Дмитрий Крутских, зам. начальника штаба инженерных войск 1 -го ДВФ по разведке
Когда планировалась операция по разгрому Квантунской армии, маршал Мерецков, назначенный командовать Первым Дальневосточным фронтом, запросил со Второго Белорусского офицеров, которые умели бы воевать в лесах и горах. Я попал в эту группу. В апреле 1945 года мы выехали на Восток. Поезд на двойной тяге, с зашторенными окнами, шел безостановочно, минуя крупные железнодорожные станции. Кроме того, для маскировки все мы в одночасье были «лишены» орденов и «понижены» в званиях — генерал-полковники стали полковниками, подполковники — старшими лейтенантами, а маршал Мерецков именовался генералом Максимовым.
Конечно, жаль было, что Берлин возьмут без нас. Но война на Западе заканчивалась — в этом уже никто не сомневался. Впереди другая война — против Японии (а для меня — уже третья: мне ведь довелось еще и в Финской поучаствовать), и сразу по прибытии в Уссурийск мы при­ступили — в режиме строжайшей секретности — к разработке Маньчжурской наступательной операции.

Работали мы и 24 июня, когда в Москве состоялся Па­рад Победы, — передачу об этом слушали по радио, не выходя из штаба. Помню, я еще подумал: там празднуют Победу, а тут новая война не за горами. Только как ни крути, а самураев бить было надо. Они ведь-вспомнили о своем «нейтралитете» лишь под конец Великой Отечественной, когда поняли, что Германия обречена. А до того не только постоянно угрожали нашим рубежам, вынуждая держать на Востоке 40 дивизий, не только более 1200 раз нарушали наши сухопутную и воздушную границы и, по существу, вели против СССР необъявленную войну на море — японский флот незаконно задержал 178 и потопил 18 советских торговых судов, нанеся нам убытки на сумму 637 миллионов рублей. Так что пакт о нейтралитете первыми нарушили сами японцы.
Будучи начальником отдела разведки штаба инженерных войск 1-го Дальневосточного фронта, я отвечал за подготовку специальных штурмовых и воздушно-десантных отрядов, предназначенных для захвата железнодорожных туннелей в районе Гродеково-По- граничная и высадки в глубоком тылу противника. Еще весной маршал Мерецков поставил задачу «действиями отрядов минеров-штурмовиков захватить тоннели КВЖД, основные мосты через водные преграды и узлы дорог на Мудандзянском направлении». С конца мая специально отобранные группы опытных саперов про­ходили особую ночную и дневную подготовку в гор­ной и резко пересеченной местности, схожей с районом предстоящих боевых действий. В июле они про­шли еще и парашютную подготовку — в Варфоломеевке, на базе авиатранпортного полка, — а также специальный курс по захвату гидростанций, мостов, аэродромов и т.п. спецобъектов. Готовились отряды на базе 20-й штурмовой инженерной бригады РГК, в которую входили три саперных батальона и рота специального минирования.

К 5 августа все части заняли исходные позиции. В ночь на 9-е, когда пришел приказ о наступлении, над границей бушевала сильнейшая гроза с проливным дождем, что облегчило действия наших разведгрупп, получивших задание уничтожить проводную связь и разрушить железнодорожное полотно в тылу Хутоузского укрепрайона.
В то же время следовало помешать японцам взорвать ж.д. туннели в районе Гродеково, что могло серьезно замедлить наступление наших войск — им пришлось бы двигаться в обход, через труднопроходимые сопки, потеряв время, темп и эффект внезапности, и перевозить все грузы автотранспортом на расстояние до 200 км по бездорожью в горных условиях.

