Глава 1. Подкова Буцефала.
Выставляют напоказ свою скорбь

Больше всего те, кто меньше скорбит.

Тацит


24 февраля 1981 года я вылетел из Кабула в Кандагар военным самолетом, чтобы в бывшей афганской столице возглавить борьбу с басмачеством в самой большой по протяженности провинции, пожалуй, самой противоречивой и враждебной народной власти. Открыл книгу Салтыкова-Щедрина «История одного города», стал читать и неожиданно заснул под монотонный гул моторов самолета, послышался зычный голос глуповского градоначальника: «У меня солнце каждый день на востоке встает, и я не могу распорядиться, чтобы оно вставало на западе». Книга выпала из рук. Я провалился в царство Морфея. Увидел во сне отчий дом, жену, Лидию Иосифовну, дочерей Марину и Елену, услышал их голоса, зовущие домой. Во сне загрустил.

Упоминание о доме, семье будоражит душу и сердце, наполняет их горечью и печалью за судьбу семьи, оставленной одной без какой-либо помощи и поддержки. Жена и дети не имеют права сказать, что их отец и муж находится в Афганистане, участвует в войне против басмачей на стороне народной власти.

Спал недолго, тревожно. Постоянно вздрагивал и стонал. Снились басмачи, всякая мерзость, стрельба, безлюдные кишлаки.

Из кабины пилотов вышел борттехник самолета, потряс меня за плечи, протянул упавшую книгу и без всяких предисловий сказал:

– Командир экипажа самолета капитан Емельянов просил передать вам, товарищ полковник, что в Кандагаре будем вовремя, примерно в десять часов по афганскому времени!

Я протер глаза, рядом со мной был борттехник и пялил на меня глаза, полные лукавства и мальчишеского любопытства.

– Вы, товарищ полковник, поняли, что я сказал, или повторить?

– Спасибо! Все понял! – недовольно ответил я, оглядывая белокурого малого, прервавшего мой сон. – Как вас звать?

– Мое имя и отчество, как у гоголевского героя «Мертвых душ» Собакевича, Михаил Семенович, а фамилия Собакин, а не Собакевич, как частенько подшучивают надо мной мои товарищи. Я, конечно, понимаю шутки, без них на войне нельзя и не обижаюсь на шутки в мой адрес. Пусть люди смеются. Смех – великая целительная сила. Смех означает, что человек – не зверь. Печали от ранений и контузий уходят прочь, смех позволяет переносить трудности быта, смерть боевых товарищей, что в последнее время стало постоянным явлением. У басмачей появились снаряды «земля-воздух», и они сбивают самолеты и вертолеты на любой высоте.

Михаил Семенович говорил без скорби, даже улыбался, кажется, успел привыкнуть к смерти своих товарищей. Его характер был прямой и открытый. Он присел рядом со мной на складной стул и громко кричал на ухо, чтобы я все мог слышать, стараясь перекричать гул моторов самолета.

– Предлагаю вам что-нибудь перекусить, – сказал Михаил Семенович. – Что вы думаете на этот счет?

– Спасибо, что-то не хочется. Я сыт по горло.

– Понял вас. Так и думал, что вы с утра ничего не ели. Предлагаю для начала выпить по стаканчику горячего чая, чтобы погреть кишки. Чай я готовлю мастерски, по рецепту старого еврея.

– Как это?

– Очень просто. Не жалею заварки, – сказал Михаил Семенович улыбаясь. – Когда умирал старый еврей, молодые евреи просили его не уносить в могилу секрет заварки чая. Он сказал им: «Не жалейте заварки!»

Михаил Семенович пил чай не спеша, с большим наслаждением, говорил, одному-то как-то не с руки завтракать, а вдвоем веселее и аппетитнее.

Я взял стакан горячего чая, стал пить. Тем временем Михаил Семенович открыл две банки тушенки, одну протянул мне: погрели кишочки чаем, как бы их ополоснули, теперь пора и подкрепиться. Хлеба, извините, нет. Как говорит командир экипажа капитан Емельянов: «Хлеб съели свиньи, а мы съедим свиную тушенку им в наказание за то, что съели наш хлеб».

Михаил Семенович шутил, вел себя непринужденно, словно мы знали давно друг друга, по-приятельски подмигивал мне, угощал тушенкой и вареной картошкой, говорил:

– Я родился 13 мая и не боюсь признаться, что люблю число «13». Мы с чертом в жизни заодно – куда я, туда и он!

Михаил Семенович говорил не переставая: «Благородный муж не должен есть досыта и жить в роскоши», – учил Конфуций. Так я и живу. Конечно, лучше съесть жареного гуся или, на худой конец, утку, но где их взять? На безрыбье и рак – рыба. Картошка вполне заменяет хлеб, а тушенка – жареного гуся. Подумать только, что еще при царе Николае Первом были картофельные бунты крестьян! Они отказывались есть картошку, считали ее ядом. Прошло какое-то время, и картошка была восстановлена в своих правах. Ее теперь жрут за милую душу не только крестьяне. Так изменились вкусы людей в обществе!»

Михаил Семенович говорил, а на его лице играла приятная улыбка, располагающая к откровенной беседе: «Я ведь, как Собакевич, большой любитель до сытной еды и полностью одобряю слова Собакевича, если на завтрак или обед свинина, полностью тащи на стол свинью, а если баран – тащи всего барана, гусь – всего гуся!»

Михаил Семенович громко рассмеялся. Съел тушенку, позвал рыжего котенка, приютившегося на мягкой подстилке: «Кис-кис-кис! Иди-ка сюда, Рыжик. Чего ты разлегся, как министр, с грязными ногами. Иди, поешь тушенки. Тебе как члену экипажа самолета тоже не мешало бы позавтракать. Сытым и воевать легче! Правильно я говорю, Рыжик?» Котенок лизнул борттехнику руку и стал жадно зачищать банку, где была тушенка. Съел. Стал умываться лапой и под рокот моторов задремал. Михаил Семенович гладил Рыжика и тихо напевал:



Гуляй до поры, до вечерней до зари!

Ай-люли, до поры, до вечерней до зари!



«Скучает по семье», – подумал я о Михаиле Семеновиче, который ласково убаюкивал Рыжика, как дитя.

Внизу, под нами, шел караван верблюдов. На память пришли слова из стихотворения М. Ю. Лермонтова: «И шел, колыхаясь, как в море челнок, верблюд за верблюдом, взрывая песок».

Самолет летел низко, едва не касаясь верхушек деревьев. Было хорошо видно, что происходит на земле.

