к славянам[486].

Авторам V в., оказавшимся свидетелями разрушительного гуннского нашествия, естественно, пришлось доискиваться истоков появления в Европе этой мощной силы. И снова, как это неоднократно было в связи с оценкой вновь возникавших образований, столкнулись автохтонная и миграционная версии. Так, автору IV в. Филосторгию казалось, что «унны» — это Геродотовы «невры», спустившиеся от истоков Танаиса к Мэотийскому озеру. Зосим в конце V в. оставляет как равнозначные две версии: автохтонная (царские скифы или другое местное население) и миграционное (переселение из Азии). Приск Паннийский (V в.) называет гуннов «царскими скифами». Иордан производит их от изгнанных «пятым» готским королем Филимером ведьм, т. е. тесно увязывает происхождение гуннов с готами[487].

Уже по крайней мере со времен П. Шафарика путаницу источников о гуннах объясняли разнородностью возглавляемого гуннами союза племен. Такое объяснение, однако, не может быть признано достаточным. Восточные «хунну» — это, очевидно, тюрко-монгольские племена, хотя возникавшие там образования включали индоевропейские и уральские племена. В гуннах II в. района Приднепровья нет никаких оснований видеть тюрок, как не видно их следа и в «Гуналанде» — Фрисландии. Напротив, и археологические, и лингвистические данные свидетельствуют о их индоевропейской принадлежности (может быть с очень древним уральским налетом).

Иордан отметил обычай племен «перенимать по большей части имена» и указал на «гуннское» происхождение многих имен готов[488]. Это указание иногда корректируется в том смысле, что, наоборот, гунны заимствуют германские имена[489]. Но, очевидно, Иордан, равно как и его потенциальные читатели, понимали, что имена эти не германские. Вместе с тем в них нет и какого-либо тюркского элемента. Это особый пласт индоевропейских имен.

Круг имен, воспринимавшихся Иорданом и его современниками как не-германские, «гуннские», достаточно хорошо известен. Это имена т. н. «германских» племен, вторгнувшихся в Центральную Европу с побережья Северного моря и из Прибалтики: ругов, вандалов, гепидов и т. д. В них очень часто повторяется и компонент «гун»: Гунимунд, Гунильда, Гунар, Гундобад и т. п. Можно с большой долей уверенности предполагать, что компонент «гун» в данном случае обозначает либо племенное название, либо просто человека. Весьма вероятно, что в конечном счете истоком такого обозначения окажется упомянутая древняя уральская языковая ветвь. Но на рубеже н. э. оно уже воспринималось как коренное местное. В кельтских языках, помимо отмеченного выше, корень hun охватывает целый ряд понятий, связанных с субъектом: это определение «сам», указательное местоимение «этот». Родственным по происхождению может быть и такое «удобное» для личных и этнических наименований слово, как gnath — «известный» (ср. украинское Гнат, Гнатюк).

В IV в. вместе с другими племенами из Восточной Европы на Дунай вторглись и тюркские племена, которые тоже приняли имя «гуннов». У новых «гуннов» тюркский элемент проявлялся и в их облике (на что указывают многие источники), и в культуре, и в именах. Однако преобладают индоевропейские «гуннские» имена. Приск указал, что «гуннский» язык отличался от собственного «варварского» языка части правящей верхушки, который употреблялся лишь в качестве домашнего. На «гуннском» языке Приск называет два слова: название напитка — medos и название погребальной тризны — strava. Многие авторы на основе этих примеров приходили к заключению о славянском присутствии в гуннском объединении[490]. Последнее не исключено. Осторожнее и правильнее, однако, рассматривать этот язык как родственный славянским. Так, напиток medd в том же значении, что и у славян, был распространен и у кельтов. Слово «страва» для определения пищи, довольствия, стола, а затем и подати продовольствием — известно древнерусскому языку и некоторым современным славянским (например, чешскому и польскому). В форме strova понятие имелось в литовском языке. В последнем случае не исключено славянское влияние. Но возможно и просто более широкое распространение корня в гуннскую эпоху (в частности должно учитывать исчезнувшие иллиро-венетские языки).

Некоторые «гуннские» имена, видимо, поддаются этимологии. Характерным «гуннским» является имя самого Аттилы (согласно саге о Тидреке Бернском, конунге фризов, которого конунг вилькинов, т. е. вильцев-лютичей, Озантрикс третировал как ниже стоявшего на генеалогической лестнице), оно явно индоевропейское. В.М. Жирмунский объяснял его из готского языка как «батюшка»[491]. Значение, видимо, такое, но не в готском языке. Это как раз одно из характерных «гуннских» имен, и смысл его легко раскрывается из кельтских языков. Ирландское athir значит «отец». Еще ближе шотландское Athill (Hathill) — «знатный»[492]. A.A. Шахматов сопоставлял славянское «отец» с кельтским oticos — человек из boaire[493]. Специалисты отмечают в качестве характерного отличия кельтских языков утрату начального «p» (иногда с промежуточным переходом в h)[494]. Эта закономерность, по-видимому, отражалась и в языке, названном Приском и Иорданом «гуннским», в известной мере не чужды ей и славянские языки.

Влияние «гуннского» языка сказывается и на именах Тотила, Ругила и др. В имени Ругилы явно звучит этническое название ругов, и оно передается также в варианте Руя. Такого рода чередование характерно и для самого этнического названия (руги, руйяны и др.), и параллели ему отмечаются опять-таки в языках кельтской группы[495]. Имя племянника Ругилы (брата Аттилы) Блед, вероятно, равнозначно кельтскому blad, blaid — «волк». Подобные имена известны в Уэльсе[496]. В раннее Средневековье эти имена у индоевропейцев сохранялись пережиточно, уже не связываясь с их тотемическим значением. У тюрок же в это время название имело столь большое значение, что понятия «тюркский хан» и «волк» («бури» или «каскыр») оказывались синонимами[497]. В данном случае, однако, пришельцы-тюрки, не отказываясь от культа, заимствуют местное его обозначение.