Так что захват этих трех туннелей — протяженностью 253, 108 и 87 метров — был главной нашей задачей, и мы с ней справились. Не зря же столько времени планировали и готовили эту операцию — детально изучали аэро-фотосхемы, просчитывали варианты, десятки раз проиграли все свои шаги на макетах, а затем и на местности - у нас в тылу был похожий туннель, на котором мы отрабатывали схемы захвата, разминирования и удержания объектов.
Операция была проведена силами двух инженерно саперных батальонов, при поддержке роты ранцевых огнеметов, автоматчиков, артгруппы и бронепоезда. Про­водниками были пограничники, хорошо знающие мест­ность. Но еще до подхода саперов, наши разведгруппы бесшумно сняли японских часовых около туннелей и казарм, а также, выйдя в тыл туннеля № 3, заминировали железнодорожное полотно, чтобы помешать подходу японских подкреплений и бронепоездов. Потом, по общему сигналу, батальоны атаковали все объекты и захватили их в коротком ожесточенном бою. Особенно упор­но сопротивлялись японские огневые точки, расположенные на высотах, прикрывавших туннели, — входы в них были защищены железобетонными укреплениями, а местность вокруг заминирована. Но, преодолев минное поле, мои саперы обошли эти укрепления с тыла и взор­вали 5 самых мощных Дотов. Кроме того, на высоте 524.4 была окружена и почти полностью уничтожена пограничная застава Цинхутай. К счастью, сами туннели оказались не заминированы, хотя к этому все уже было готово — и колодцы, и взрывчатые вещества, — но мы успели опередить самураев, захватив их врасплох.
После чего наши штурмовые группы двинулись даль­ней расчищая батальонам пути продвижения к Пограничненскому укрепрайону - который был взят нашими войсками 10 августа. Помню, в тот день мне встретились двуколки, на которых вывозили в тыл раненых. Один был совсем тяжёлый - ранен в левую лопатку, скорее всего не жилец. А ему-то всего лет восемнадцать. Я спрашиваю: «Больно?» А он в ответ: «Больно, командир, но я еще по­воюю!» Его голос, его глаза я помню и сегодня, 60 лет спустя...

Так что не была та война легкой, как думают некоторые. Даже после того, как мы прорвали оборону самураев и быстро двинулись в глубь Маньчжурии, они не раз пытались контратаковать и еще долго сопротивлялись в своих укрепрайонах, оставшихся у нас в тылу. Для ликвидации этих опорных пунктов приходилось привлекать войска из вторых и даже из первых эшелонов армии. Бои здесь носили исключительно ожесточенный характер и сопровождались большими потерями, особенно с японской стороны.
Следует упомянуть еще вот о чем. Поздно вечером 7 августа начальник разведки фронта генерал-майор Ищенко вызвал начальников разведки инженерных войск, авиации, артиллерии, бронетанковых войск, а также начальников тыла и медицинской службы и сообщил, что американцы сбросили на Японию какую-то совершенно секретную бомбу, полностью уничтожившую город Хиросима. Нам было приказано собирать любую информацию об этом новом оружии и докладывать в разведотдел фронта, но больше ни с кем никаких разговоров о нем не вести. 9 августа пришло известие о повторной атомной бомбардировке и гибели Нагасаки. Но, признаться, по­началу мы не придали этой информации особого значения — накануне и в первые дни наступления было просто не до того, да и масштабов разрушений еще никто себе не представлял. В общем, никакого влияния на ход войны эти взрывы не оказали — потребовался еще не один год, чтобы до конца осознать происшедшее и все его по­следствия. Даже в 1946-49 гг., когда я учился в Военной Академии имени Фрунзе, мы атомное оружие не изучали и никто нас о нем не информировал. А всерьез готовить войска к ведению боевых действий в условиях атомной войны начали лишь в середине 50-х...

Так что в августе 1945 года Японию заставило капитулировать не ядерное оружие, о котором японское командование тогда знало не намного больше нашего, а стремительное продвижение советских войск в глубь Маньчжурии. Уже к 15 августа, после разгрома приграничной группировки, главные силы Квантунской армии оказались под угрозой полного окружения. Но даже приняв решение о капитуляции, правительство Японии не отдало своим войскам никаких приказаний на этот счет, и они про­должали воевать, причем бои носили весьма напряженный характер. Когда 17 августа командующий Квантунской армией генерал Ямала наконец обратился к советскому командованию с просьбой о прекращении боевых действий, в этом обращении вновь не было ни слова о том, что японцы складывают оружие. Самураи явно затягивали время, пытаясь отвести войска в глубь Маньчжурии. Чтобы ускорить капитуляцию и предотвратить бессмысленное кровопролитие, разрушение фабрик и заводов, вывоз и уничтожение неприятелем материальных ценностей, было решено высадить в наиболее крупные города и ключевые пункты расположения противника воздушные десанты.
Конечно, предприятие было дерзким и рискованным. Сравнительно небольшие отряды должны были высаживаться в глубоком вражеском тылу, перед лицом превосходящих сил противника. Хотя японская армия была уже сломлена, отдельные части не соглашались сдаваться и продолжали оказывать сопротивление. Не было никаких гарантий, что против нас не применят оружия фанатики, одержимые самурайским духом.