Была весна. Она опьяняла своими запахами. Природа проснулась, после зимней спячки благоухала… Вдруг над кабиной пилотов загорелась лампочка. Она стала мигать. Красный ее свет означал сигнал тревоги. Михаил Собакин поспешил к пилотам. Я стал всматриваться в землю, чтобы визуально определить причину тревоги, но ничего не обнаружил подозрительного. Обстановка под крылом самолета была спокойной. На земле работали крестьяне, обрабатывали землю для будущего урожая. Услышав гул самолета, кое-кто из крестьян задрал голову, решил посмотреть, кто там летит и куда? Люди махали руками, показывали свое дружеское расположение, другие продолжали работать, не отрываясь от пахоты плугом, знали твердо – надо вырастить и собрать урожай. Все хотят кушать, как те, кто воюет на стороне Бабрака Кармаля, так и те, кто воюет против. Хлеб нужен всем!

Работа в поле стала опасной с началом войны. Урожай жгли басмачи, чтобы он не достался народной власти, жгли правительственные войска, чтобы урожаем не воспользовались басмачи. С войной в людей вселился дьявол, сатанистские силы, зависть и корысть. Война довела крестьян до отчаяния. Они работали на пределе сил и возможностей, желали только одного, чтобы в стране был один хозяин, а не два и не три. Смотрели на Кармаля, как на своего пастуха стада, а он не знал, что сказать и что сделать. Всеми делами в Афганистане управляли советские мушеверы, привыкшие все делать на авось и на глазок, и вирус насилия ширился, как зараза, словно огненный смерч.

Из кабины пилотов вернулся Михаил Семенович. Он объяснил причину тревоги:

– Прошлый раз самолет обстреляли с земли именно в этом месте, и летчики решили повысить бдительность, и не напрасно! Внизу работают крестьяне. Их трудно отличить от басмачей. Да и чем крестьянин отличается от басмача? Ничем. Должен вам заметить, товарищ полковник, жизнь крестьян дошла до полной нищеты. Голод и разруха уже подошли к Кандагару. Цены на продукты питания возросли в пять-десять раз. Война превратила цветущие кишлаки в безлюдье, дикую пустыню. Афганцы покидают насиженные места, уходят в Пакистан, Иран – словом, куда глаза глядят. Во многих кишлаках съедены все кошки и собаки. Люди едят ворон, голубей, чтобы выжить. Всякий человек не без слабости, но чтобы жрать кошек за милую душу – увольте, не могу. А вот афганцы жрут. Сам видел, вот те крест, не вру. Не люди, а оборотни.

– Так же поступали французы во время блокады Франции и ее столицы Парижа, – заметил я, – французы съели не только всех кошек и собак, но и крыс. Знать историю прошлого никому не вредно, особенно если это касается выживания нации!

– Когда же это было с французами? Неужто в годы Второй мировой войны?

– Нет! Это было раньше, когда Париж был окружен неприятельскими войсками задолго до минувшей войны.

– Войны – это зло! Скажите, товарищ полковник, как долго будет продолжаться эта ненавистная всем афганская война?

– Вы, Михаил Семенович, смелый человек, но не дай бог, чтобы эти слова услышал кто-то другой из штаба 40-й армии. Так думают все, но об этом не все так говорят. Не пришло время. Вы правы в том, что Кандагар от бомбежек превратился в Карфаген, разрушенный варварами, и население покидает насиженные места в поисках лучшей жизни. Но где эта лучшая жизнь? Ее нет и быть не может в условиях гражданской войны. В деревнях не хватает рук для работы на пашне. По приказу Бабрака Кармаля в армию забирают поголовно всех подряд, естественно, от этого не станет больше мяса, молока, хлеба. Не надо, Михаил Семенович, задавать вопросы «Кто виноват?» и «Что делать?» – продолжал я, – война в Афганистане только началась и ей не видно конца, и если она продлится десять лет, афганцы будут жрать за милую душу, как вы выражаетесь, не только воробьев, голубей и ворон, но и крыс. Как в Ленинграде, будет процветать людоедство. Об этом теперь можно говорить. Пожалуй, только Жданов в блокадном Ленинграде жрал в три горла, даже имел корову, которая паслась на задворках Смольного, и пил парное молоко, а чтобы не поправиться, бегал вокруг Смольного, сбрасывал лишний вес. Для одних война – это смерть, для других – мать родная. Так было, так будет. Пример тому – афганская война.

– Я того же мнения, товарищ полковник. Война будет затяжной. Мне часто приходится летать в Кандагар и другие города Афганистана, и я отчетливо вижу кровавые следы войны, это чем-то напоминает картину художника «Поход Мамая на Русь». Страшно осознавать, что я участник этой кровавой драмы.

Старший лейтенант Собакин задумался. Помолчал. Посмотрел вниз на пашни, луга, оказавшиеся под крылом самолета, сказал: «Как прекрасна весна! Природа радуется, что зима закончилась. Появилась трава. Хочется походить по траве босиком вместе с крестьянами и покопаться в земле. Появились многочисленные ручейки от таяния снега. Природа пробудилась, слава богу, стало хорошо и весело на душе…» Я прервал размышления Михаила Семеновича. «Взгляните туда, – сказал я ему, – среди лошадей у водопоя выделяется статностью и строптивостью рыжий молодой жеребец, мощный, широкогрудый, на больших и сильных ногах, с могучим крупом, длинным хвостом». Жеребец преследовал молодую, игривую кобылицу, выталкивал ее из воды на простор и наконец вытолкнул ее из воды и она проворно выскочила на берег, понеслась вперед со скоростью курьерского поезда по бездорожью, увлекая за собой рыжего жеребца. Пара коней не касалась земли, а словно летела на крыльях Пегаса. Чудо-кони неслись вперед, приминая кусты, распугивая мелкую живность, спрятавшуюся в траве, сверкая мокрыми от росы подковами.

– Огонь, а не кони! – залюбовался рыжим жеребцом Михаил Семенович. – Жеребец – это настоящий конь самого Александра Македонского, Буцефал.

– А какова кобылица, – заметил я, – она под стать Буцефалу, не так ли?

– Прекрасная пара – создание природы и ее творение! – сказал Михаил Семенович, любуясь бегом лошадей. – Век бы смотрел на таких лошадей, как эти, не отрываясь. Лошадей я люблю с детства.

Я ведь, товарищ полковник, детдомовский, но все хорошее, что я вижу, быстро исчезает, как призрак. Я невезучий. Видать, такова моя судьба. С судьбой не поспорить! Был с детства горемыкой, таким и остался.

Михаил Семенович замолчал. Смахнул порывистым жестом набежавшие слезы, тихо сказал: – Я родился перед Второй мировой войной. К власти в Германии пришел Гитлер. Отец сказал маме: «Все. Мир кончился. Будет война. Гитлер тому причина!» – Отец не ошибся. Грянула война, которая вскоре подошла к границам России. Помню, хотя был тогда маленьким, как нас, трех-четырехлетних детей, спасали от фашистского рабства. Долго везли поездом, потом на машинах, и когда открыли борта машины, из трехсот подростков в живых осталось около пятидесяти человек, остальные погибли в дороге. Я остался жив. Нас поместили в детдоме на берегу реки, в небольшом сибирском городке. Так начиналась моя жизнь, в скитаниях и нищете.

