Глава X
Перемены в ряду. — Московский суконный фабрикант Тугаринов. — Многочисленность его семейства. — Роковая служба Говядиновых. — Ростовские богачи Титов и Плешанов. — Борьба их из-за Животворящего креста Господня. — Приходский священник между двух огней. — Два больших колокола на одну маленькую колокольню. — Крестьянин поэт Слепушкин. — Студент Сулостский. — Дорога из Тихвина. — Место битвы с татарами при р. Сити. — Рассказ Никольского. — Холопий городок. — Неудавшаяся покража акта. — Смерть Дюкова. — Торговля медом. — Чудо св. Николая. — Письмо Голицыной. — Семинарист Федор. — Прошение иерея Фомы.

Торгуя в лавке Василья Афанасьевича Малышева, я с сожалением заметил, что прежние обычаи в нашем ряду совсем изменились; Федор Семенович Шестаков помер; Малявкины с сыном тоже померли, и прежняя речь о старине осталась только в устах двух особ: Николая Николаевича Дьячкова и Александра Яковлева Горбунцова. Моя лавка была между их лавок, где они иногда и сходились потолковать о старине, и то скорее по привычке старых купцов и по прежней охоте к «стоянке», которая уже не существовала. К концу года у Малышева по домашним обстоятельствам произошла перемена; лавка была сдана, и я опять остался при матери в селе Угодичах. По своим делам зять Таврило ездил со мной в Москву. В это время он квартировал у своего дяди, незначительного ситцевого фабриканта Ивана Афанасьева Малышева в Матросских богадельнях; оттуда мы ходили в Москву через большое поле; в это время зять был со мною в гостях у знаменитого московского фабриканта сукон Тугаринова.
За одним из его сыновей была дочь Елены Афанасьевны Кайдаловой, урожденной Малышевой. Семейство Тугаринова состояло из шести или семи сыновей и самого старика Тугаринова; все сыновья были женатые, и каждый имел многочисленное семейство. День был праздничный, и нас оставили обедать; обед происходил в двух комнатах: в одной обедали взрослые, а в другой одни дети; там был посажен и я; дети были обоих полов и все, кажется, моложе меня годами. Сидевших за столом я насчитал 39 человек, которым под надзором одной из хозяек и прислуживала каждого семейства нянька. Обед был роскошный; после обеда все дети пошли к руке старика Тугаринова, родоначальника семейства; меня подвела к нему наша ростовка Кайдалова и сказала ему, кто я. Он обделял всех своих внучат вместо десерта каким-то сладким пирожным печеньем, он дал мне против других две доли; каждая нянька подводила к старику своих детей и говорила, чье дитя и имя каждого; старик был слаб зрением; давая послеобеденный десерт, он говорил каждому какое-нибудь ласковое слово. По словам моего зятя, семейство Тугаринова состояло тогда из 82 человек обоих полов; жили они нераздельно в двух домах, стоявших рядом; старик был родоначальник всем.
В течение этого года, по поручению Василья Афанасьева Малышева, я часто ходил в Ростове с письмами в следующие дома: к сестре его Елене Афанасьевой Кайдаловой (на месте ее дома стоит теперь дом купца Полежаева), что близ Покровской церкви, и в дом купца Николая Алексеевича Кекина (на месте дома его стоит теперь Плешановская богадельня) к его жене Ирине, у которой Малышев был ходатаем по делам ее мужа, так как Николай Алексеевич Кекин в это время будто бы за опущение по должности ростовского городского головы (но собственно по ссоре из каких-то общественных интересов с губернатором Безобразовым) содержался в Ярославском тюремном замке, где впоследствии и кончил свою жизнь. Ходил также и в дом его брата купца Федора Алексеевича Кекина, что на Заровье; дочь сего последнего была выдана за Алексея Алексеевича Говядинова, который был великан ростом и дородством и на целый аршин был выше своей жены. Тут я услыхал о странной судьбе Говядиновых, помиравших на одной и той же службе ратмана ростовского городского магистрата89; в какую должность они один за другим были последовательно избираемы обществом. Первоначально помер Петр Андреевич Говядинов, потом сын его Алексей Петрович, потом два сына Алексея Петровича: Алексей и Петр Алексеевич Говядиновы. В это время в деревянном флигеле у Малышева стоял иконописец, отличный художник по имени Михайло (фамилию его я забыл), вызванный Андреем Абрамовичем Титовым писать новые иконы в главный иконостас Покровской церкви, куда два ростовские креза, Титов и Плешанов, были прихожи. Великолепный новый