Виктор Косолапов, радист
В.А. Косолапов (1945 г.)
В.А. Косолапов (1945 г.)

В ноябре 1943 года со школьной скамьи (из 10-го класса) я был призван по повестке военкомата в Красную Армию и направлен на Дальний Восток. Начал службу в стрелковой дивизии, кото­рая располагалась на самой границе с Маньчжурией в районе города Гродеково.
Время было тяжелое: особенно давал себя чувствовать голод. Не совсем, конечно, голод; скорее — хроническое недоедание. Все мы были молодыми, здоровыми парнями, организм растущий, развивающийся, требует и белков, и жиров, да и углеводов с витаминами. Кормили же — не очень.

Пищевое довольствие военнослужащих осуществлялось по трем нормам: первая — фронтовая, вторая — для Действующей армии, и третья — для тыловых частей. Нас кормили по третьей: хлеб, селедка, суп соевый. Питание было настолько недостаточным, что наш командир полка распорядился: учеба только до обеда; потом — отдых.
И тем не менее молодость — великое дело: мы не унывали и даже подшучивали над этими временными трудностями.
В феврале 1944 года меня перевели в 55-й отдельный батальон связи (ОБС) для обучения на радиста. Батальон был старый, еще кадровый; но с нашим приездом его личный состав отбыл на запад, а на месте расквартирования остались так называемые «сверхсрочники» — инструктора и командиры отделений. В батальоне было крепко поставлено хозяйство: была корова, огород, даже рыболовецкая артель (для рыбного приварка).

В течение года я освоил работу на радиостанции и по­лучил военную специальность «радиотелеграфист 3-го класса». Мы изучали радиостанцию 6-ПК: телефонно-телеграфную, приемо-передающую, симплексную. Она умещалась в одной фанерной упаковке, весила около десяти килограммов и обеспечивала связь в радиусе до 15 кило­метров (в телефонном режиме) и до 100 — в телеграфном (на специальную выносную антенну). В мае 1945 года мы получили новую радиостанцию РБМ с большим радиусом действия (соответственно 30 и 300 км).
В этот период я участвовал в учениях, маневрах с форсированием водных рубежей и наступлением за огневым валом артиллерии. Нас, радистов, стали учить и наведению авиации (чаще всего — штурмовой) на наземные цели.

Войска готовились не столько к обороне, сколько к наступательным операциям. Политработа была направлена на войну с Японией. Вспомнили 1905 год, Цусиму, Лазо, Хасан, Халхин-Гол и тому подобные их бесчинства на Дальнем Востоке.
После 9 мая нам выдали новое обмундирование, перевели на первую норму питания (мясо, хлеб — в потребных количествах, хороший приварок; о недоедании мы позабыли).
5 августа нас подняли по тревоге и, выдав полный комплект боепитания, направили к границе на подготовленный рубеж в районе деревни Полтавка. Граница — рядом, по реке Ушагоу, а за ней город Санчугоу — уже на терри­тории Маньчжурии.
Тревога была не совсем обычная: по тревоге все де­лается быстро, в предельном режиме, а тут — никакой спешки: все старое и ненужное успели сдать, получили все новое, и только после обеда выступили. Выдвигались к границе пешим порядком. Ночью шли туда, днем — обратно: возвращались в глубь своей территории. Дело в том, что наше приграничье хорошо просматривалось с японской стороны, и таким образом противник вводился в заблуждение относительно перемещений наших войск.
8 августа прошли партийные и комсомольские собрания, на которых нам объявили, что в ночь на 9-е мы должны перейти границу.
Планировалась предварительная артиллерийская подготовка, но получилось все иначе. Ночью разразилась небывалая гроза. С вечера все небо заволокло черными тучами. Ярко полыхали молнии. Пошел сильный дождь — как из ведра1. И артподготовка была отменена. Наши пограничники под шум грозы и дождя сняли передовые за­ставы японцев, которые отвели основные свои силы вглубь страны, в горы, подальше от ударов нашей артиллерии. У них разведка тоже работала.

Рано утром мы форсировали речушку Ушагоу, вернее, перешли ее вброд, и вошли в Санчугоу, который выглядел мертвым городом. На улицах росла трава по пояс. Оказывается, еще два года тому назад все жители из го­рода были выселены, так как он располагался непосредственно на границе.
Окрестные горы были в черном дыму. Так как там находились железобетонные укрепления с подвалами и мощной артиллерией, которая была нацелена для стрельбы по Владивостоку, наша авиация буквально висела над этими горами и бомбила укрепрайон. Мы прошли Санчугоу и вышли на дорогу войны. Я раньше и представить себе не мог, как это выглядит. А тут увидел. Все брошено: повозки, убитые лошади и люди, машины разбитые, вещи всякие, очень много разбросано разной бумаги, фотографий; и все, все разбито, втоптано в грязь, а воздух наполнен каким-то смрадом, который не покидал нас нигде ни на минуту.
Такой предстала перед нами Маньчжурия в первый день войны. Наша дивизия была во втором эшелоне, а в первом шли войска, переброшенные с запада: обстрелянные, имевшие богатый боевой опыт. Судя по темпу движения, они не встретили серьезного сопротивления.
Однако когда мы вместе с танкистами остановились на ночлег, нас обстреляли из пулемета с вершины сопки. Убили командира танка.