В конце IV — начале V в. гуннская орда возглавлялась Ульдом. Имя Ульда звучит во многих сложных именах поморско-венетской группы племен. Отразилось оно, например, в имени Аскольд и в целом ряде других варяжских имен. В славянские языки этот компонент перешел в звучании «влад», «волод», что означает владение, обладание, власть. Почти с теми же значениями этот корень известен и кельтским языкам[498]. В кельтских языках имеется и (возможно, как вариант) более близкий корень olio или oldo в значении «высокий», «великий»[499]. Но не исключено, что слово заимствовано из предшествовавших языков или языков племен, с которыми кельты находились в непосредственном общении. Точно так же трудным для этимологизации оказывается компонент hild, довольно широко представленный в кельтской антропонимии[500].

Особый интерес представляет имя первого гуннского вождя IV в. Валамира, с которого начинается активность гуннов в южнорусских степях. Такое имя известно также готам. Очевидно, близко к нему славянское Велемир. Среди кельтических имен также есть подобные: Vulmarus, Gualmarus[501]. Первый компонент этих имен может сопоставляться с кельтским vellavo, gwell — лучший[502]. Вероятно, однако, что в самих кельтских языках эти имена были заимствованными. Компонент vela характерен для имен приальпийской области, где он может связываться с лигурами, венетами, иллирийцами[503].

«Гуннский» пласт имен проявляется, по существу, во всех племенных союзах, вышедших из Балтийского Поморья. В их числе будут вандальские имена (Гунерих, Гунтамупд и др.), имена ругов, гепидов, бургундов, герулов. В одних случаях эти имена могут быть объяснены из кельтского (Гунерих, где второй компонент от кельтского rix, rig — король), в других они из современных языков не объясняются, но оказываются однотипными с прибалтийскими или венето-иллирийскими. В-третьих случаях в них проскальзывают элементы, близкие к славянским. (При этом надо иметь в виду, что имена у славян появляются довольно поздно: территориальная община долго ограничивалась именами племени или рода, обходясь в быту прозвищами.)

Гуннские имена Мундзук и готское Мундон, видимо, восходят к тем некельтским (или докельтским) именам, носители которых растворились в эпоху Великого переселения народов. В галльских именах и топонимах большое количество их содержит компонент mand. Происхождение слова, равно как и названия племени viromandui в Бельгике, неясно. Указания на иллирийское его происхождение больше свидетельствует о трудностях этимологизации, чем о действительных параллелях в иллирийских языках[504]. Названия городов типа Менда, Минд известны в Македонии и Малой Азии в эпоху Страбона. От этого же времени название Мунда носил город и река в Иберии[505]. Из числа галльских топонимов в эту связь может быть поставлено название Mundobriga, а также специфически кельтский по форме топоним Veremundiacus (кельтский суффикс acus).

Чередование гласных в приведенных примерах выглядит довольно бессистемным, но то же самое можно наблюдать и с именем «венеды». Если учесть закономерность перехода на кельтской почве «в» и «м», можно допустить, что названия с корнем «манд» или «мунд» — варианты аналогичных наименований с корнями «ванд», «инд», «унд». Иными словами, речь может идти о древнейшем индоевропейском пласте, предшествующем венетам и кельтам.

Вопреки имеющимся в литературе мнениям,[506] имена Бливила, Фроила, Оптила, Травстила, Бравила и Синдила не германские, а именно «гуннские». И если искать им в индоевропейских языках ближайшие аналогии, имеет смысл обратиться к словенско-варяжскому Новгороду. В Новгороде нехристианские имена принимали именно такую форму: Нездила, Нерила, Твердила и т. п. В этом же направлении переделывались и христианские имена: Петрило, Данила, Гаврила. В данном случае, как, видимо, и в некоторых других, славянские языки оказываются хранителями отдельных черт исчезнувших языков «венедской» группы. В некоторых же именах типа вандальского Thrazemund, возможно, непосредственно звучит славянское «драже» или «драго», столь распространенное в славянских языках.

Иордан привел и еще одно свидетельство о языке гуннов: река Днепр называлась на этом языке «Вар»[507]. Несколькими столетиями спустя Константин Багрянородный даст реке, среди других наименований, название «Варух», в котором М.М. Фасмер усматривал осетинскую параллель vaeraex в значении «широкий»[508]. Зафиксированное Иорданом слово довольно ясное по своему значению. В санскрите var — «вода». В Европе этот корень встречается очень часто как раз для обозначения рек. Таковы река «Вар» и производные от этого слова названия притоков в Южной Франции (в департаменте Вар)[509], реки в Британии и Шотландии, а также некоторые другие реки из областей кельтского расселения[510]. Название это, очевидно, было понятно кельтическому населению, а в некоторых диалектах так называлось «море»[511]. Тем не менее это, видимо, древнейший индоевропейский пласт, имевший весьма широкий ареал распространения. В Прибалтике в эту связь могут быть поставлены названия рек Варна и Варта, а также этноним «варины», о чем речь будет ниже.

Таким образом, гунны Птолемея — это ни в коей мере не тюрки. Это фризы, рассеявшиеся по побережью Северного моря и Балтики и сыгравшие значительную роль в становлении Черняховской культуры. И это ветвь индоевропейского языка, сближавшегося с кельтскими, венето-иллирийскими и в какой-то мере со славянскими. Он и возник, по всей вероятности, в условиях взаимодействия племен, принадлежащих к этим языкам. Основу этого образования, видимо, составили поморские племена, продвигавшиеся со II в. до н. э. к Причерноморью. Ко II в. н. э. относится как бы прилив новой волны. Источники называют гунов, готов, ругов (рогов). Уже в Прибалтике они подверглись определенному кельтскому влиянию, а на пути к Приднепровью должны были встретить племена славяноязычные, иллиро-фракийские и опять-таки кельтские. На Днепре они должны были войти в контакт с остатками славянских (анты) и иранских (росомоны) племен. Здесь оставались и потомки давних, доскифских эпох, в известной мере сохранявших свою культуру и язык. Если учесть, что доскифское население Приднепровья было тесно связано с центральноевропейскими племенами, а миграции киммерийцев сказались на сложении ряда народов и языков Европы, можно допустить известную языковую близость доскифского населения как раз с кельто-венетской языковой ветвью. Само отражение одних и тех же племенных названий в Причерноморье и Прибалтике может быть отражением языкового родства. В Причерноморье упоминаются буругунды, причем племя это Агафий (VI в.), сведения которого отличаются добротностью, считал «гуннским»[512]. В Причерноморье проживало также племя герулов (элуров), которые именуются то «скифским народом», то одним из племен, пришедших из Скандии[513].