Михаил Семенович вновь замолчал. Тяжело давались ему эти воспоминания из прошлого. Я смотрел на него и думал, что мы с ним люди одной судьбы, прошли через войну, голод, разруху, нищету. В жизни ничего не видели хорошего, особенно в детские годы. Как и Михаил Семенович, я тоже прошел дорогами безотцовщины, познал унижение, голод, детдом в городе Тобольске. Старшие ребята крали у нас, малышей трех-четырехлетних, хлеб из-под подушки, когда мы спали, и от голода и побоев жизнь в детдоме становилась настоящим адом. Мы оба молчали и, кажется, думали об одном и том же, как мы выжили в условиях кошмара и террора со стороны советской власти к людям. Стоило опоздать на работу на 20 минут, полагалась тюрьма и пять лет на лесоповале. За бранное слово в адрес товарища Сталина – расстрел. «Боритесь, если вы люди!» – говорил Максим Горький, но он, кажется, не понимал, что говорил. Борьба одиночек была бессмысленна, а собираться больше трех-четырех было запрещено законом. В милицейских околотках с пристрастием добивались признания вины, кто-то не выдерживал пыток, и так выявлялись новые «враги народа».

Неожиданно Михаил Семенович улыбнулся, словно и не было тревожных дум и слез на его глазах. От него я узнал, что его отец погиб на войне, мать умерла от голода. Теперь он один как перст на белом свете, но примирился со своей судьбой. В коллективе летного состава его ценят как высококлассного специалиста. Это уважение коллектива делает его полноценным человеком в обществе, а больше того, что есть, ему не нужно.

Обворожительная улыбка Михаила Семеновича, сошедшая с его губ, кажется, на время примирила и успокоила нас обоих, прошедших через трудности жизни, и сблизила, подружила, растопила недоверие и объединила.

– Помню один случай в детдоме, который произошел со мной, – сказал, улыбаясь, Михаил Семенович. – Пионервожатая Клавдия Андреевна, красавица, умница, вылитая Офелия, героиня Шекспира из «Гамлета», учила нас, детдомовцев, танцевать. В нее, кажется, были влюблены все до единого человека в детдоме, включая меня. Признаюсь, что мне было боязно даже на нее смотреть, настолько она была красивая, молодая, хороша собой. Ей в ту пору было лет 17, мне – десять. Наконец, подошла очередь Клавдии Андреевны танцевать со мной. Я осмелел и собирался ей сказать, как я люблю ее, но так и не сказал. Она постоянно говорила мне: «Миша! Смотри под ноги, а не на меня, иначе не научишься танцевать. Раз-два-три – шаг влево. Раз-два-три – шаг вправо. Понял, Миша, как надо танцевать? Теперь уже лучше получается. Молодец!» Наконец я набрался смелости сказать Клавдии Андреевне о своей любви к ней, но лопнула в патефоне пружина, и танцы пришлось отложить. Вот такая история приключилась со мной в детстве. Прошло много лет, а эту историю я не забыл, помню и, кажется, буду помнить до самой смерти.

Михаил Семенович грустно рассмеялся, сказал задумчиво:

– Вот и теперь так хотелось подольше полюбоваться бегом быстроногих лошадей, а их и след простыл. Чудеса в решете, да и только. Что поделаешь, нет ничего вечного под луной. Все течет и изменяется. Таков закон жизни. Своим умом понимаю, что так должно быть, но как-то не могу к этому привыкнуть, и от этого мне постоянно начинает казаться, что я обделен жизнью и обижен ею. Но это я сказал так, в порыве откровения своей души, а в общем-то, все хорошо. Главное – я жив, здоров, а это в условиях гражданской войны в Афганистане уже немало. В Афганистане произошла революция, но, назвавшись революцией, она так в словах и увязла. Да и с чего бы ей разгуляться? Без Бога ни до порога. Ничего не вышло. У Кармаля есть все: деньги, армия, многочисленные чиновники, но нет веры в Бога и все идет прахом.

Михаил Семенович запел вполголоса:



Черный ворон на белом снегу,

Черный лес под блистательным небом,

Да село – на другом берегу

За версту утопает под снегом.



Самолет удалялся все дальше и дальше от того места, где была замечена пара красавцев-коней, наконец лошади исчезли из виду, словно провалились в дымке тумана, образовавшегося от таяния снега, а я, размышляя о «даче-отшельнике», так называл начальник Кабульского разведывательного центра полковник Шамиль место проживания оперативных офицеров кандагарской «точки». Не подковали Буцефала, коня Александра Македонского, воевавшего в этих местах, – подкова прибита к калитке дачи.

Мы оба молчали. Михаил Семенович, возможно, думал о красивой пионервожатой Клавдии Андреевне, учительнице танцев в детском доме, а может быть, о рыжем жеребце, названном им Буцефалом. Мои мысли были заняты проблемами предстоящей работы в Кандагаре, где активизировалось кандагарское подполье, и басмаческая активность стала зашкаливать выше всякой нормы. Стал вопрос, как покончить с басмачеством и возможно ли это сделать в ближайшем будущем?

Ход моих размышлений прервал Михаил Семенович.

– Вы, товарищ полковник, наверное, уже слышали о «пьяных» эскадрильях в Афганистане?

– Нет, пока ничего о них не слышал! – признался я. – Поясните, Михаил Семенович, что это за части и почему их так называют?

– Пьяные асы – это не абстрактное понятие, – сказал Михаил Семенович, – а реальные летчики войсковых частей, базирующихся на территории Афганистана. Они бравируют перед другими летчиками тем, что перед полетом на задание по уничтожению басмаческих отрядов выпивают бутылку водки и только после этого летят бомбить объекты: склады с оружием, нефтехранилища, басмаческие штабы. От этого и появилось название – «пьяные асы».

Отсутствие всякого медицинского контроля за летно-техническим составом в ряде частей приводит к тому, что летчики летают на задание, как говорится, «в стельку» пьяные.

Михаил Семенович минуту-другую помолчал, внимательно посмотрел на меня и добавил к сказанному слова Гете из «Фауста»:



…так кто же ты, наконец?

– Я – часть той силы, что вечно хочет зла

И вечно совершает благо.



– Запомните, товарищ полковник, слова Гете о благе. Эта презренная мечта о благе вновь вошла из прошлого в настоящее – в афганский быт. Летчики уничтожают все на земле, включая природу, завтрашний день Афганистана, и это считается «благом» для афганского народа, потому что так хочет лидер Саурской революции Бабрак Кармаль. Он недалеко ушел от Пол Пота и творит геноцид, – приказывает убивать, и летчики убивают. Делают это профессионально, со знанием дела. Население Афганистана требуется уменьшить наполовину. Это приказ Кармаля, чтобы стать зажиточной и богатой страной.

