У истоков организованной преступности
До середины XIX века Россия дожила, не зная, что такое организованная преступность. Разбойничали, конечно, на больших дорогах различные Дубровские, капитаны Копейкины и атаманы Кудеяры, но «деятельность» их шаек носила, если так можно выразиться, патриархальный характер и сводилась к удовлетворению феодальных амбиций главарей и насущных потребностей рядовых разбойников. Первые устойчивые городские преступные сообщества, цель которых — систематическая нажива за счет общества, стали проявлять себя вскоре после начала «великих либеральных реформ». Основное поле их деятельности — имущественные преступления: мошенничество, подделка документов и ценных бумаг, фальшивомонетничество, воровство в соединении с проституцией (хипес). Доходило дело и до убийств — впрочем, такое случалось редко. Бандитизм — порождение индустриальной эпохи; первые настоящие бандитские группировки стали появляться в России — в ее наиболее промышленно развитых городах — только в начале XX века. Их распространение совпало с революционным подъемом 1905-1917 годов (случайное ли это совпадение или закономерное явление?), а апогей деятельности — Гражданская война и НЭП. Ранняя, романтическая эпоха российского бандитизма художественно описана в «Одесских рассказах» Исаака Бабеля.

Здание полицейского архива. Екатерининский канал, 103. Фото. Начало XX в.
Здание полицейского архива. Екатерининский канал, 103. Фото. Начало XX в.

Что же касается императорского Петербурга первых пореформенных десятилетий, то оргпреступность переживала в нем не то что детский — скорее, младенческий период своего развития. Так сказать, делала первые неверные шаги.
Одним из признаков образования в России социальных групп, проникнутых криминальной психологией, собирательно именуемых «преступным миром», стал особый язык, уголовный жаргон. В XIX веке его называли «мазовецким», от слова «маз» — «приятель» (по-современному — «пацан» или «браток»; в конце XIX века этот термин был вытеснен словом «товарищ»), В те времена уголовный жаргон еще только складывался; в начале следующего столетия он развился в настоящий язык — «блатную музыку»; в советское время преобразовался в пресловутую «феню». При советской власти и в постсоветское десятилетие по мере распространения на все общество стереотипов поведения и норм жизни («понятий») преступного мира элементы «фени», «блатной музыки», «мазовецкого» жаргона внедрились в обиход и даже в литературный язык. Из уголовных жаргонизмов дореволюционного происхождения в него прочно вошли слова: баланда, барахло, бушлат, влопаться, волынить, грабли (руки), рыжее (золото), засыпаться, подфартило, стрельнуть, стрематься, стырить, хам, шестерка и многие другие. Уголовная речь стала заметным звуковым фоном в симфонии столичной жизни 1860-1870-х годов.

И в эти же годы обе столицы наши были взбудоражены толками и пересудами о судебных процессах над целыми преступными гильдиями, разветвленными и организованными. Одной из первых таких организаций газетчики дали броское название — в нем слышится что-то соблазнительное, что-то романтически-порочное: «Общество червонных валетов».
«Дело червонных валетов» больше относится к Москве, но некоторые его эпизоды и фигуранты связаны с Петербургом. Обвиняемых — 48 человек! Осуждены — 29. Следствие по делу тянулось семь лет и докатилось до Московского окружного суда лишь в феврале 1877 года. Среди эпизодов дела находим: образование контор типа «Рога и копыта», основатели которых получали залоги от принятых на работу служащих и с деньгами скрывались; хитро налаженное выманивание обманным путем денег и векселей для «верного дела» под обещания сказочных прибылей; спаивание «клиентов» с последующим отъемом денег; систематическое изготовление и использование подложных кредитных документов и т. д. и т. п.

Помимо количества обращало на себя внимание и то, что на скамье подсудимых православные соседствовали с мусульманами и евреями; рядом с мещанами и крестьянами сидели дворяне и офицеры. Двое обвиняемых — Николай Дмитриев-Мамонов и Всеволод Долгоруков — принадлежали к знаменитым аристократическим родам, были славны своими богатыми и влиятельными родственниками, имена которых использовали для своих темных дел. (Долгорукова обвинительное заключение именует: «Бывший князь, а ныне мещанин». Это означало, что он еще раньше за преступления был лишен титула и прав дворянства. Не исключено, что парадоксальная игра имен — князь Долгоруков, мещанин Долгоруков — навела Достоевского на мысль дать соответствующую фамилию герою романа «Подросток».)