Среди племен, участвовавших вместе с готами в движении от устья Вислы на юго-восток, Иордан считал «германским» только гепидов[514]. Но во всех случаях гепиды в Прибалтике подвергались сильному влиянию кельто-венетских племен. Так, имя гепидского «короля» Ардариха совершенно ясно этимологизируется из кельтского как «великий (высокий)» король[515].Вариантом этого имени (с характерным для этой языковой группы переходом «р» в «л») является и Аларих — имя, встречающееся также у меотийских герулов. Кельтическим является и другое гепидское имя — Фастида (первый известный вождь гепидов). Некоторые параллели к подобным именам будут рассмотрены ниже.

Следует подчеркнуть, что готы и гепиды появились в Причерноморье сравнительно поздно. Птолемей их еще здесь не знает. Не вполне ясен и маршрут продвижения готов к Черному морю. Гепиды, во всяком случае, продвигались к устью Дуная, т. е. примерно по тому же маршруту, которым ранее прошли бастарны. Сами готы впервые также упоминаются на Нижнем Дунае (214 г.), а в области Приазовья и Крыма они попадают около середины III в.[516].

Иордан рисует противоречивую картину продвижения готов в Причерноморье. В одном случае говорится о трех этапах: продвижение в «Скифию», т. е. район Нижнего Дуная, затем Меотиду и затем снова в Скифию. (Иордан путается в географических определениях, помещая Меотиду в Скифии, а Мезию (Мизию) будто даже и не на Черном-Понтийском{2} море). В другом месте рассказывается о движении через болотистую область Ойум, труднопереходимую реку и территорию «спалов» «в крайнюю часть Скифии», под которой как будто разумеется Меотида[517]. Не исключено, что имеется в виду движение разных групп готов или вообще разных племен, позднее оказавшихся в составе готского племенного союза.

Из сказанного следует, что черняховская культура складывается до прихода готов в Причерноморье. Но она, видимо, возникает с участием тех поморских племен, которые раньше покинули прежние места, и которые, возможно, оставили памятники на Волыни, кои рассматриваются в качестве готских[518]. Передвижения из Поморья, как отмечалось, фиксируются со II в. до н. э., причем переселенцы, как правило, воспринимают местную, более высокую культуру, сохранявшую традиции скифской и латенской эпох. На готов, судя по замечаниям Иордана, оказывает влияние местная культура гуннов-фризов. В рамках причерноморских союзов племен в III–IV вв. происходит перераспределение удельного веса тех или иных этно-культурных элементов, и идет процесс нивелирования этнокультурных различий, характерный для ранних государственных образований. Это позволило некоторым авторам говорить о не до конца сложившейся народности[519]. Прямые указания Приска свидетельствуют о том, что языком общения объединения был гуннский и отчасти скифский язык, а никак не германский.

Антропологические исследования на территории Причерноморья не фиксируют сколько-нибудь заметного германского элемента. Правда, между специалистами существуют расхождения в определении принадлежности населения, оставившего некоторые нижнеднепровские могильники: допускается наличие здесь германского элемента[520]. Последнее не исключено. Но нуждается в уточнении само понятие «германского», поскольку не проведено четкое отличие «германского» от прибалтийско-скандинавского догерманского. С другой стороны, германо-поморский элемент мог быть и более значительным, поскольку преобладающим обрядом в Поморье оставалось трупосожжение. В этой связи должно внимательно отнестись и к другим признакам, свидетельствующим о западнобалтийских связях Черняховской культуры.

Одним из таких признаков являются дома столбовой конструкции. На связь тех и других неоднократно обращал внимание Э. А. Рикман[521]. Также неоднократно ему возражали, указывая на неполное сходство строений черняховцев и германо-скандинавских областей[522]. Вряд ли, однако, детали отличий будут существенней, чем элементы сходства. Отличия в строительном материале неизбежны для разных географических и климатических зон. Но сопоставления эти недостаточны с другой точки зрения: где истоки особенностей строений (и, может быть, быта), которые объединяют черняховцев с балто-скандинавами?

Большие наземные постройки с подразделениями для жилья и скота несомненно выделяют культуру из круга соседних и предшествующих. М.А. Тиханова не без оснований замечает, что «представить себе, что такой вполне сложившийся, «отработанный» тип жилища, не имея предшественников, мог спонтанно возникнуть на Волыни, невероятно. Его нужно искать в другом месте, там, где он сложился в результате достаточно длительного развития». По мнению автора, «искать его следует далеко на северо-западе Европы, в Голландии, Дании, в особенности в Ютландии и на северо-западе Германии, где он известен уже в эпоху латена и существует вплоть до позднеримского времени, особенно ярко проявляясь в раннеримское время в Ютландии»[523]. Автор полагала, что таким образом вопрос решался в пользу германского происхождения Черняховской культуры, а указала на зону влияния гуннов-фризов, кельтов и племен ингевонской группы, позднее частью ушедших на юг, частью ассимилированных славянами.

