Кровь министра просвещения
Связь между революцией и криминалом неминуема и обоюдна. Преступный мир заинтересован в революции, ибо слом общественно-политического строя дает ему возможность вырваться из-под пресса устойчивых социальных институтов и государственных структур. Революция заинтересована в преступном мире: в его разрушительном, негативном менталитете, в его системе ценностей, отрицающей устои общества, наконец, в его «живой силе», в той массе мелких и средних правонарушителей, которые, как показывает опыт всех стран, прошедших через горнило социальных смут, являются активнейшими участниками революционных беспорядков. В советское время, как, впрочем, и в дореволюционное, принято было отделять террористов — «идейных» убийц от уголовников, «корыстных» убийц. Эти вторые считались злодеями и преступниками; первых же общество страшилось, но не осуждало. Народные избранники в Думе дважды — в 1906 и 1907 годах — отказались вынести резолюцию, осуждающую политические убийства, — и, по существу, узаконили их. На самом деле, в кровавых трудах «Народной воли» или боевой организации эсеров так же невозможно найти черту, отделяющую их от обыкновенного криминала, как и в грабежах банков, осуществляемых большевистскими боевиками, а иногда — бандитами под видом большевиков. В «Белой гвардии» Булгакова классически явлена сцена «революционной экспроприации» на квартире господина Лисовича, оказывающейся на поверку обыкновенным уголовным грабежом. Так же и некоторые революционные теракты слишком уж смахивают на обыкновенные уголовные убийства, а мотивы поведения «борцов революции» очень похожи на те, что движут убийцами на почве ревности, корысти, уязвленного самолюбия, психической неуравновешенности или геростратовского тщеславия.

Если идти по улице Зодчего Росси (бывшей Театральной) к площади Ломоносова (так называемой «Ватрушке»), то справа откроется выгнутый дугой классический фасад с полуколоннами. В этом здании до революции располагалось Министерство народного просвещения. В этом здании, принадлежащем столь мирному ведомству, 14 февраля 1901 года прогремел выстрел. В министра Η. П. Боголепова стрелял некто, записавшийся к нему на прием как Петр Карпович, мещанин, бывший студент Московского и Юрьевского (Дерптского, ныне Тартуского) университетов. Ох уж эти мещане, бывшие студенты! Очевидец описывает его так: молодой человек «среднего роста, брюнет с бородой... Физиономия не из приятных... Одет в черный потертый сюртук... Его движения после совершения преступления сделались нервными, резкими, неуверенными». Не слишком симпатичный персонаж.

Как и в деле Засулич, никто не мог ответить на вопрос — за что. Вначале думали, что тут имеют место личные счеты. Министр Боголепов не был влиятельной политической фигурой и даже к бунтующим студентам, оправдывая свою фамилию, относился довольно мягко. По городу пробежал было слух о покушении на почве ревности: то ли Боголепов совратил невесту Карповича, а может, Карпович совратил невесту Боголепова... Однако скоро узнали: Карпович дважды был исключен из университета за участие в политических студенческих беспорядках. То есть революционер. И выстрел его — революционный акт. Эмигрантский историк Сергей Ольденбург писал об этом выстреле: «Он знаменовал переход к новой тактике революционных кругов. Жертвою ее стал министр, никакой личной неприязни никому не внушавший: выстрел был направлен против императорского правительства как такового». Уточним: против нормального человеческого общества как такового.

Пальба в приемной министра произвела переполох, но преступника все-таки схватили. Оперативно работавшие репортеры самой динамичной петербургской газеты, суворинского «Нового времени», уже к вечеру, по горячим следам, составили заметку о происшествии. Позволим себе обширную цитату из нее — она передает еще не остывшие впечатления очевидцев. «В числе находившихся в зале был некий Карпович, желавший лично подать министру прошение о приеме в Юрьевский университет. Он был допущен к приему, так как Боголепов в приеме и личных объяснениях не отказывал. Остановившись около одного из книжных шкафов, злоумышленник облокотился на выступ книжного шкафа. Министр, выйдя из своего кабинета, стал обходить просителей. Когда он приблизился к одному из провинциальных городских голов (черниговскому), стоявшему рядом с преступником, последний быстро вынул пятиствольный револьвер и, не снимая локтя правой руки с выступа, направил дуло револьвера в грудь министра. Произошел выстрел. Боголепов, бывший в двух шагах от злоумышленника, упал... К министру подбежали присутствующие в зале... По телефону тотчас вызвали профессора Н. В. Склифосовского и хирурга Н. И. Зворыкина, и ими была сделана перевязка. Министр народного просвещения оказался раненным в шею. По-видимому, рука преступника дрогнула, и выстрел, направленный в грудь, попал в правую сторону шеи... Причины покушения, по-видимому, не исходят из личной мести, а есть результат извне навеянного фанатизма».