В моем случае так и вышло.
Я командовал воздушным десантом на Гирин. Первоначальным планом предусматривалось провести выброс первой волны ночью, сразу в пяти точках к северу и к югу от города, чтобы захватить мосты, гидростанцию и перерезать железнодорожные магистрали; второй эшелон Должен был десантироваться на следующий день. Одна­ко когда 16 августа мы доложили о готовности маршалу Мерецкову, тот ночную высадку отменил. Решено было Действовать днем, посадочным способом. Десант назначили на 18 августа. К тому времени уже была достигнута предварительная договоренность с японцами о капитуляции.
Утром на аэродром Хороль, где мой отряд уже третий день ожидал приказа на вылет, прибыл генерал Хренов и вручил мне план города Гирин с объектами, которые десант должен захватить — штабы японской бригады, войск Маньчжоу-Го и белогвардейцев из армии атамана Семе­нова, железнодорожную станцию, радио- и гидростанции, мосты через реку Сунгари, госпиталь, банки, склады, государственные учреждения, тюрьмы, полицейские участки и т.п. Кроме того, генерал сообщил, что придется сократить численность первого эшелона, так как командование смогло выделить мне лишь семь самолетов Ли-2, и объявил, что представителем фронта к нам назначен замначальника оперотдела полковник Лебедев, который прибудет на аэродром к отлету.

Вместе с командиром 281-го авиатранспортного полка майором Четвериковым, который должен был лично вести головной самолет, мы рассчитали нагрузку и численность десанта — получилось, что в первый рейс можно взять лишь 30 человек управления и специалистов и 145 десантников, в том числе 88 человек из отдельной роты ранцевых огнеметов, взвод разведки (26 человек), два взвода саперов (32 человека), 5 офицеров штаба, 6 радистов с 3 станциями от РО штаба фронта, 5 специалистов саперов-электриков, они же все шоферы, 2 минометчиков, 5 артиллеристов, 2 переводчиков с японского и китайского языков. Вторым рейсом должны были прибыть, кроме десантников, артвооруженцы, шоферы, медики (хирурги, эпидемиологи), финансисты, специалисты гидростанций, речного судоходства и аэродромной службы. Однако в назначенный день десант так и не смог вы­лететь на Гирин, поскольку обстановка в том районе осложнилась: японские войска еще оказывали сопротивление. Кроме того, наша авиаразведка до вечера 18 августа не подтверждала наличие большого аэродрома, который был хорошо замаскирован. Лишь на следующий день, в 12.00, мы получили разрешение на взлет. Когда пересекали линию фронта, видели внизу дымы пожаров в городах, разбитые эшелоны. Дальше пришлось лететь в очень сложных метеоусловиях — ведь был сезон дож­дей. Десант прикрывали 4 истребителя и 3 бомбардировщика ПЕ-2. Истребители проводили нас за линию фронта, а бомбардировщики довели почти до самого Горина и покачав крыльями, тоже ушли. Теперь на земле мы будем одни. Вот загорелась лампочка, и майор Четвериков предупредил, что до цели осталось 50 километров. Наш самолет пошел на снижение, пробивая толщу облаков и ливень. Внизу показалась река Сунгари, видны дома, железнодорожная линия. Погода еще ухудшилась. Идем на посадку. Вдруг самолет резко отворачивает вправо и делает еще один круг над аэродромом. В чем дело? Оказывается, прямо по курсу стояла высокая тру­ба механического завода. Да и посадочная полоса оказалась очень короткой. Но, несмотря ни на что, майор Четвериков с исключительным мастерством посадил наш Ли-2 и затем руководил приземлением остальных.