резной иконостас с прекрасными живописными образами был устроен и вызолочен Титовым. На это вознегодовал и позавидовал Плешанов, почему на новые высокой работы иконы, сделанные Михайлом по заказу Титова (чтоб скрыть их живописное достоинство), Плешанов сделал серебряные позлащенные ризы. На это в свою очередь вознегодовал Титов и в отмщение за это приказал устроить подобные первому два иконостаса в теплой церкви с серебряными позлащенными ризами, и притом он работой ускорил Плешанова. Весь храм заблистал от позлащенных работ в иконостасах Титова. При этом случилось следующее обстоятельство: на левый иконостас бросал тень и несколько его заслонял^тоявший пред иконостасом старинный крест большого размера, на котором Пилатова надпись написана вполне на трех языках, упоминаемых в св. Евангелии. Этот крест, как стоявший не у места, Титов приказал вынести в ризницу. Плешанов воспротивился — и вот тут-то у Плешанова с Титовым возгорелась крестоборная война; мирить их ссору по поводу креста нарочно приезжал из Ярославля архиепископ Авраам90, но старания пастыря были малоуспешны. Едва только он уговорит Титова, — крест из ризницы вынесут и поставят в церкви на старое место, как вдруг на что-либо по коммерческим делам рассердится Титов на Плешанова — и крест опять велит убирать в ризницу. Снова жалоба Плешанова, и снова владыка едет мирить крестоборцев и помирит на время. Так шло дело до самой смерти Титова. У Покрова в это время был священник о. Василий, который при мне жаловался Малышеву на свою должность. Во время праздника является всегда недоумение: куда прежде идти с крестом? К Титову? там дача 25 рублей и угощение, зато у Плешанова приказчик вынесет «пятиалтынный». Идти сначала к Плешанову, там тоже жертва в 25 рублей и угощение, зато у Титова дадут тот же «пятиалтынный». Просто не знал бедный о. Василий, что и делать. Раз Титов заказал колокол в 200 пудов. Плешанов тотчас же заказал Оловянишникову в 300 пудов, и оба заявили желание повесить одновременно на колокольне Покровского храма. Владыко, опасаясь, что если исполнить желание жертвователей, то колокола уронят небольшую колокольню, не позволил ни тому, ни другому отливать колокола. По смерти Титова крест твердо стал на свое место, и плешановский колокол, отлитый у Оловянишникова, висит теперь на Покровской колокольне, призывая православных помолиться за упокоение враждующих христиан-жертвователей.

Лето 1829 года, как и прошедшее, я провел в Тихвине и торговал в лавке семенами подле Ивана Алексеевича Истомина. Во время лета ездил из Тихвина в Питер водой; квартировал у сестры Грачевой. В праздничный день зять мой Дмитрий Андреев Грачев поехал в гости за 15 верст от Питера вверх по Неве, по левому ее берегу, в большую Рыбацкую слободу к Федору Никифоровичу Слепушкину; как мне помнится, дом Слепушкина был двухэтажный, невысокий каменный, но длинный. Хозяин нас принял радушно; в то время Слепушкину, я думаю, было лет около сорока; роста он был среднего, красив лицом, борода была светло-русая, густая, небольшая и курчавая; корпусом он был дюж. Неистощимый разговор лился у него с зятем моим рекою; после веселой пирушки казал он свои живописные работы, между которыми мне весьма понравился портрет самого Слепушкина, писанный им самим; потом казал свои золотые и серебряные монеты; из первых меня заинтересовала золотая монета, величиною с империал, на которой были изображены царь Иоанн и Петр Алексеевичи и царевна Софья. Из его медалей заинтересовала меня большая золотая медаль академическая, без ушков, весом около четверти фунта; на лицевой стороне ее был портрет Императрицы Екатерины II, заднюю же ее сторону я не видал и не знаю, что на ней написано, потому что она была в футляре; еще был «бородовой знак на право ношения бороды при Петре I раскольникам». В разговоре Слепушкин коснулся своей родины. По губернии он оказался наш земляк; мое внимание к его историческому рассказу не ускользнуло от его опытного взгляда, а когда я сказал ему о некоторых княжеских именах, то это заинтересовало его до того, что он на расставанье подарил мне на память книгу своего сочинения в двух частях и свой портрет небольшого формата, хорошей гравировки. Книга сохранилась у меня и до настоящего времени, а портрет нет91. После этого я был у него с зятем не один раз; это был в полном смысле «русский хлебосол».