Я часто думаю, – продолжал Михаил Семенович свой рассказ, – почему М. А. Булгаков эпиграфом к роману «Белая гвардия» взял слова: «И судимы были мертвые по написанному в книгах сообразно с делами своими…» Афганская война помогла мне найти ответ. Все дело в благих намерениях. Ими, как известно, вымощена дорога в ад. Понтий Пилат тоже помышлял, что, приговорив к смерти Иешуа, он сделал благое дело народу Израиля. Однако все вышло наоборот. Нет необходимости рассказывать со всеми подробностями о жестокой казни Иисуса Христа. Это хорошо известно, а вот о проделках «пьяных асов» в небе Афганистана рассказать следует, поскольку о них и по сей день мало кто знает, а все потому, что боги правят небом, а на грешной земле нет хозяина. Пока некому наказывать террористов, но время придет и судимы будут мертвые по написанному в книгах сообразно с делами своими.

Никто не забыт и ничто не забыто, включая подлость на афганской земле.

– Трудно поверить в наличие «пьяных асов»! – сказал я.

– Да, в это трудно поверить, – сказал Михаил Семенович, – но это факт, как наличие у Булгакова на Патриарших прудах громадного, как боров, кота, с отчаянными кавалерийскими усами, который ходит на задних лапах со стопкой водки в одной лапе и с вилкой – во второй, на которой поддет маринованный гриб. Правда это или нет – не знаю. Пусть останется на совести автора «Мастера и Маргариты», но наличие в Афганистане «пьяных асов» – факт бесспорный. Они гораздо опаснее, чем пьяные трактористы или шофера, поскольку способны испепелить землю. Это не геройство, а преступление. Вы, товарищ полковник, со мной согласны?

Не говоря ни слова, я лишь мотнул головой в знак согласия.

– И когда же отрезвеют «пьяные асы»? – спросил я Михаила Семеновича.

– Кажется, скоро отрезвеют. У басмачей появились снаряды «земля-воздух», и «пьяных асов» стали сбивать. Спесь моментально прошла. Летчики стали понемногу трезветь, исчезла из репертуара летчиков пошлость типа «счастливой мошкой я летаю», а в самом облике летчиков стало больше серьезности к противнику, но пока, к сожалению, не у всех, асами овладел мистицизм. Был такой человек в России по фамилии А. Ф. Лабзин, автор ряда мистических сочинений. Его книжками зачитываются летчики «пьяных эскадрилий». Так было, так пока остается, как я сказал. Где летчики достают книжки А. Ф. Лабзина, не знаю. Известно, что после чтения этих книжек летчики впадают в тяжелое моральное состояние. Они постоянно начинали видеть во сне, как наяву, своих погибших на войне товарищей, с которыми еще недавно летали на задание, сидели за одним столом, пили, ели, обсуждали планы на будущее, но будущее для многих оказалось призрачным. От «чудодейственных» снов на «пьяных асов» нападал страх. Некоторые переставали пить водку, словно прозревали на какое-то время, впадали в отчаяние. Что самое занятное из этой истории, – продолжал свой рассказ Михаил Семенович, – так это продолжение снов в реальности. Сны стали сбываться и влиять на психику летчиков, иметь негативные последствия. Один мой знакомый из числа «пьяных асов» даже признался, что неоднократно видел во сне своего убитого в бою товарища, с которым вместе учился в военном училище. Так он просил моего знакомого летчика похлопотать перед командованием воздушной армии в Афганистане о выделении его семье материального пособия из «Инвалидного капитала», учрежденного еще в России в 1812 году. Как признался мой товарищ, с которым я разговаривал, – пояснил Михаил Семенович, – он, по его словам, до гибели своего товарища понятия не имел о существовании «Инвалидного капитала», если бы не увидел вещий сон, – после прочтения мистических сочинений А. Ф. Лабзина.

Язык непонятной правды резал слух.

– Интересный вы, Михаил Семенович, собеседник! – признался я. – Очень обстоятельно и интересно рассказали о «пьяных асах» и последствиях от прочтения ими книг мистического автора А. Ф. Лабзина. Идет опустошительная, кровопролитная война в Афганистане, гибнут люди с обеих сторон, но, кажется, еще не настало всеобщее прозрение от войны, ее пагубности и ненужности. Эту необъявленную войну пора бы закончить всеобщим миром. К сожалению, среди высшего руководства в 40-й армии и среди басмаческих командиров есть уверенность, что развязанная чьей-то рукой Герострата афганская война принесет народу благо, богатство, зажиточную жизнь, но это ошибка. Зажиточной жизни не может быть в обществе сознательных людей, для которых любая война – это не доблесть, а наказание Бога за человеческие пороки.

Михаил Семенович поддержал меня. Стал рассказывать содержание кинофильма, недавно увиденного в Кабуле, с названием «Скованные одной цепью» режиссера С. Крамера.

– В этом кинофильме, – продолжал свой рассказ Михаил Семенович, – есть один очень любопытный эпизод, который я хорошо запомнил, он показателен для афганской действительности – это отношение солдат к офицерам 40-й армии. Известно, что в эти отношения пытаются вбить клин вражьи силы, чтобы подорвать боеспособность армии, посеять панику, неуверенность в своих силах и таким путем истребить 40-ю армию на поле боя с неприятелем.

Анархия – мать порядка, давно захватила Россию, еще со времен Ленина-Бланка, и держит в железных тисках. Но для продолжения анархии нужен отец, иначе кто ее оплодотворит? По отцу будут и дети. Расчет делается на врагов России. Они и пытаются оплодотворить анархию и уничтожить не только 40-ю армию, но и Россию.

– Глубокая мысль, – сказал я, – но все же расскажите о кинофильме «Скованные одной цепью». О чем там речь?

– В кинофильме есть сцена побега двух каторжан, скованных одной цепью, белого и черного. Полицейские не торопятся организовать преследование беглецов, бежавших из тюрьмы, полагая, что на расовой почве они перегрызут друг другу горло. К счастью, этого не происходит, и это главная мысль фильма, что люди должны уважать друг друга, независимо от цвета кожи и своего положения в обществе, жить в мире и согласии.

В афганской войне наши солдаты, как негры, воюют и скованы с офицерами одной цепью, – продолжал Михаил Семенович, – Крамер показал, что стоит одному погибнуть, как другой тоже обречен на смерть. Это должны понимать солдаты и офицеры 40-й армии, иначе – смерть, как приговор за расхлябанность, в чужой стране и на чужой земле.