Самолет еще не успел остановиться, а десантники уже выскакивали и бежали на заранее намеченные позиции вокруг аэродрома. Вскоре ко мне привели японского солдата и двух жандармов, которые при допросе сообщили о вражеской засаде на высоте, покрытой гаоляном. От­туда раздавались одиночные выстрелы. Полковник Лебедев решил отправить этих японцев к начальнику гарнизона с запиской: «Предлагаю явиться на аэродром и привести с собой представителей военных и гражданских властей». Вот уже приземлился второй самолет, за­ходит на посадку третий, а от японцев никого нет. Явно тянут время. Растет напряжение. Высланные для захвата автомашин патрули тоже пока не вернулись. Наконец, показывается автобус с представителями японского командования — белые повязки на рукавах, офицеры при саблях, но огнестрельного оружия не видно. Первый японец склонил голову перед полковником Лебедевым. После короткой беседы он убыл обратно в свой штаб для док­лада о предъявленном гарнизону ультиматуме. Тем временем разведвзвод лейтенанта Бахитова захватил и разоружил японскую аэродромную охрану — их оружие сложили в мешки, а личный состав отправили в город Гирин, в расположение их части.

Самураи продолжают тянуть время, явно чего-то ожидая. Напряжение все растет. Тут один из ранее захваченных офицеров — тот самый, что предупреждал о засаде достает из кармана белый платок, машет им — и сразу же со стороны заросшей гаоляном сопки японцы открывают по нам пулеметный огонь. Пришлось залечь прямо у самолета. У нас уже четверо раненых, да и мне осколка­ми посекло лицо. На требование прекратить стрельбу офицер молчит. Тогда я поднимаю десантников в атаку. Там, за сопкой, японцев было около роты — после короткой, но жестокой схватки мы захватили 8 пулеметов «гочкис», взяли в плен четырех офицеров и более сорока солдат. Ну, и нарубили там... Честно говоря, пленных старались не брать. Злые были до предела! Ведь договорились, а они стреляют! На допросе командир роты врал, что он якобы ничего не знает о капитуляции и только поэтому открыл огонь.
Наших раненых эвакуировали в тыл самолеты, отправившиеся за вторым эшелоном десанта. Помню, перед отлетом мы обнялись с майором Четвериковым и пожелали друг другу удачи. Тогда я еще не знал, что больше его не увижу, что он трагически погибнет во втором рей­се — из-за тумана его самолет врезался в сопку, и майор сгорел заживо...
Но это случилось на следующее утро, а вечером 19 августа, оставив на аэродроме небольшую команду для охраны и организации аэродромной службы, мы стремя взводами выехали на реквизированных машинах в город Гирин, чтобы разоружить оставшиеся подразделения японцев и маньчжур. Первым делом ворвались в японский штаб, подавив сопротивление отдельных солдат и офицеров и взяв в плен трех генералов, — поначалу они заявили, что не получали от своего командования никаких приказов о капитуляции, но после того, как полков­ник Лебедев предъявил им ультиматум (кстати, меня он при этом представил как командира десантной дивизии), пригрозив «ужесточением соответствующих мер, вытекающих из обстановки и законов войны», генерал-лейтенант Куан приказал своим войскам сложить оружие и показал нам на карте расположение частей гарнизона.