Выделялась среди прочих фигурантов некая Башкирова, по документам иркутская мещанка, авантюристка высшей пробы. Она провела детские годы якобы в Ситхе, в Русской Америке, где дружила с индейцами, а после уступки Ситхи американцам жила в Николаевске-на-Амуре; оттуда бежала, скиталась в тайге; жила в прислугах у адмирала; сошлась с молодым флотским офицером; потом оказалась в Японии; на пути из Японии в Россию попала в шторм, чудом спаслась; оказалась под Владивостоком, где вступила в связь с другим офицером; потом отправилась зачем-то в Москву; по дороге в Иркутске мошеннически выманила крупную сумму денег у тамошнего губернатора, затем, где-то на Урале, завела роман с одним состоятельным немцем; через него познакомилась с московским богачом миллионщиком Славышенским, связанным с «Обществом червонных валетов». С ним Башкирова, бросив своего немца, оказалась в Москве, активно участвовала в темных делах шайки и в конце концов хладнокровно пристрелила своего пожилого возлюбленного, когда тот стал выказывать признаки скупости.
Дело это поразило общество размахом махинаций, совершаемых группой внешне вполне приличных людей в самом сердце страны. Обвинение стремилось доказать согласованный, совместно направляемый характер действий всей шайки. Защита опровергала факт существования преступного сообщества. И в общем справилась со своей задачей лучше, чем обвинение. Доказать, что в действиях подсудимых наличествовали единый замысел и общее руководство, не удалось.

Между тем как раз в те годы, когда только начиналось многолетнее следствие по «делу червонных валетов», в Петербурге была зарегистрирована серия преступлений и прошло несколько судебных процессов, содержание которых заставляет заподозрить существование единой преступной организации, возможно связанной с московской шайкой. На такую мысль наводит и сходство составов преступления, и появление одних и тех же лиц — то в качестве обвиняемых, то в качестве свидетелей. И еще. Многие из питерских преступников были связаны между собой (столичный колорит!) службой в его императорского величества лейб-гвардейских полках — Измайловском и гусарском.

В 1869 году в Петербурге рассматривалось дело отставного гвардии прапорщика Левицкого, дворянина Длужневского, дворянина Кочаровского, дворянина Садовского (все, между прочим, поляки; объединение по национальному признаку весьма типично для преступных сообществ) и дворянки Шебалиной. Они обвинялись в подделке ломбардных билетов. Производство было поставлено на поток. Возглавлял организацию Левицкий, ветеран Севастопольской обороны, храбрец, внушавший доверие своими наградами и своими увечьями: в Крымскую кампанию он потерял руку. Несмотря на геройское прошлое, отставной офицер не брезговал ростовщичеством. У своих клиентов он за бесценок приобретал вещи, пригодные для заклада (недорогие часы, табакерки и прочие безделушки), которые затем закладывал (сам или через сообщников) в государственную Ссудную казну, что на Казанской улице. За каждую вещь выдавался ломбардный билет. Такого рода ценные бумаги имели хождение, их можно было покупать и продавать. С Казанской билет тут же доставляли на Невский, в дом № 59, где по соседству с Левицким (его адрес: Невский пр., 63) проживали сообщники — Янушевич и Шебалина. Студент Академии художеств Янушевич подчищал и переправлял цифры номинала — скажем, с 20 рублей на 2 тысячи, после чего фальшивый билет сбывали. Любопытно: как раз в том квартале, где жили и творили темные дела Левицкий и Янушевич, квартальным надзирателем служил некто Миронович. Впоследствии, уволившись из полиции, он стал известным ростовщиком, содержал ссудную кассу — в доме № 57 по Невскому проспекту; там в августе 1883 года был обнаружен труп тринадцатилетней Сарры Беккер...
На суде Левицкого признали виновным, остальных оправдали (бедный Янушевич к тому времени умер в тюрьме от чахотки; адвокаты не преминули пролить слезу по поводу несчастной судьбы безвременно угасшего художника и его возлюбленной девицы Шебалиной).
И вот не прошло и года, как Левицкий был доставлен из тюрьмы и вновь предстал перед судом, на этот раз вместе с отставным гвардии корнетом Янковским и мелким чиновником Боровиковым. Теперь им инкриминировали подделку банковских билетов.

Доказать и тут удалось немногое: изготовление нескольких фальшивок на сравнительно небольшую сумму в 3 тысячи рублей. На этот раз суд оправдал Левицкого, а для Янковского ограничился наказанием в виде ссылки с лишением прав. Вскоре Левицкий вышел на свободу, отсидев по приговору 1869 года.