А.Л. Монгайт, описывая «большие дома» (трехчастного деления) северо-запада Германии рассматриваемой эпохи, предположил, что они принадлежат догерманскому местному населению[524]. До сих пор кельтоязычные области Британии (Шотландия, Уэльс), а также Ирландия сохраняют своеобразие в постройке жилищ, отличающие их от англо-саксов. Это своеобразие заключается как раз в сооружении «длинных» домов, в которых под общей крышей заключены жилые и хозяйственные отделения[525]. Нечто подобное было и в Черняховской культуре.

В литературе приведено большое количество фактов, свидетельствующих о связях черняховцев с прибалтийскими и пшеворскими племенами. Много общего оказывается в характере видов изделий, в том числе такого массового, как керамика. Но более широкий взгляд выявляет и более широкую границу распространения сходного материала, и иные главные центры, из которых он распространяется по Европе. Истоком оказывается именно кельтская среда. Именно из кельтской или кельтической среды в разных направлениях распространяются предметы, на основании которых тех же черняховцев сближают с германцами[526]. Это влияние находится в непосредственной связи с тем «чудовищным разливом» кельтской речи, который Н.Я. Марр обнаружил в Европе от британских морей до Кавказа и Хазарии[527]. Особая же расположенность к этой речи поморско-вендских и некоторых причерноморских племен объяснялась не в последнюю очередь и их определенной этнокультурной близостью. (Напомним, что ирландские саги выводят своих предков из «Скифии» и указывают примерно тот путь переселения из Причерноморья, которым шли племена колоколовидных кубков).

События III–IV вв. обычно предстают в историографии как смена гегемонии готов гегемонией гуннов. Но такой взгляд не соответствует даже Иордану — главному источнику о готах и главному их апологету. В других же источниках (особенно греческих) обычно говорится о «скифах», которые покрывают как ираноязычные, так и венедские и германские племена. Одним из главных центров, откуда совершались походы на Римскую империю, была Меотида. Отсюда, в частности, совершались большие морские походы, в которых готы, по всей вероятности, вообще не принимали участия[528]. Поллион в описании похода «скифских» племен Причерноморья на Империю в 269 г. в числе других называет и кельтов[529]. Неясно, какие именно племена в представлении автора являлись кельтскими (певкины-бастарны упоминаются им отдельно), но очевидно, что в III в. кельты в Причерноморье сохраняли и собственную племенную организацию, и определенную компактную территорию.

Морские походы не случайно совершались из Меотиды, как не случайны совпадения балто-поморских и примеотских этнических наименований. Эта область старой Киммерии оказывается в какой-то связи с европейским северо-западом, причем связь эта могла быть двусторонней (убежденность, что сами норманы вышли из Меотиды). Вполне вероятно, что в данном случае балто-поморские племена привнесли (или оживили) морские традиции. Готы, однако, практически не были втянуты в морские операции, поскольку они, видимо, никогда и не были морским народом[530].

Возвышение готов в Причерноморье приходится уже на IV в., причем Иордан (равно как и некоторые его предшественники) смешивал готов с фракийским племен гетов. Иордан выделяет время правления готского короля Германариха (350–376). Именно к этому времени относится борьба готов и антов, а также появляется на арене племя росомонов, которое будет привлекать внимание в поисках истоков Руси, а также в отношении их с упоминаемыми тем же автором ругами или рогами.

Иордан является главным источником, на основе которого венеты, склавины и анты рассматриваются как части одного народа. Автор поясняет это, имея в виду разлив славянской экспансии в VI в.[531]. Но, как отмечалось выше, венеты только отчасти родственны славянам, может быть вследствие длительного взаимодействия их с протославянами или племенами родственного славянам облика. Указание Иордана бесспорно свидетельствует только о том, что венеты противостояли германцам и в глазах последних представлялись частью блока трех чем-то родственных племен.

Вопрос об этнической природе антов также не является бесспорным. Есть мнение об аланском их происхождении, что обосновывается неясностью (и необъяснимостью из славянских языков) самого этнонима, а также сохранении его позднее на Северном Кавказе[532]. Однако сохранившиеся антские личные имена решительно не позволяют относить это племя к иранской группе. Ближайшими параллелями и в данном случае оказываются венетско-поморские и кельтские. При этом следует учитывать, что у рядовых общинников-славян личных имен еще не было, а имели таковые лишь вожди, родоначальники, хранители традиций — жрецы, сказители и песнотворцы. И эти имена часто бывали заимствованными.

Большинство антских имен являются сложными. Причем второй компонент — «гаст» нередко воспринимается как признак славизма (как и позднейшее «гост»). Однако у этих имен находятся параллели на далеком западе Европы. Славяно-антским именам: Ардагаст, Андрагаст, Анангаст, Доброгаст, Келагаст, Невиогаст, Оногаст, Пирогаст, Радогаст, Унигаст — находится параллель в именах франков примерно того же времени. Таковы имена: Arogast, Bodogast, Hodogast, Salegast, Widogast, Wisogast и др. Эти имена даже наиболее ревностные германисты отказываются объяснять из германских языков, предполагая в них даже не имена, а титулы или обозначения чиновничьих должностей[533]. Между тем подобные имена были широко распространены у кельтов еще в галльское время, и компонент gast (fast, gus, ues) означает в этих именах «благородный», «достойный» и так далее[534]. В антских именах Доброгаст и Радогаст ясно звучит славянское начало. Зато имя Ардагаст окажется целиком кельтическим. Имена Унигаст, Оногаст и, может быть, Анангаст своим первым компонентом сближаются с «гуннским», имеющими элемент «гун», «хун», «ун».

Племенное название анты помимо Северного Кавказа известно и в Галлии. Причем оно соседствовало там с венетами. И этимологически его, видимо, следует поставить в связь с этнонимом венеты. В данном случае важно отметить западные связи этого племени, причем снова пересекаются кельтское и венетское начала. По сравнению с европейскими «гуннами» анты, видимо, впитали больше собственно славянского этнического элемента. Но на восток они продвигались из таких мест, где кельтская речь звучала в галльском варианте.