Сдача оружия японцами
Сдача оружия японцами

Всю ночь на 20 августа мои десантники буквально вихрем носились по городу, занимали важные объекты, разоружали целые батальоны японцев и брали их под охра­ну в казармах. Кое-где отдельные группы самураев пытались оказывать вооруженное сопротивление или скрыться. Так, в управлении железной дороги они пере­оделись в гражданскую одежду и собирались бежать, а будучи обнаружены, открыли огонь из винтовок — но сразу же были подавлены ответным автоматным огнем.
Принимая капитуляцию японских солдат а к утру их сдалось более 12 тысяч, — мы использовали в качестве переводчиков русских эмигрантов, в основном молодежь (в Гирине проживало более 3, 5 тысяч русских). За ночь удалось взять под охрану 18 важных объектов — мосты через Сунгари, казармы, вокзал, военный госпиталь, банки, склад вооружения, военную школу, жандармское и полицейское управления, почту, телефонную станцию, тюрьмы; кроме того, мы захватили управление и картотеку учета личного состава бывшей белогвардейской администрации атамана Семенова. Кстати, среди наших трофеев были еще и 10 новых американских «Студебеккеров» — помню свое удивление: откуда они у японцев? Той же ночью была проведена операция по захвату гидростанции на Сунгари, которая находилась километрах в 35 от города. Охраняли ее саперный батальон и отдельная химическая рота. Высота плотины достигала 96 мет­ров, подпор воды — 76 метров, так что если бы японцы ус­пели ее взорвать, мы бы все там потонули. Но они не ус­пели — хотя к взрыву уже все было готово. Мы застали их врасплох. Зашли с двух сторон и внезапно атаковали часовых и казарму. Японцы проспали нашу атаку и не смог­ли оказать организованного сопротивления — хотя нас там было-то всего два взвода, так мало, что мы были не в со­стоянии охранять сразу и объект, и пленных — поэтому про­сто разоружили их и отправили в город, в казармы. Мне за эту операцию потом дали орден Кутузова.
Несмотря на то, что на каждого нашего десантника приходилось около сотни японцев, вели они себя в плену смирно — просто боялись выходить на улицу, слишком уж велика была ненависть к ним китайского народа. Китайцы большими толпами неоднократно приходили в нашу комендатуру и просили выдать японцев для расправы, но мы самосудов не допускали.
Уже вечером 19 августа по местному радио было объявлено о высадке в Гирине крупного советского десанта и изложении власти японцев и Маньчжоу-Го. Местному населению предлагалось образовать народное самоуправление совместно с народно-революционной армией Китая, а пока соблюдать порядок и исполнять распоряжения советского коменданта. Немедленно были освобождены из тюрем сотни заключенных за политические убеждения и за долги помещикам и ростовщикам, освободили и тех несчастных, что сидели в уличных ямах. Были отменены различные ограничения, введенные японцами, и закрыты все публичные дома.
В городе начались стихийные митинги, всюду разве­вались красные флаги. Возникшие вскоре народные комитеты предлагали нам любые услуги. Например, они охотно и добросовестно несли патрульную службу на важных объектах, охраняли казармы японских военнопленных и тюрьмы, где сидели теперь предатели китайского народа, японские жандармы и полицейские, ростовщики и хозяева публичных домов. Китайцы повсюду заводили беседы с нашими солдатами, и скоро мы уже пони­мали слова «Чисо», «Шанго» («Хорошо! Русские!»). При­чем почему-то всех нас они называли капитанами («Капитана Рус!») Задавалась масса вопросов о Советском Союзе, и какая теперь у них будет жизнь и власть. Многие пожилые китайцы понимали русский язык и были переводчиками. Красные звезды с пилоток, погоны и звездочки надо было беречь от своих новых друзей; буквально нарасхват шли любые советские вещи, особенно га­зеты, книги, ложки, котелки. Население города предлагало нашим солдатам свои услуги и подарки — фрукты и овощи, красные бумажные фонарики, птиц, считавшихся символом дружбы и любви.
В городе была отменена светомаскировка, начали работать импровизированные рынки и магазинчики. В наш штаб, разместившийся в бывшем доме губернатора, над которым мы подняли красное знамя, приходили люди, рассказывали о своем горе и просили о помощи; спрашивали, можно ли сжечь налоговые квитанции, можно ли отобрать землю, скот и имущество у ростовщиков; благодарили нашу армию за освобождение от японских оккупантов...
23 августа из штаба фронта пришел приказ передать японские арсеналы, захваченные нами в шести больших хранилищах — оружие, взрывчатые вещества и другое военное имущество, — в распоряжение китайских товарищей, что в дальнейшем способствовало победе революционных сил в Маньчжурии. Причем мне было велено никаких встреч с представителями китайской народной армии не иметь, а просто снять в час ночи всю охрану со складов, а самому скрытно наблюдать за ходом операции. Так я и сделал.

Вывоз оружия проходил в высоком темпе, бегом и при полной тишине, со множеством фонариков. Ящики с оружием китайцы уносили на руках, особо тяжелые грузы вывозили автомашинами. Когда я с десантниками вернулся на склады, там было чисто — китайцы даже подмели за собой — и пусто: не осталось даже стеллажей.

<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 6072