Михаила Семеновича позвали в кабину пилотов. Чувствовалось по времени, что самолет подлетает к Кандагару. Я с жадностью стал всматриваться с высоты птичьего полета на изуродованную войной кандагарскую землю. Кругом воронки от бомб и снарядов, сожженные дома, деревья обуглены, черные от копоти, людей не видать. Где они? Лежат под многочисленными ритуальными камнями.

Вспомнил, как дед, Баев Илья Васильевич, рассказывал мне в детстве о злодеяниях большевиков в годы Гражданской войны в России, свидетелем этих преступлений он был, раскулаченный трижды.

– Все беды и несчастья идут от большевиков, они провоцируют людей на распри, чтобы в мутной воде хаоса и анархии извлекать пользу.

Так было в России, как говорил дед, так продолжается в Афганистане. Все повторялось один к одному. Были ли мы вправе навязать афганскому народу войну?

Всякая революция и последующая за революцией гражданская война – это несчастье для любой страны. Люди меняются в худшую сторону, ими руководит не разум, а пороки. Это они не сразу осознают, оказавшись втянутыми в разбой и насилие. Как те же «пьяные асы» будут вести себя в России, вернувшись после войны домой? Неужели так же, как в Афганистане? Будут все рушить, жечь, уничтожать, сжигать и ждать наград за свои «подвиги». А ведь у этих «асов» наверняка есть жены, дети, чему они могут научить своих детей, будучи сами не в ладах с законом и совестью?

Из-за потрясений и смуты обнищала и состарилась Россия-матушка, опустилась, как старая голубка, переживая нищету и убогость. Кто поднимет Россию с колен? Вот вопрос.

Там, внизу, была чужая земля, не наша, не русская. Глядя на изуродованную землю, я испытывал непонятную грусть. Вспомнил слова своего деда, Баева Ильи Васильевича: «Не спасет свою душу тот, кто не погубит ее ради других!» «Что же мне делать в Афганистане? Как вести себя на чужбине?» – думал я и не находил ответа. Твердо знал одну истину от деда Ильи Васильевича, что унывать нельзя. Это большой грех.

Трудностей в Афганистане будет немало, но ничего. Выдюжу, не согнусь. Все вытерплю ради России, и как говорил Мольер: «Да, я хочу умереть дома… Я хочу благословить свою дочь».

Из кабины пилотов вышел старший лейтенант Михаил Семенович Собакин. В его глазах, как на небе, светло. Бодро заявил:

– Подлетаем к Кандагару. Будем в аэропорту минут через 10–15. Да здравствует веселье! Да здравствует услад! Долетели, слава богу, нас не сбили басмачи, начало положено, теперь заправимся топливом и в обратную дорогу. Так и живем на нервах. Никуда не деться, война, будь она неладная! Я не трус, но я боюсь умереть на чужбине.

Я ничего не ответил Михаилу Семеновичу, подумал: «Каждому свое по его заслугам». Внизу, под крылом самолета, разливались ручейки по весне. Они, как муравьи, ползли к реке, чтобы прибавить ей силы. Весной все благоухало, природа оживала, независимо от того, идет война или ее нет. Зеленела травка, с гор сбегали шумные ручейки, говорливые и быстрые, как расшалившиеся дети, впадали в реки или пропадали в многочисленных песках, так и не добежав до устья реки.

– Как долго вы, товарищ полковник, будете в Кандагаре? – спросил Михаил Семенович.

– Время покажет! – уклончиво ответил я. – В Кабуле пробыл недолго, около недели, и как только увидел в Кабуле голову верблюда в руках нищего, засобирался в командировку. Это примета к перемене места.

Нищий бедолага запомнился мне надолго. Он нес в руках голову верблюда, нежно, осторожно, как ребенка, прижав к груди. Верблюжья голова кровоточила, кровь струилась на нищенскую одежду, но бедолага ничего не замечал; он целовал голову в губы, слипшиеся от засохшей крови. Впечатление было не для слабонервных. Поначалу мне казалась, что мертвая голова, увиденная в руках нищего, – плохая примета, но переводчик-азиат сказал, что не следует расстраиваться по пустякам, поскольку в Афганистане давно торгуют на майданах верблюжьими головами, как, впрочем, и головами русских солдат, десять американских долларов за штуку. Из голов варят вкусный бульон и едят.

– Отвратительная и поучительная картина наших будней! – отреагировал Михаил Семенович на мой рассказ. – Такие издевательства над нашими солдатами не позволяли даже фашисты в годы Второй мировой войны.

Возникла непродолжительная пауза. Мы оба молчали. Наконец Михаил Семенович спросил:

– Скажите, пожалуйста, товарищ полковник, какую житейскую мудрость вы потеряли в Афганистане и намерены ее найти?

– Ничего в Афганистане я не терял и, естественно, ничего не ищу. Это во-первых. Во-вторых, война привела меня в Афганистан, больше ничто. Как вы понимаете, Михаил Семенович, война – это не игра в солдатики, а Кандагар – не место для просмотра нового художественного фильма о войне. Вы сами как-то сказали, что Кандагар разрушен, обстановка там сложная и взрывоопасная. В Кандагар, как вы понимаете, на отдых не отправляют, как на Канары. Поэтому делайте вывод сами, почему полковника Генерального штаба направили в Кандагар?

– Все понял, – сказал Михаил Семенович, улыбаясь. – Я сразу понял, что вы, товарищ полковник, цельная натура, не в пример многим, которых я встречал в Афганистане. Ряд советников из Москвы вели со мной житейские разговоры, заранее зная, что я – старший лейтенант, им не помеха в службе. Они не скрывали своих намерений, что прибыли в Афганистан зарабатывать валюту, на все остальное им наплевать, победит в этой войне Бабрак Кармаль или не победит, главное – это валюта, а с ней везде можно жить припеваючи. Главное для них – не подставлять под пули свою голову, поскольку есть солдатские головы, и вернуться в Россию невредимыми и с мешком денег.

Михаил Семенович внимательно посмотрел мне в глаза, сказал тихо: – Больше я не стану вас искушать без нужды!

Вряд ли что понял Михаил Семенович из моих слов, а я не имел права сказать, что являюсь тем человеком, который воткнет зажженную палку в гнездо басмаческого подполья, чтобы ускорить окончание афганской войны. Пока в Кандагаре существует басмаческое движение, народная власть не может чувствовать себя уверенно и спокойно. Не деньги двигали мной в этой борьбе, а славные русские традиции предков, им я поклонялся, им верил.

Закрапал мелкий дождик, ударил по обшивке самолета.

– Хорошая примета, товарищ полковник, – сказал Михаил Семенович, – дождь всегда к счастью, к радости.

И борттехник вполголоса запел:



Дождик, дождь, впустую льешь —

Я не выйду без галош.