На второй день меня выделили в 276-й стрелковый полк для связи со штабом дивизии. Мы с напарником и радиостанцией РБМ (которая состояла из двух металлических упаковок: одна приемопередающая, а вторая — блок питания) шли в пешем строю при штабе полка. Двигались в направлении города Муданьцзян. Временами полк вступал в бой по освобождению дороги, которую перехватывали японцы. Так как войска шли по долинам, японцы использовали местность для нанесения ударов с флангов, с вершин гор. Приходилось их выбивать с перевалов. Как после выяснилось, они ждали, когда прекратится движение войск, когда покажется наш тыл, что­бы нанести удар в спину. Но тыла у нас фактически было. Войска входили и входили из СССР вплоть до окончания войны. Так японцы и не дождались момента, чтобы оказаться у нас в тылу.
На третий день продвижения в глубь Маньчжурии на нашем пути встретился перевал. Дорога проходила в теснине, между двух хребтов. Тут японцы оказали яростное сопротивление. Они пропустили передовой отряд нашей дивизии и захватили этот перевал. Нашему полку при­шлось их оттуда выбивать. Этот бой начался неожидан­но, с обстрела нашей колонны с вершин ближайших гор — Укрыться от пуль было очень сложно: слева пропасть, справа — отвесная скала, и никакого маневра. Я с напарником сумел втиснуться в углубление скалы. Пули выбивали искры из камня и секли ветки на кустарниках. Офицер штаба полка дал мне координаты перевала и гор, с которых велся обстрел, и приказал срочно передать их в штаб дивизии открытым текстом. Я вызвал ключом радиостанцию дивизии и условным кодом сообщил о переходе на запасную волну и с ключа на микрофон. Получив подтверждение, по микрофону передал радиограмму с указанными координатами.

Японский пулемет на позиции
Японский пулемет на позиции

Через некоторое время начался обстрел этих вер­шин и перевала нашей артиллерией. Разрывы были так близко, что нас буквально осыпало камнями со скалы. Потом наступила тишина. Поднятые из укрытий солдаты двинулись к перевалу. Мы за ними. Когда проходи­ли перевал, видели результаты обстрела — трупы японских солдат; но особенно почему-то запомнилась японская походная кухня, которая еще дымилась, а в ней Рисовая каша.
Вспоминается и необычный случай, когда наш полк был вынужден остановиться из-за пчел. Кто-то разворотил ульи на пасеке, расположенной недалеко от дороги, челн разбушевались, и, не разбираясь, жалили всех, пока их не «успокоили» дымовыми шашками.
Когда проходили через деревни, местные жители-китайцы нас приветствовали, выходили навстречу с ведрами наполненными ключевой водой. Так как было очень жарко и хотелось пить — это было самое лучшее угощение.

Вот так наша дивизия двигалась во втором эшелоне по направлению на Харбин, а дошла только до Муданьцзяна, где получили новую задачу и направление на город Ванцин, так как Харбин уже взяли наши десантники, а под Ванцином в горах еще находились японские войска.
Помню, второго сентября — это был день окончательной капитуляции Японии и мой день рождения — в наш штаб неожиданно явился японский генерал с группой офицеров (человек двенадцать) — все в форме, «при полном параде», с мечами. Самураи заявили, что их дивизия, укрывшаяся в горах километрах в восьмидесяти от Ванцина, готова сложить оружие и попросили принять их капитуляцию. Решено было выделить для этой цели взвод автоматчиков во главе с офицером штаба (майором), две машины «Шевроле» и радиостанцию. Радистом назначили меня. Часа в три по­полудни мы выехали из Ванцина в расположение японской дивизии — впереди японская машина, за ней две наших. По пути встретили танк Т-34. Танкист говорит: куда вы едете на ночь глядя, их там много, как тараканов. Но майор все- таки решил следовать дальше. Еще километров через 10 японцы останавливаются, и их генерал через переводчика предлагает: мол, поскольку он не может гарантировать, что все его подчиненные сложили оружие, то лучше нам подождать здесь до утра, а он пока без нас съездит в свой штаб и отдаст последние распоряжения. Ладно. Самураи уехали, майор организовал круговую оборону, я по рации доложил в Ванцин обстановку. Легли отдыхать.
Часа в два ночи часовые поднимают тревогу — в горах началось интенсивное движение японских войск, повсюду горят костры, шум моторов, галдеж, еще усиленный горным эхом. Оттуда в нашу сторону движутся автомашины с зажженными фарами. Когда они подъехали, выяснилось, что самураи не стали дожидаться утра и готовы капитулировать прямо сейчас. Ну, наши автоматчики приняли головную колонну и повели по маршруту. Были среди японцев и их семьи; каждый что-то нес: кто одеяла, кто дрова, кто провиант или воду. Помню, удивила их дисциплина — до самого конца они продолжали беспрекословно подчиняться своим офицерам. К нам они тоже относились уважительно, но никак не хотели признавать, что сдаются в плен, — заявляли и показывали жестами, что Сталин и микадо пожали друг другу руки.

Сдача в плен японского автомобильного батальона
Сдача в плен японского автомобильного батальона

Особенно врезалась в память такая картинка: по до­роге, прихрамывая, бредет одинокий японский пехотинец с винтовкой в положении «на плечо». Со стоящего на обочине Т-34 спрыгивает наш танкист и жестами требует отдать ему винтовку. Японец упирается и качает голо­вой. Танкист все-таки вырывает у него оружие. Японец съеживается, видимо, ожидая, что его сейчас как-то на­кажут. Но танкист жестом показывает: иди-иди! И тот бредет дальше.
Добавлю, что и позже меня всегда поражала дисциплинированность японских военнопленных (их часто использовали на различных строительных работах). Отношение к ним было хорошее, гуманное....



1Самое интересное, что летом 1945 года, насколько я помню, это была единственная гроза: все остальное время нас сильно донимали жара, зной и пыль. - Прим. В. Косолапова.

<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 4188