Хотя анты в начале VII в. исчезают с горизонта (авары оттеснили их от областей, представлявших особый интерес для византийских авторов), можно с большой уверенностью предполагать, что потомки их оказались позднее в составе Древнерусского государства. По сообщению Иордана, в конце IV в. развернулась борьба между антами, возглавляемыми Бозом (Бузом, Божем), и готами, во главе которых стоял сын Германариха Винитарий. Иордан отмечает частичный успех Винитария: Боз с сыновьями и 70 старейшинами был захвачен и распят готами[535]. Многие исследователи, в том числе A.A. Шахматов, сопоставляли этот эпизод с упоминанием в «Слове о полку Игореве» «времени Бусова»[536]. Действительно, «Слово» говорит об эпохе, когда велась борьба далеких предков русских князей с готами, а для этого историей оставлен, в сущности, только один период, как раз отмеченный Иорданом. Следует обратить внимание на одну деталь: согласно «Слову», готы в ходе этой борьбы потерпели поражение.

Анализируя текст Иордана и полемизируя с A.A. Шахматовым, В.П. Петров обращает внимание на то, что «поход окончился не победой, а разгромом готов и гибелью Винитария»[537]. Именно такая картина запечатлена и в «Слове о полку Игореве». Торжество половцев отодвинуло, заслонило славу прошлого. «Уже снесеся хула на хвалу; уже тресну нужда на волю; уже връжеся дивь на землю. Се бо Готьские красныя девы въспеша на брезе синему морю, звоня Рускымъ златомъ, поютъ время Бусово, лелеють месть Шароканю»[538]. Б. А. Рыбаков обратил внимание на то, что здесь сопоставляются три эпохи: время борьбы антов с готами, время значительных успехов в отражении натиска половцев (разгром Шарукана) и эпоха, современная автору[539]. К этому можно добавить, что если Русь рассматривается в качестве преемника антов, то половцы — преемники готов. Готские девы, очевидно, потому жаждут отмщения за поражение Шарукана, что видят в Руси того самого врага, в результате столкновения с которым у готов осталась только узкая полоска приморья в Крыму.

Как справедливо заметил В.П. Петров, готы терроризировали какие-то антские территории в течение короткого времени: по сообщению Иордана «в течение едва ли одного года». Гунны в данном случае выступили на стороне антов, в результате чего готы были усмирены, а Винитарий убит. Но гунны ограничились вассальным подчинением готов, оставив им собственных князей. В.П. Петров правомерно поставил и другой вопрос: в какой мере (и в каком плане) гибель Черняховской культуры связана с гуннским нашествием?[540] Если следовать Иордану, то должно признать, что разоряли земли Приднепровья (именно антские земли) готы, а гунны, даже одержав победу над готами, обошлись с побежденными весьма лояльно. Гибель отдельных Черняховских поселений в огне связана не столько с гуннским нашествием (гунны, как отмечено выше, пришли в Причерноморье на столетие раньше готов), сколько с готско-антской войной. Гуннское наступление начинается в районе Меотиды. Гунны вторгаются в Крым с Таманского полуострова и, по существу, не идут далее южных пределов Причерноморья. Самый маршрут следования их никак не соответствует тому представлению, которое бытует в литературе относительно характера вторжения: движение шло не на степных просторах, а на узкой приморской территории. Гунны, подчинившие в конце IV в. готов, — это те самые «скифские» племена, которые за сто лет до этого сотрясали южные берега Черного моря морскими походами. На территории Причерноморья происходил процесс становления военной демократии и ранних государственных образований. Гунны, готы и анты — три главных участника этого процесса. В конечном счете во главе нового объединения стали гунны. Но это были гунны, привыкшие к морю и чуждавшиеся кочевой жизни в бескрайних степях.

Таким образом, гуннский союз племен — это чрезвычайно пестрое в этническом отношении объединение, преобладающая роль в котором принадлежала венето-поморским племенам и которые возглавили гунны-фризы. Запустение черняховских поселений было связано не столько с их разорением (последнее имело место главным образом как следствие грабительских нападений готов), сколько в результате миграции всего населения в составе военизированного союза на Средний Дунай, к границам разваливавшейся Римской империи. Примерно в то же время и таким же образом запустевают и поморские прибалтийские поселения. При этом, если из зоны оксывской культуры племена снимаются постепенно на протяжении II–IV вв., то пшеворская культура исчезает, по существу, сразу, как и Черняховская, в конце IV столетия.

В V в. на Дунае оказываются многочисленные племена венето-вандальской группы, и все они так или иначе входят в состав гуннского объединения. Этот факт побуждает поставить вопрос о согласованном движении варваров к границам Империи. От несколько более позднего времени сохранилось свидетельство, показывающее, как это делалось. В конце VI в., как сообщает Феофилакт Симокатта, каган аварский направил послов к славянам, жившим «у края Западного Океана», с предложением принять участие в походах на римлян (византийцев). Ответное посольство (в составе трех гусляров) добиралось до авар 15 месяцев. Славяне уклонились от участия в предприятиях авар, ссылаясь на дальность пути. Византийцам они к этому добавили еще явно «дипломатическое» свидетельство об отсутствии в стране славян железного оружия[541].

Римская дипломатия, естественно, приложила немало усилий для взрыва варварской коалиции изнутри. В известном смысле ей это и удалось. Но нельзя не отметить, что значительная часть варварских племен, пришедших из Балтийского Поморья, сознательно и не без энтузиазма стала под гуннские знамена. Этого, разумеется, нельзя было достигнуть путем военного подавления. Очевидно, варварские племена разделяли и координировали основные цели, ради которых они покинули насиженные места. Облегчалась же возможность совместных действий тем, что и в причерноморском, и в прибалтийском союзах преобладали диалекты одних и тех же «гуннских», т. е. венето-кельтических языков.