Самолет стал плавно снижаться. Было видно невооруженным глазом, в каком плачевном состоянии находятся кишлаки вокруг Кандагара, все разрушенные, изуродованные, стертые с лица земли. Из воронок от бомб выскакивали одичавшие собаки и кошки, пускалась наутек, услышав гул самолета, по-видимому, еще помнили, как самолеты и вертолеты с красными опознавательными знаками расстреливали и взрывали кишлаки.

Пожалуй, только старые вороны никуда не собирались улетать, сидели смирно и могли рассказать, что когда-то было здесь. В кишлаках было многолюдно и весело, люди ходили друг к другу в гости, справляли свадьбы, женились, сеяли и убирали зерно. Больше ничего этого уже нет. Жизнь замерла и остановилась, все осталось в прошлом.

Самолет летел низко. Были видны знакомые с детства золотистые сосны, которые росли в тобольском саду у танцплощадки. Встреча с золотистыми соснами была для меня праздником и неожиданностью. Я любовался ими, не загубленными войной и не срубленными рукой дровосека.

Рядом с большими, старыми соснами стояли красивые, маленькие сосенки горделивой стайкой, совсем еще сосенки-детки в окружении старушек-сосен, с мощными спинами-стволами, и загораживали от ветра и непогоды молодняк, учили, как в детсаду, уму-разуму своих деток в кругу семьи.

Сосны в Афганистане, далеко удаленные от города Тобольска, напомнили мне детские годы, юношество. Нахлынули воспоминания, волнующие душу и сердце, опьяняя мое сознание чувством реальности, как школьные «начатки» по Закону Божию, заставили страдать и мучиться, думать о былом, ушедшем и настоящем, вспоминать, чему учил меня мой дед, Баев Илья Васильевич, размышлять, как бы он поступил, находясь на моем месте, в объятом войной Афганистане. Илья Васильевич был для меня всем. Как сказал Шекспир: «Человек он был – из всех людей мне не видать уж такого человека!»

Наконец самолет приземлился в кандагарском аэропорту. Моторы заглохли, из кабины вышел командир экипажа капитан Емельянов, сказал, прерывая мои размышления:

– Наш рейс, товарищ полковник, закончен. Мы прибыли в Кандагар. Какие будут замечания к экипажу самолета?

– Спасибо, что доставили меня к месту службы, – сказал я, – замечаний нет. По-видимому, я часто буду летать из Кандагара в Кабул и полагаю, что мы с вами будем часто встречаться. Надеюсь на сотрудничество и взаимную помощь.

Прежде чем попрощаться с экипажем самолета, я подарил борттехнику, старшему лейтенанту Собакину Михаилу Семеновичу, книгу Салтыкова-Щедрина «История одного города».

При этом сказал напутствующие слова с долей юмора:

– Как писал доктор Фауст, я покупаю вашу душу, Михаил Семенович, но я, естественно, лишь только повторяю слова Мефистофиля. А душу не покупаю, в знак уважения к вам и признательности за время, проведенное с вами в полете, дарю книгу. Из нее вы узнаете многое: обладают ли земные гады, лягушки и змеи душой, а также сможете насладиться при чтении книги гениальностью автора в раскрытии сути пьес под названием «Разорю» и «Не потерплю». Названия пьес звучат очень актуально в нашей армейской действительности! – Все заулыбались.

– А теперь прощайте! Как сказал А. С. Пушкин: «На бой, на бой! За честь России!» Крепитесь друзья, дальше будет лучше!

– Не надо лучше, товарищ полковник, – сказал капитан Емельянов, – не было бы хуже!

Я вышел из самолета, направился в диспетчерскую, чтобы узнать, как можно добраться до дома у водокачки, где жили советники. Никто не знал этого адреса, а попутного транспорта не было. Решил не ждать, когда за мной пришлют машину, и самому найти дачу-отшельник, на калитке которой прибита желтая подкова.

Провожая меня в Кандагар, начальник разведцентра полковник Шамиль напутственно сказал, тыча пальцем в карту Кандагара:

– Вот она, эта дача. Находится здесь, рядом с водокачкой. Найдешь подкову, найдешь и дачу. Там живут твои будущие подчиненные, словно разжиревшие монахи. Конечно, героями их нельзя назвать, а вот трусами – можно. Самое подходящее для них слово. Заставь всех работать, никого не жалей. Кто будет саботировать работу, отправляй ко мне, я с них сдеру шкуру, будут знать, что такое война и чем она для них может закончиться – бесславием!

Поправил на плече автомат Калашникова – символ власти и силы в Афганистане, снял бушлат, он здесь не нужен, было по-летнему тепло и уютно, направился в сторону лесного массива по узкой тропинке, шел наугад, подчиняясь интуиции, разыскивая дачу-отшельник.

Мягкий песок под ногами, прибитый моросящим дождиком и росой, издавал приятную прохладу утра и весеннюю свежесть. Над Кандагаром стояла густая, черная туча, но она постепенно рассеивалась и уходила в сторону от города под воздействием ветра и лучей весеннего солнца.

Весна в Кандагаре вступала в свои права. В лесу было хорошо и весело. Птички певчие пели на все голоса. Изредка каркали вороны, заглушая птичий хор, напоминали своим карканьем все плохое и подлое, что пришло с войной.

Вскоре на кандагарском небе появилась радуга необыкновенной красоты – и чужая земля под ногами, непохожая на нашу, стала чуточку ближе и понятней.

Внезапно на тропе, по которой я шел, послышались выстрелы. Я остановился. Убрал автомат Калашникова с предохранителя, приготовился к любому повороту событий, всякое может случиться на войне. Навстречу мне не шли, а бежали трое с автоматами в руках, одетые в афганскую униформу солдаты.

«Здесь что-то происходит неладное!» – подумал я и приготовился к стрельбе, чтобы при необходимости защитить себя.

Впереди бежал высокого роста человек с забинтованной головой и с наручниками в руках. Увидел меня, спросил по-русски:

– Здесь не пробегали двое арестантов?

– Нет! Никого не видел! А что случилось?

– Бежали двое преступников при их переводе из ХАДа в тюрьму. Будьте внимательны и осторожны. Они где-то прячутся здесь, в лесном массиве.

Я пошел дальше, будучи предупрежденным об опасности, шел осторожно, издали внимательно разглядывая кусты, не прячется ли там кто, а люди в камуфляжной одежде устремились в глубь лесного массива, отыскивая преступников. Вдруг снова послышалась стрельба – и все стихло.

Подумал: «Видать настигли преступников и застрелили!»

Лесная тропа вывела меня на асфальтированную дорогу. Навстречу мне шли и ехали люди, молодые и старые, веселые и хмурые. Дорога была оживленной, и людей на ней было много. Одни смотрели на меня свысока, гордо и независимо, словно мы уже потерпели поражение в Афганистане, другие кланялись, чаще это были старики и старухи, притворно улыбались, изображали на лице радость от встречи со мной. Особенно усердствовал старик на осле. Он размахивал руками, что-то кричал, улыбался, пока не свалился с осла на дорогу.