Обратим внимание на три обстоятельства.
Первое: министр, «никакой личной неприязни никому не внушавший», скончался, промучившись две недели, 2 марта (15 марта по н. ст.). В древнеримском календаре это — мартовские иды. День, в который приносили жертвы богу-разрушителю, кровавому Марсу, день, в который перед богами предстали Юлий Цезарь и Александр II. Служитель Минервы принесен в жертву Марсу рукой безбожника-социалиста. «Кровь его на вас, революционерах, и на детях ваших».



Второе: убийца почему-то был судим не военным, а общегражданским судом, не имевшим права выносить смертные приговоры; по уголовной статье он был отправлен на каторгу, откуда вскоре благополучно бежал.
И третье: сценарий преступления как две капли воды похож на покушение Засулич. Воспользоваться добросовестностью трудяги-министра, который никому «в приеме и личных объяснениях не отказывал», и пальнуть. И ведь интересно: за двадцать лет террора никто не позаботился, чтобы в приемных высших должностных лиц государства хотя бы досматривали посетителей на предмет вооруженности. Жертва не делает выводов из пережитого, выводы делает охотник.

Заметка в «Новом времени» не была опубликована: запретил министр внутренних дел Д. С. Сипягин. Сипягин носил придворное звание егермейстера, что вообще-то значит: «начальник царской охоты», «государев ловчий». Этот-то «ловчий» и стал следующей жертвой эпидемии политических убийств.

2 апреля 1902 года Сипягин находился на заседании Государственного Совета в Мариинском дворце. Внезапно был вызван вниз, в переднюю: кто-то из лакеев передал, что министра дожидается гвардейский офицер; что он якобы адъютант московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, что он только-только примчался из Москвы и привез Сипягину срочный пакет от великого князя. Сипягин спустился вниз, в пустую переднюю. Оттуда послышались выстрелы.

Свидетель происшествия князь М. И. Хилков потом рассказывал, что когда он одним из первых выбежал на выстрелы в переднюю, то увидел Сипягина, лежащего в крови на полу, и убийцу, спокойно и уверенно, как будто в ожидании чего-то стоящего в нескольких шагах от него. «Будь у него несколько револьверов, он всех бы нас перестрелял», — содрогался Хилков. Еще бы: никакой охраны в передней высшего органа государственной власти не было.



Любопытно, что, по свидетельству А. С. Суворина, другой высший сановник империи, хитроумный либерал, министр финансов С. Ю. Витте проливал слезу: мол, Сипягин такой прекрасный и благородный человек, а как министр был негибок, «действовал неразумно», «стоял на своем и ничего не слушал», и вот результат. То есть виноват убитый, что слишком твердо исполнял свои обязанности по охране правопорядка. А ведь достаточно было соблюдать элементарные правила безопасности и охраны высших должностных лиц и высших государственных органов — и блистательное по простоте замысла и исполнения убийство не могло бы состояться. У террориста (им оказался эсеровский боевик Балмашов) даже не спросили документов при входе в Мариинский дворец. Почему государственная охрана в России, основанная еще в 1866 году, так и не была налажена до самой революции? Объяснение одно: не считали нужным. Убьют, взорвут, застрелят — что делать, судьба. Психология жертвы. Предреволюционное российское общество как-то все больше смирялось с убийством и всяческим преступлением и даже привязалось к нему, как, бывает, жертва насилия с собачьей благодарностью привязывается к насильнику.



Разумеется, охота продолжалась и далее. О ее перипетиях не распространяемся — они общеизвестны. 4 февраля 1905 года бомба, брошенная эсером Каляевым, разорвала великого князя Сергея Александровича, того самого, чьим именем, как заклинанием, Балмашов вызвал из недр Мариинского дворца жертву — Сипягина. Не где-нибудь в закоулке грохнули, а посреди Кремля, символа российской государственности. Не кого-нибудь, а сына убиенного Александра II, стало быть, дядю царствующего государя. С этого дня преступления на идейной почве исчисляются сотнями. Революционный криминал стал повседневным явлением. Не за горами было то время, когда и сам царствующий государь должен будет сыграть роль жертвы.

В чем причина этого странного бессилия великой державы, властей и воинства ея против демонов революции, сопровождаемых бесами криминала? Откуда это гипнотическое состояние общества — кролик перед удавом, «приятно и страшно вместе» — перед лицом злодейства?
Вот еще любопытный сюжет — из области чистой уголовщины, без сусально-революционной позолоты.

<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 3349

X