В настоящей работе нет необходимости ставить вопрос о причинах ухода многих племен с территорий, где они проживали несколько поколений или даже столетий. Преобладающими, по-видимому, были внутренние причины, но определенную роль играли и события в римско-византийском мире. Разрыв определенной экономической системы — Империя и варварская провинция — отрицательно сказался на экономике той и другой. Снижению уровня и качества производства способствовало и то обстоятельство, что в ходе классообразования и возникновения ранних государственных образований на верху социальной лестницы оказывались племена, запаздывавшие в развитии. В Причерноморье, очевидно, наиболее экономически развитыми были автохтонные земледельческие племена, а во главе объединения оказались племена венето-германские, стоявшие на более низкой стадии развития. В потоке движения на запад оказалось и автохтонное население, в результате чего естественное развитие в этих районах оказалось прерванным. Этим объясняется тот глубокий перепад, который наблюдается в Поднепровье на рубеже IV–V вв.

Для понимания хода событий в последующее время важно было бы установить, какие племена и этнические группы остались на своих местах или хотя бы не ушли вообще из междуречий Днестра — Днепра — Дона. Противоречивые указания письменных источников объясняются, конечно, не только противоречивостью источников, используемых древними авторами, но и быстрой сменой ситуации на одних и тех же территориях. Даже на жизни одного поколения могли возвышаться то одни, то другие племена. В итоге вокруг растекается «слава» то об одних, то о других, хотя они, может быть, сотни лет живут на одной и той же территории. Сами условия возникновения и затем передвижений гуннского союза почти исключали возможность сохранения автохтонного земледельческого населения в степной части Причерноморья. Прежнее население могло остаться только по морскому побережью и в лесостепной полосе. В районе горного Крыма уцелела горстка готов, сохранявшаяся там вместе с аланами («росомонами» Иордана?) и, видимо, ругами вплоть до позднего Средневековья. Таким образом, в том же Крыму (т. е области, откуда как будто началась первоначальная гуннская экспансия) сохранялось какое-то население, называемое византийскими авторами «скифским» или «тавроскифским». Родственное этому население оставалось и в некоторых районах Меотиды. Что касается Среднего Поднепровья, то там потомки Черняховского населения обнаруживаются по антропологическим данным, причем традиция ведет и далее в глубь веков, вплоть до киммерийского времени. Этот Черняховский и глубоко древний этнический элемент будет позднее проявляться в облике полян. Поэтому было бы важно выявить, в какой мере он сохранял самобытность в черняховское время.

Иордан сообщает о двух племенах, с которыми пришлось иметь дело готам в Причерноморье и которые, по-видимому, не ушли вместе с другими племенами со своих территорий: это упомянутые росомоны и спалы. Со спалами готы встретились в начале своего пути на юг, а с росомонами уже в конце пребывания в Причерноморье.

Спалы, как отмечалось, неоднократно привлекали внимание специалистов возможными рядами созвучий. С одной стороны, сходное название — «спалеи» встречается у Плиния Старшего, с другой — с этим названием сближаются «споры» Прокопия Кесарийского, которых автор рассматривал как древнее имя склавинов и антов. Отсюда ряд продолжается до позднейших «полян» или «полей» русской летописи, а в глубь веков идет к паралатам, причем сам этноним в конечном счете объясняется от иранского «спар» — плуг. К сожалению, Иордан не дает достаточно надежных данных для локализации упоминаемых им спалов. Готы столкнулись со спалами в области, называвшейся на их языке «Ойум», что сближается с готским Аирт — «страна, изобилующая водой», «речная область»[542]. Территорию эту обычно ищут в низовьях Днепра, исходя из мест позднейшего обитания готов[543]. Но местность, замкнутая болотами и омутами, более подходит к бассейну Припяти. Судя по глухим и противоречивым намекам Иордана и отсылкам его к разным авторам, здесь произошло разделение готов, причем одна группа их пошла «в крайнюю часть Скифии, соседящую с Понтийским морем», а другая осталась, не будучи в состоянии перебраться через реку. Об этой другой части Иордан ничего не говорит, и не исключено, что предание объясняет появление двух подразделений готов: остготов и вестготов. Только вряд ли можно удовлетвориться таким объяснением[544]. Скорее речь должна идти о разделении переселенцев на две группы, одна из которых прошла на юго-восток, а другая двинулась по пути, ранее проложенному бастарнами. Спалам в этом случае может быть отведено как раз Среднее Поднепровье, может быть территория зарубинецкой культуры в ее южной части.

«Вероломное племя росомонов», согласно Иордану, оказывается причиной гибели Германариха. Готский король приказал разорвать на части женщину из этого племени, и ее братья нанесли Германариха рану, которая в конечном счете и привела его к гибели[545]. Племя это находилось в самом тесном соседстве с королевской резиденцией, т. е. обитало на юге Черняховского ареала. Выступление росомонов против готов явилось своеобразным сигналом для наступления на готов гуннов.

Ни один исследователь, писавший о начале Руси, начиная с М.В. Ломоносова, не проходил мимо «росомонов» Иордана, поскольку название недвусмысленно фиксирует в южных пределах будущей Руси «народ Рос». Чаще всего это племя сближают с роксаланами, т. е. признают ираноязычным[546]. Имеется мнение и о его германоязычии[547]. Некоторые немецкие авторы весь этот эпизод с росомонами считают вымыслом эпического характера[548]. Последнее мнение — явная дань гиперкритицизму. Если быть последовательным в таком подходе к Иордану, очевидно, нужно будет отказаться от всех заключенных в его истории сведений. Между тем не только племенное название, но и имена представителей этого племени свидетельствуют о реальности его существования.

Иордан называет три имени росомонов: Сунильда, Сар и Аммий. Эти имена не могут восприниматься как вымысел хотя бы потому, что они не германские. Имя Сунильда явно содержит обычный венето-кельтский (или протокельтский) компонент «ильда». Но в образовании имеются и местные, автохтонные признаки. Имя Сунильда — это, вероятно, лишь дериват имени Хунилъда (Гунильда), где первый компонент фиксирует уральское «хун». Замена же «х» на «с», как отмечалось, во многих случаях является отличительным признаком индийской языковой ветви по отношению к иранской. В этом имени может проявляться воздействие меотских племен, в частности синдов, и росомонов можно было бы рассматривать как их соседей.