Весна 1981 года была в Кандагаре тревожной. Я застал жителей города не в лучший час свидания с ними. Повсюду оскудение и хаос. Непаханые поля, воронки от бомб. Запустенье. Это была горькая правда войны, о которой я мало что знал, и вдруг война предстала перед моими глазами во всей своей наготе и безрассудстве.

Судя по многочисленным воронкам на кандагарской земле, бои здесь шли не шуточные с обеих сторон. Горела земля и стонала, обильно политая своей и вражьей кровью. Басмачи не раз проявляли удивительную отвагу и мужество, сражаясь за свою свободу. И спустя какое-то время те жители Кандагара, кто еще уцелел от первых схваток с врагом, помнили все, что было на этой земле. Люди от изнеможения и ран напоминали вечных скитальцев, потерявших на войне все: детей, жен, имущество, здоровье, и отношения между двумя братскими народами, русским и афганским, заметно ухудшились. Афганцы с войной напрочь забыли все доброе и хорошее в наших отношениях, были суровы и негостеприимны, как спящий Кадий. В их жилища было опасно войти, как прежде, не получив сноп свинца в спину или удар кинжалом.

В Афганистане все изменилось к худшему.

Коран поднял мусульман на священную войну «газават» против неверных, и война стала серьезным испытанием морального духа обеих сторон. Войска непобедимой и легендарной когда-то Красной армии увязли и забуксовали в дремучих песках Афганистана, афганцы же показали, что они умеют воевать с русскими, использовали пески и горные перевалы в своих интересах и неожиданно появлялись там, где их никто не ждал. Уничтожали нашу технику, личный состав и исчезали так же незаметно, как появлялись, словно призраки исчезали в афганском Средневековье, не испытывая недостатка ни в чем – ни в оружии, ни в моральной поддержке.

Как бы ни показался жестоким язык афганской войны, его надо знать.

Афганцы заставили нас уважать их жизненные интересы и принципы, о которых успели позабыть и обожглись наши солдаты, почти еще дети, неподготовленные к войне, и пополнили сибирские погосты, недооценив силу и мощь противника.

Я чувствовал по напряженным взглядам случайных людей, с которыми пришлось повстречаться по дороге к даче-отшельнику, по их натянутым улыбкам, что Кандагар живет по закону военного времени, дышит тяжело и нервно, как весь афганский народ, и от понимания всего этого стало тяжело на душе. Практически мы ввязались в войну не с басмачами, а с афганским народом.

Встречаясь с молодыми афганцами, которые шли и ехали по дороге на ослах и разбитых машинах японского образца, я видел в их глазах огонь ненависти. Они вели себя дерзко и решительно, были готовы без всякого предупреждения всадить град пуль по случаю знакомства со мной. Многие не скрывали этого желания, злобно смотрели в мою сторону исподлобья, поглядывали на запыленный автомат Калашникова, и этот автомат останавливал их от самосуда над человеком, зашедшим в «чужой» огород, сдерживал азиатский порыв мести и ярости, не уступающий такому хищнику, как Волк Ларсен в романе Джека Лондона.

Рядом со мной проскочил на большой скорости старый грузовик и чуть было не сбил меня с ног. В кузове грузовика молодые люди с лопатами, увидев меня, подняли черенки лопат и стали изображать, что целятся в меня, громко что-то кричать и издавать звуки, похожие на выстрел «Бах-бах-бах!», полагая, что этими выкриками они могут напугать меня. Я направил свой автомат в сторону автомашины и выстрелил в воздух, крики и смех прекратились. Черноголовки скрылись в кузове машины и долго не показывались, пока я взглядом провожал машину.

Враждебное ко мне отношение не прибавило энтузиазма. На мое появление в Кандагаре многие реагировали враждебно, как на заползшего в их постель клопа, от которого одно избавление – проутюжить швы горячим утюгом, только так можно избавиться от вредной твари.

Я шел, сжав губы, не произнося ни слова, молчал. Знал от деда, Ильи Васильевича Баева, истину: сильный не кричит, он просто бьет!

У меня не было злобы на афганцев, и я не понимал их злости ко мне. Я по-доброму относился ко всему, что видел и с чем соприкасался, любовался легкой походкой афганской молодежи, которая была сродни полету многочисленных голубей на кандагарской земле. Голуби эти были на редкость пугливые и беззащитные, образуя на земле замысловатые узоры, словно сотканный руками афганских мастериц ковер, и когда раздавался выстрел, голуби, взмахнув крыльями, уносились в небо. На миг все небо укрывалось крыльями голубей, и солнечный свет переставал проникать на землю. Становилось темно, как ночью.

Я шел уверенной походкой без страха и без боязни, верил, что ничего дурного со мной не случится. Знал не понаслышке, что испокон веков в Афганистане красота и ум ценятся больше всего на свете, а не грубость и злость. На красивых людей смотрел, как на картины художников в выставочном зале под стеклом, еще привыкая, что нахожусь не в России, а в Афганистане. Старался лучше понять окружающих меня людей, полагая, что со временем все станет на свои места, злоба пройдет, выветрится с годами, и сердца, привыкшие ненавидеть, вновь станут любить и радоваться, наполняться покоем и счастьем.

Дача-отшельник, где проживали оперативные офицеры, располагалась где-то рядом, но никак не удавалось ее отыскать. Я вновь свернул с проезжей части на узкую тропку и пошел в сторону величавых хвойных деревьев, стоящих плотными рядами, как солдаты в строю. Мощные деревья плотной стеной закрывали видимость, словно отгораживали дачу-отшельник от внешнего мира, но не от имеющихся проблем. Обособленное расположение дачи создавало в некотором роде ореол таинственности и религиозности, как это бывает с людьми, старающимися уединиться и жить в отдалении от других людей, как староверы, и проводить все свободное время в беседе с Богом, замаливая свои грехи, чуждаясь мирской суеты, пустой и бесполезной.