А спустя несколько месяцев после его освобождения в Выборге был задержан некий господин, назвавшийся Варфоломеевым. Взяли его при попытке сбыть с рук фальшивые купоны внутреннего с выигрышами займа. Финляндская полиция проявила бдительность; связались с петербургским сыскным отделением. Петербургские сыщики опознали в Варфоломееве дворянина Христинича, разыскиваемого по первому делу Левицкого за сбыт фальшивых серий и билетов Ссудной казны. Удалось перехватить его письмо, в котором он давал указания сообщникам спрятать какой-то чемодан. Чемодан обнаружили; открыв его, полицейские ахнули: он был доверху набит фальшивыми деньгами, купонами, ценными бумагами, оттисками и заготовками.
В 1869—1871 годах прошли и другие громкие судебные процессы, в ходе которых имя безрукого главаря периодически выплывало на поверхность. Тут и разбирательство о подлоге векселей Плещеевой, и процесс о фальшивом завещании Андреева, и дело о подделке государственных процентных бумаг. По последнему делу к суду было привлечено 17 человек: дворяне, чиновники, отставные офицеры, купцы, мещане, русские, поляки, евреи. Обвинялись они в том, что на подлинных процентных билетах переправляли цифры и потом разными способами сбывали (все та же знакомая метода!). Левицкий выступал на этом процессе свидетелем, но какова была его реальная роль в делах обвиняемых? Скорее всего — закулисного организатора. В его аферах оказались замешаны весьма известные в столице люди, к примеру журналисты-издатели с полукриминальными задатками Алексей Зарудный и Илья Арсеньев.



В общем, Левицкий вполне годится на роль петербургского профессора Мориарти. Этакий злой гений блистательного и преступного имперского города. Георгий в петлице, пустой рукав мундира, холодный и решительный взгляд... Образ из сентиментально-кровавых романов того времени.
Следы Левицкого и его товарищей в последующие годы теряются. Однако Петербург продолжали будоражить уголовные происшествия, как две капли воды похожие на деяния их преступного синдиката.

В 1874 году в окружном суде слушалось дело о подделке акций Тамбовско-Козловской железной дороги. Группа лиц — отец и сын Ярошевичи (снова «польский след»!), акушер Колосов, библиотекарь Медико-хирургической академии Никитин и другие — составили сообщество с целью производства и сбыта фальшивых ценных бумаг. Главой шайки был, по-видимому, Ярошевич-старший, прожженный авантюрист, организатор еще одного преступного сообщества, занимавшегося в 1860-х годах похищением денег и ценностей на Петербургском почтамте («дело письмоносцев», 1867 г.). Он был осужден, но бежал за границу, оттуда поддерживал связь с сыном. Производство фальшивых бумаг, а именно акций вышеназванной железнодорожной компании, было налажено в Брюсселе, откуда они ввозились в Россию. Особый колорит делу придавало участие в нем Колосова. Сей представитель самой гуманной профессии претендовал на роль агента-двойника, одновременно работающего и на преступников, и на секретную полицию. Более того, на суде Колосов утверждал, что ездил за границу, выполняя таинственное спецзадание — установить слежку за Карлом Марксом, а заодно выкрасть и вернуть в Россию известного революционера-террориста Сергея Нечаева. Акушер-разведчик стал виновником гибели преступного сообщества: между ним и Ярошевичем-младшим возник конфликт на почве ревности. Колосов соблазнил невесту Ярошевича, некую Ольгу Иванову, тоже замешанную в деле, но, насладившись ласками, оскорбил ее и бросил. Тогда Иванова и Ярошевич задумали отомстить: отравить Колосова раствором морфия. Попытка отравления не удалась, в дело вмешалась полиция, и вся шайка была раскрыта. Оба соперника — Колосов и Ярошевич-младший — были приговорены к ссылке в не столь отдаленные места Сибири.
А ровно через год в суде рассматривалась история гвардии поручика Лысенко и гвардии корнета Дестрема. Два этих молодых и блистательных гвардейца подделывали подписи поручителей на векселях и совершали другие подлоги — всего, как подсчитал прокурор, на несколько тысяч рублей. Они признали себя виновными и дали искренние показания, чем так расположили к себе присяжных, что те, несмотря даже на признание, вынесли оправдательный вердикт.

Любопытно отметить, что Лысенко и Дестрем по некоторым эпизодам были связаны с отставным гвардии капитаном и ростовщиком Седковым, дело о подложном завещании которого рассматривалось в суде несколько дней спустя. Лысенко (или Лысенков), выйдя в отставку в чине ротмистра, сделался нотариусом и уже в этом качестве оформлял некоторые сомнительные сделки своего товарища по гвардейской службе Седкова. Затем Седков умер и...
Дело о составлении подложного духовного завещания от имени умершего капитана гвардии Седкова рассматривалось судом в марте 1875 года. Обвинялись вдова Седкова и с ней группа соучастников, лиц разных чинОв, общественного положения и возраста: наш знакомец отставной лейб-гусарский ротмистр Лысенков, тридцати одного года; поручик Петлин, большой пройдоха и шантажист, двадцати восьми лет; отставной губернский секретарь Медведев, пятидесяти шести лет, бедняк, обремененный семейством, содержавшийся незадолго перед тем в долговом отделении; отставной подпоручик Киткин, двадцати трех лет, человек, в сущности, честный, но слабый и безденежный; отставной надворный советник Бороздин, сорока шести лет; писарь Тенис, тридцати одного года.