Труднее расшифровываются два других имени. Имя Сар может быть понято как иранское: этот компонент (в значении «голова» и т. п.) входит в состав многих этнических и личных иранских имен. Но в «чистом» виде в иранском именослове оно не встречается. С другой стороны, известны фракийские имена с таким же компонентом[549]. Известны также кельтские (ирландские) параллели: Saren, Sarchu[550]. Значение и в том и в другом случае остается неясным. Заслуживает внимания также прямая параллель в названии реки Сар в Каппадокии, а также малоазиатские области Саравена и Сарамена[551], особенно если учесть частое совпадение имен с названиями рек и других топонимов.

Имя Аммий имеет прямую параллель в имени известного греко-римского историка Аммиана Марцеллина, где суффикс «ан» означает характерное для латинского языка указание на принадлежность. Но для греко-романского мира это имя вообще не характерно. Оно явно привнесенное. Поэтому снова заслуживают внимания малоазиатские параллели: один из центров Понтийского царства, упоминавшийся выше город Амис (Амиса), выходцы из которого появлялись в городах Крыма[552], а также пафлагонская река Амний[553]. Имеются параллели и в кельтских именах: Амиорикс, Аммину, Аминта и т. п.[554] Возможно, корень «ами» отражает древнюю традицию, восходящую к эпохе арийско-семитских контактов в пределах Передней и Малой Азии и в других районах Средиземноморья и Причерноморья. «Амин» в семитских языках — «истинный», «Аминод» — господин и т. п.

Представляет интерес и еще одна параллель: в Ирландии есть графство Роскоммон (провинция Западный Коннаут). Название это весьма древнее. В ирландских хрониках под 807 г. сообщается, что «даны и норвеги пристали в Ирландии, и лежащую перед ними область Роскомонию опустошили железом и огнем»[555]. В разных вариантах написания этнонима у Иордана есть и «рокомоны». В ирландском варианте «комон» понятие географическое, а не этническое. Но и причерноморские росомоны могут осмысливаться как «народ рос» вопреки первоначальному значению понятия. А возможная близость поведет едва ли не к киммерийскому времени.

Ниже будут рассмотрены разные варианты значения имени «рус» или «рос» и соответственно разных «видов» русов, о которых говорят восточные источники. На востоке Европы — это роксаланы и аланы, на Западе — руги и рутены. А в границах Черняховской культуры были, похоже, и те и другие. Во всяком случае, области Крыма и Меотиды оказались местами их пересечения.

Иордан остается самым авторитетным источником по истории Черняховской культуры последнего века ее существования. Здесь впервые упоминаются анты, по общему мнению, славяне или ославяненные племена. В истории готов особо видное место принадлежало Германариху, герою многих позднейших сказаний. Именно Германарих покорил близ Меотиды герулов. Покорил он и «рогов» (ругов)[556]. Затем покорил венетов, которые во времена Иордана делились на собственно венетов, антов и склавенов[557]. У Иордана зафиксировано и «вероломное племя росомонов» в связи с конфликтом, приведшим к кончине Германариха «на сто десятом году жизни». Росомонов поддержали гунны, утвердившие на волне противостояния росомонов и готов свое господство над всей территорией Черняховской культуры. Готы вынуждены были покориться гуннам, но сохранили определенные привилегии. Преемник Германариха Винитарий начал войну против антов как потенциальных союзников гуннов, и после нескольких сражений «распял короля их Божа с сыновьями его и с семьюдесятью старейшинами для устрашения». Король гуннов Баламбер вновь наказывает и приводит к повиновению готов[558].

В литературе неоднократно обращали внимание на весьма любопытную параллель: в «Слове о полку Игореве» в песнях Баяна отмечается «время Бусово», когда предки Руси вступили в борьбу с готами, о чем вспоминали и «готские девы» в Крыму, жаждая за что-то «отмщения» и русам XII в. Изустная традиция, как следует из отмеченного факта, могла доносить важные факты и предания на протяжении многих столетий и даже тысячелетий (применительно к генеалогии).

Но Иордан не знал, что гунны в Причерноморье были уже во II в., и приводил их с Востока лишь в IV столетии. Как вторжение с далекого Востока ему представлялось и нашествие возглавляемого гуннами союза племен на Средний Дунай, в приграничные с Римской империей области. Эта версия получила широкое распространение и в литературе. Из «Скандзы» выводил Иордан своих «подопечных» готов и многие другие народы, и эта версия также получила широкий резонанс в литературе. Иногда дело доходит до курьезов. Серьезные исследователи устанавливают близость «больших домов» Черняховской культуры (указание на «большие семьи» занимавших их насельников) с аналогичными строениями на побережье Северного моря, то есть в «Гунналандии» — Фрисландии, а вывод — это пришедшие из Скандинавии и основавшие Черняховскую культуру готы. Между тем, как показано выше, преобладало движение от Средиземноморья к Балтике и в эпоху Троянской войны, и в период экспансии Рима в конце I тыс. до н. э. и первых веков начала н. э. Называя ругов и раниев в числе выходцев с того же «острова Скандзы», Иордан замечает, что это были «племена, превосходящие германцев как телом, так и духом»[559]. Иными словами, племена с «острова» различались даже «телом». Это отличие просматривается и по антропологическим данным, на что весьма основательно указала Т.И. Алексеева: «Если считать готов носителями так называемого германского комплекса черт, то ни в одном месте, где можно было бы ожидать наличия готов, этот комплекс не просматривается»[560].