О даче-отшельнике начальник Кабульского разведывательного центра полковник Шамиль был другого мнения, как и об обитателях дачи, называя их бранными словами, трусами и пьяницами, под стать пьяницам в глухих сибирских деревнях, пьянствующих с одинаковым рвением как в Петров день, так и в Иванов день, будучи не Иванами и не Петрами. Шамиль давно затаил злость на Кандагарскую «точку», так называли секретное расположение разведчиков на территории Афганистана. По словам Шамиля, он собирался разогнать на «точке» всех оперативных офицеров и заменить новыми, но не доходили руки, поскольку пьянство, дебош, трусость были практически везде, и менять шило на мыло он повременил. Но с моим прибытием в Кабул решил оздоровить обстановку в Кандагаре. Направил в Кандагар меня, считая опытным разведчиком, о чем он не раз мне говорил, жаловался, что ему в разведцентр присылают не опытных офицеров разведки, а пьяниц на исправление. Так, по его словам, в Мазари-Шарифе в комнате шифровальщика держали барана, откармливали его к ноябрьским праздникам. Но случилась беда, шифровальщик, из прапорщиков, заснул, будучи пьяным, с непотушенной сигаретой, возник пожар, баран сгорел вместе с шифровальщиком, от которого осталось кое-что, как от гоголевского Акакия Акакиевича после смерти: пара подметок, стоптанные ботинки и кальсоны.

Обстановка на всех «точках» была сложной и напряженной. Многие командиры «точек» находились в отрыве от регулярных сил 40-й армии, глубоко в басмаческом тылу, должны были действовать в интересах 40-й армии, давать координаты расположения басмаческих формирований, выдавая себя за советников губернатора или партийных секретарей провинций. Однако тесного сотрудничества не получалось. Здесь большую роль играл личный фактор, не все офицеры выдерживали массированные атаки басмачей, обстрел «точек» из пулеметов и минометов, круглосуточное нахождение в окопе без горячей пищи и воды, будучи в постоянном ожидании смерти или ранения. Нередко басмачам удавалось брать в плен разведчиков и советников. Их пытали, жестоко издевались, отрезали головы или разрывали на части, привязав за ноги к ишакам или ослам. Такое случалось часто, но всячески скрывалось и замалчивалось. Эти факты были за семью печатями, и мало кто знал о них. «Правда» об афганской войне начиналась со лжи.

Офицеры-смертники на «точках» были в постоянном ожидании беды, спивались, делали это сознательно, их отправляли в Кабульский разведцентр, там драли со всей силы, чтобы другим неповадно было, судили судом чести, увольняли из армии без пенсии. Наступали нищета, голод, смерть. Офицеры умирали не с ужасом перед смертью, а с благодарностью, со словами: «Слава богу! Отмучился!» – исповедью из глубины души.

Никакие приказы по 40-й армии о наказании за пьянство, ни суды офицерской чести не могли положить конец пьянству на «точках», расположенных в басмаческом тылу. Какой бы храбростью ни обладал офицер, он был прежде всего человеком, а только потом офицером, и ему, естественно, были присущи все достоинства и человеческие недостатки. Никто не хотел умирать во цвете лет за «здорово» живешь, на чужбине, за непонятные цели этой войны, но умирали, загнанные в угол.

Однако тяга к жизни преобладала, брала верх. Можно понять героев-панфиловцев. Они погибли за правое дело, за Россию, а за что гибли военнослужащие в Афганистане? За прихоти кремлевских мечтателей, развязавших эту войну, что шло вразрез с нашими интересами, несмотря на долг, присягу и офицерскую честь.

Басмачи внимательно отслеживали оперативных офицеров на «точках», выкрадывали их, жестоко пытали, глумились, отрезали головы, а пакистанская пресса публиковала на страницах своих изданий фотографии голов «мушаверов», что считалось правилом хорошего тона.

Направляя меня на «трудную», по его словам, «точку», начальник Кабульского разведывательного центра Шамиль дал мне широкие полномочия, вплоть до отстранения от занимаемой должности офицеров за плохую работу. Следил из Кабула о положении дел на «точке», но помощи, как правило, не оказывал.

Разыскивая дачу-отшельник, я много размышлял, передумал и, кажется, это пошло мне на пользу.

– А вот и подкова на калитке, – сказал я вслух. Но, как оказалось, здесь жили другие люди.

– А где водонапорная башня и водокачка? – спросил я одного из них. Он показал, куда следует идти.

На моем пути стали попадаться обугленные деревья, сожженные дома, перепаханная земля гусеницами танков. Повсюду валялись гильзы от снарядов, брошенная техника, земля в воронках от бомб.

Рядом со мной прошли крестьяне с лопатами, как с ружьями на плечах, боязливо поклонились мне. На лицах страх, тревога, а в глазах ненависть.

На поклон крестьян я ответил приветствием по-афгански, они заулыбались, пошли дальше, а я подумал: «Как неуютно и тревожно находиться среди обугленных деревьев даже днем, а каково попасть сюда ночью при свете луны и вое одичавших собак!»

Однако впоследствии я использовал эти заброшенные места для встреч с агентурой «точки», зная, что полиция и армейские патрули стараются обходить стороной эти мрачные места, наводящие страх и отчаяние.

Вокруг меня вдоль тропинки, по которой я шел, валялись смятые танками деревья, изуродованные до неузнаваемости, так и казалось, что это не изуродованные деревья, а люди-калеки, попавшие в водоворот событий. Деревья стонали, как люди, тяжело переживали, что с нами случалось, плакали, словно отчаявшиеся люди, так и не поняв, в чем была их вина, за что их смяли, сломали и загубили жизнь.

На обугленные войной деревья даже не садились птицы и не вили гнезда. Стояла гнетущая тишина, внушающая тревожное чувство приближения какой-то новой беды. А деревья-уроды, как ловцы мертвых душ, действовали на психику, обостряли сознание собственной вины за случившиеся с ними несчастья, настораживали ум пониманием, что этим дело не кончится. Новая беда придет за старой и число мертвых деревьев удвоится-утроится из-за безрассудства человека, не умеющего жить в согласии с природой. Я шел, смотрел по сторонам и, кажется, от зловещей тишины, идущей от мертвых деревьев, погружался в таинственный мир Шекспира с изгибами света и тьмы.

Пока мертвая тишина не причиняла мне вреда, но ожидание наказания за содеянное варварство вызывало тревогу в душе, так и хотелось куда-то поскорее уйти прочь и скрыться от гибельных мест и никогда сюда не возвращаться. Впрочем, я так бы и поступил, если бы не интересы работы, которые подталкивали меня раз за разом в эти безлюдные и угрюмые места.

Вспомнил стихотворение, полюбившееся с детства своей жизненной правдой:



То дерево и суть его чиста,

И не лежит на нем ничье проклятье,

Живым оно похоже на Христа,

А мертвым похоже на распятье.



– Ну, слава богу! – вырвалось из груди. Наконец-то разыскал дачу-отшельник. На калитке висела большая железная подкова, выкрашенная в желтый цвет, а из трубы валил черный дым.

Собрав воедино всю свою волю и решимость, толкнул заветную калитку, она певуче открылась, я оказался в ограде дачи. Дом был старый, запущенный, кажется, забытый всеми и наводил скуку, пустоту и уныние, а не покой и благополучие, как об этом говорил полковник Шамиль.



Вперёд>>  

Просмотров: 5484