Славильщики-городовые. Картина Л. И. Соломаткина. 1867(?)
Славильщики-городовые. Картина Л. И. Соломаткина. 1867(?)

Кратко — суть дела. Отставной лейб-гвардии Измайловского полка капитан Седков успешно промышлял ростовщичеством, в чем ему помогала его супруга. Мужа она, впрочем, не любила, мечтала от него избавиться и рассчитывала хорошо пожить в свое удовольствие после его смерти. Смерть же Седкова неумолимо приближалась, он был болен чахоткой, и жена об этом знала. У Седкова не было завещания. По тогдашним российским законам наследство умершего без завещания распределялось между его прямыми наследниками, причем вдове было гарантировано получение четвертой части движимого имущества. Из родственников у Седкова был только брат, следовательно, из имущества мужа вдове досталась бы половина — не так уж и плохо. И вот Седков умер. Его вдова, то ли обуянная демоном жадности, то ли попросту не зная законов, не дождавшись, пока тело мужа остынет, решилась составить подложное завещание. В этом ей, как нотариус, оказал неоценимую помощь оказавшийся в нужный момент поблизости «друг дома» Лысенков. Прямо у смертного одра покойного ему пришла в голову мысль — обставить дело так, будто Седков оформил свою последнюю волю перед самой кончиной, уже будучи не в состоянии подписать его своей рукой. По закону для засвидетельствования такого завещания необходимо было участие нескольких свидетелей. Их и подобрали совместно Лысенков и Седкова. Все это были люди лично хорошо знакомые Седковой и Лысенкову, нуждающиеся в деньгах. Некоторые из них, например Киткин, Бороздин, были должны Седковой по векселям. Завещание было составлено, засвидетельствовано; участники подлога получили условленную мзду: векселя Киткина были выданы ему, Петлин и Киткин получили по 200 рублей, Медведев — 70 рублей, Тенис — 50 рублей, Бороздин — то ли 15, то ли 30 рублей. Более всех получил, естественно, Лысенков: участники процесса называли сумму в 10-12 тысяч рублей.

Дело, казалось, сладилось. Однако брат покойного, коллежский секретарь Алексей Седков, не мог поверить, что брат ни гроша не оставил ему. Он и заявил суду о подложности завещания. Началось расследование. Тогда поручик Петлин надумал шантажировать вдову, грозя раскрыть преступление и требуя от нее все больших сумм. Чуть позже к шантажу подключился и Бороздин. Запуганная и запутавшаяся в своих собственных сетях, Седкова вынуждена была оплачивать их возрастающие требования. В таком виде дело дошло до суда.
На следствии подозреваемые поначалу отрицали свою вину. Но вскоре после первого допроса к следователю явился с повинной Киткин и рассказал о том, как происходило дело. Вскоре после этого сознался Бороздин, а вслед за ним и другие участники подлога, в том числе и Лысенков (правда, он сознался только в том, что составил завещание уже после смерти Седкова; при этом он постарался свалить ответственность на Седкову, которая якобы уговорила его пойти на преступление). На суде признала свою вину и Седкова. В своем заключительном слове она сказала только: «Я виновата, судите меня».
Присяжные признали завещание подложным; Седкова, Тенис и Медведев были, по существу, оправданы; Лысенков и Петлин признаны виновными, но заслуживающими снисхождения; оба были сосланы в Архангельскую губернию; Киткин и Бороздин — виновными, но вынужденными крайностью; Бороздин отправился также в Архангельскую губернию; Киткину, ввиду явки с повинной, ссылка была заменена годичным заключением в крепости.

Прогулка заключенных в тюремном дворе. Фото. Конец XIX
Прогулка заключенных в тюремном дворе. Фото. Конец XIX

Сказать, что в деле Седковой действовала устойчивая преступная группа, конечно же, нельзя. Тем не менее нечто похожее на попытку создать организованную шайку ради систематического получения незаконной прибыли просматривается в действиях Лысенкова. При этом уместно вспомнить о его гвардейском прошлом, задаться вопросом о возможных связях — прямых или опосредованных — с окружением Левицкого... Кстати, о связях. Помимо всего прочего, Лысенков приходился племянником богатейшему петербургскому предпринимателю и домовладельцу Погребову, занимавшему в те годы важную в коммерческом отношении должность городского головы. В общем, у Лысенкова были на руках все карты для попытки создания собственной криминальной сети. К тому, видно, все и шло.
Так что если бы нынешняя наша «братва» захотела поставить памятник отцам-основателям первых в Северной столице преступных сообществ, то образы отставных гвардейцев Левицкого и Лысенкова вполне бы подошли. Как Барклай и Кутузов.

<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 4868

X