В поисках «истинных» германцев обычно останавливаются на ясторфской культуре (последние вв. до н. э. — III в. н. э.), располагавшейся в междуречье Одера и Эльбы и названной по могильнику у поселения Ясторф на левобережье Нижней Эльбы. С запада к ней примыкают родственные культуры, с востока — соперник в виде оксывской культуры. Готы оказались в низовьях Вислы, в центре оксывской культуры, и этим может объясняться специфика готского диалекта немецкого языка. Наиболее полной подборкой материала по этой проблеме явились в нашей литературе работы В.А. Могильникова[561]. Судя по заимствованным из разных западных археологических разысканий данным, движение шло именно с запада на восток и юго-восток. В легендарной «Скандзе» индоевропейское население также появилось с континента, причем уже в эпоху мегалитической культуры, и особенно интенсивно оно проникало туда после завоевания Римом Галлии и Британии. Многие племена ушли из Галлии целиком в сторону тех же ясторфской и оксывской культур.

Судьба росомонов Причерноморья остается неясной. Среди племен Среднего Подунавья, объединенных под гуннским владычеством, они не упоминаются. Вполне вероятно, что они остались в Причерноморье. Возможно, что именно их имел в виду, описывая народ Рос на северном побережье Черного моря, сирийский автор VI в.[562]. А руги — роги уйдут вместе с гуннами на Средний Дунай и примут участие в бурных событиях конца IV–V в.

Как уже упоминалось выше, в литературе до сих пор Черняховская культура считается готской, а пришествие и нашествие гуннов датируется 375 г. Указание на несостоятельность такого взгляда, обосновывавшееся в свое время В.П. Петровым[563], не привлекло должного внимания. О «гуннском нашествии» в 375 г. говорит, в частности, В.В. Седов[564]. Между тем внимание прежде всего должен привлечь тот факт, что на Среднем Дунае встретились — явно по договоренности — родственные племена из Причерноморья и побережий Северного моря и Балтики. Распад Империи в конце IV в. на «Западную» и «Восточную» манил на похоронную тризну варваров.

Гуннское объединение на Среднем Дунае включало готов (собственно остготов, поскольку вестготы — западные готы находились за пределами этого объединения и в конечном счете противостояли ему), ругов, герулов, скирров, гепидов и близкие им племенные группы. Наивысший подъем объединение достигает в период правления Аттилы. И примечательно само это имя. Сами по себе имена, конечно, не определяют этническую принадлежность. Иордан оставил в этой связи чрезвычайно важное указание как общего, так и конкретного значения. «Все знают и обращали внимание, — замечает он, — насколько в обычае у племен перенимать по большей части имена: у римлян — македонские, у греков — римские, у сарматов — германские. Готы же преимущественно заимствуют имена гуннские»[565]. А заимствование почти всегда вызывается уважением и желанием присоединения к славе «заимодателя». И, конечно, имена свидетельствуют о реальных контактах народов и племен, а выяснение истоков дает значительный материал для понимания традиций этнических и культурных влияний. Отчасти об этом выше говорилось. А в данном случае следует обратиться к именам господствующей верхушки Среднедунайского объединения. И «гуннские» имена готов свидетельствуют о фактическом признании ими приоритета гуннов, а вовсе не покорность побежденного племени.

Представление об азиатско-монгольском происхождении реальных гуннов II–V вв. н. э. ставит лингвистов перед определенными трудностями. Так, имена Аттилы и его брата Бледа явно индоевропейские. В.М. Жирмунский вынужден был, вопреки прямому свидетельству Иордана, настаивать на обратной зависимости: он полагал, что Аттила значило в готском языке «батюшка»[566]. Но истоки ведут опять-таки к кельтским языкам[567]. Имя Блед, по всей вероятности, происходит от кельтского bled, blaid — «волк» (подобные имена известны в Уэльсе[568]). Кельтический подслой фризы-гунны впитали еще на северо-западе Европы, а имя Аттилы не случайно оказалось и и северных сагах, и у балтийских славян как имя их собственного правителя.

Риму удалось рассорить разнородные племена гуннского объединения. Расколоты были и готы и руги. На Каталаунских полях в Галлии в 451 г. в грандиозной битве «варвары» истребляли друг друга. Иордан в обстоятельном рассказе о битве называет 180 тыс. погибших. Примечательно, что Аттила воодушевлял воинов напоминанием о фортуне, которая открыла «предкам нашим путь к Меотидам, столько веков пребывавший замкнутым и сокровенным». Е.Ч. Скржинская увидела в этих словах «напоминание о пути гуннов в Европу, который много столетий оставался закрытым»[569]. Но смысл здесь явно иной: «сокровенная Меотида» была вовсе не кратковременной остановкой на пути из далекой Азии в Европу, а областью, куда переселялись на постоянное место жительства «безоружные», перед которыми судьба заставила «отступить вооруженных». Здесь как раз объяснение реального факта переселения гуннов-фризов в Меотиду во II в. н. э.

После смерти Аттилы (453 г.) объединение вскоре распалось в результате разгоревшихся усобиц и борьбы за власть. Иордан сообщает, что «руги… и многие другие племена испросили себе для поселения Биццию и Аркадиополь». Это область Фракии, примыкающая к Мраморному морю, где позднее будет одна из «Русий». Возможно, ветвь этих же племен прошла и далее по северному побережью Черного моря вплоть до Крыма и Таманского полуострова.

Примечателен и еще один эпизод, описанный Иорданом. Паннонию занимали остготы под началом короля Валамира и его братьев — Тиудомера и Видемира. (Имена кельтические, похожие на позднейшие славянские.) На Валамира напали сыновья Аттилы, но после неудачи покинули Подунавье и «направились в те области Скифии, по которым протекают воды реки Данапра; на своем языке гунны называют его Вар»[570]. О названии речь была выше. Факт же возвращения гуннов на территорию бывшей Черняховской культуры подтверждается археологическими материалами. В Среднем Поднепровье, а также по черноморскому побережью распространяются весьма выразительные «пальчатые фибулы» — застежки от плащей именно того типа, который был распространен в это время в Подунавье[571]. Заслуживает объяснения и факт появления аналогичных фибул в то же время и в Восточной Прибалтике. Может быть, в эту же связь следует поставить и факт распространения своеобразного культа Аттилы у балтийских славян или славянизированных племен.



<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 9196