В это время часто ходил к нам в гости сын причетника села Сулости (имя его я позабыл), кончивший курс в Александровской академии; он носил фамилию Сулостского. У зятя моего были с ним частые богословские диспуты; для шутки Сулостский станет опровергать догматы зятя моего текстами Священного Писания, так что зять мой замолчит и перестанет спорить. Спустя после этого много годов я случайно читал в ведомостях, что продавали книгу духовного содержания, сочинения соборного протоиерея (имя и какого собора) Сулостского; не знаю, того ли, о котором речь моя, или другой фамилии Сулостский; она удержалась у меня в памяти, и, как мне помнится, это было в восточных губерниях. Вот что о нем рассказывал мне зять: первоначально обучался он в Вифанской семинарии и чем-то был оскорблен московским митрополитом Филаретом; он не стал посещать училище, а только каждодневно узнавал от своих товарищей о том, какие были лекции, и их со слов товарищей записывал. Так прошел год; наступал выпускной экзамен; Сулостский был исключен из числа студентов за непосещение лекций; в день экзамена он явился туда, ему заметили, что он, столько времени не посещавши училища, не может держать экзамен. Когда пришла его очередь, то его спросили: сколько он желает получить баллов? Он свободно отвечал: «Все». Ему повторили вопрос, он опять сказал: «Все». Начался экзамен, и он, к удивлению всех профессоров и публики, выдержал экзамен столь блистательно, что и сам митрополит Филарет был от него в восторге. Потом он вызвался доказать, что нет Бога; это всех заинтересовало; тогда он начал прямо с митрополита Филарета, доказывая, что в нем нет Бога, и обличал за то, что он безвинно теснил его. Владыка безмолвствовал. Оратор остался победителем и для окончания курса наук перешел в Александровскую академию. В описываемое мною время он был с небольшим 20 лет; нрава был тихого и трезвого поведения. В это лето новый огородник, бывший работником у моего отца, крестьянин села Угодич, Яков Яковлев Шпагин, снял огородную землю в городе Тихвине у купца Дуранова.

Из Питера до Тихвина я обратно ехал водой, а от Тихвина до Сомины 90 верст горой сухопутьем. От Сомины до Ярославля ехал тоже водой «лежнем», т.е. освобожден был за лишнюю плату от «гребли», ехал реками: Соминкой, Горюном, Чагодой, Молотой и Волгой. Пристань Сомина — деревня разных господ, стоящая на правом берегу реки Соминки, недалеко от места, называемого «Озера». Как мне рассказывали жители, из этих озер вытекают две реки: на восток река Соминка, а на запад река Тихвинка. На сей последней от озера до города Тихвина, на протяжении с небольшим ста верст, устроено более ста шлюзов. Товары, более нужные в Петербурге, переправляются от Сомины до Тихвина горою, а из Тихвина опять водою, потому что водяной путь от Сомины до Тихвина замедляется в сказанных шлюзах. Во время этой поездки у меня удержались в памяти два предмета. Первый из них — это было еще в Сомине, пока товарищи мои и рабочие приготовляли всю нужную для пути провизию и нужные принадлежности для нашего собственного, купленного нами судна, лодки «Соминки», на которую помещалось народа около 30 человек, я с одним из товарищей пошел вперед пешком по правому берегу реки Соминки; пройдя небольшое расстояние от Сомины, мы встретили источник подземной воды, именно целую реку, вытекающую из высокой, поросшей лесом горы, которая в этом месте имела вид стены; из подошвы, или основания, этой природной стены и вытекала эта подземная река, текущая по самым мельчайшим камушкам; назвать эту реку ни ключом, ни ручьем было нельзя, потому что ширина этой реки была около пяти аршин, а глубина не выше лодыжки; когда мы через нее переходили, то быстрое стремление воды, хотя и на такой ничтожной глубине, для перехода не совсем безопасно. Перейдя эту реку, мы долго любовались на нее и на ее величественный источник и жалели о ее кратком пути, потому что течение этой реки от подошвы природной стены и до реки Соминки было не более четырех сажен. Другой предмет — это река Сить, впадающая в реку Мологу; она известна по знаменитой Ситской битве великого князя Георгия Всеволодовича Владимирского и князей Ростовских с бесчисленными полчищами Батыя92. Устье этой реки и, как я видел, берега ее поросли густым и дремучим лесом; вид воды и вид самой реки навеял на меня какое-то мрачное и угрюмое и вовсе для меня непонятное и непостижимое чувство, на меня нашло вдруг вроде какого-то страха; сожалею и до днесь о невозвратно потерянном от моего глупого невнимания к рассказу о той битве об этом месте и реке Сити. Только несколько оправдываю это обстоятельство тем, что мне тогда было только 16 лет, а в это время я еще мало и слыхал о Ситской знаменитой битве.

Со мной вместе ехал и таким же лежнем, как и я, зеленной торговец из Питера, с Сенной площади, родом с берегов реки Сити; селение его, по его словам, было недалеко, вверх по этой реке Сити; он сильно звал меня к себе в гости (да и можно было исполнить его желание, потому что часов 10 мастера чинили повреждения нашей лодки, вытащив ее на берег), и он хотел показать мне место, где была Ситская битва, и курганы, находящиеся на том месте. О битве этой он весьма много рассказывал мне любопытного, но я любил слушать подобные рассказы только о своем Ростове, битва же эта была так далека от него, что для меня и не составляла никакой важности. Когда же случай свел меня с П.В. Хлебниковым и Е.В. Трехлетовым, тогда я узнал цену рассказа о битве и тому, от чего я отказался. Теперь, к несчастию моему, из рассказа моего товарища я ничего не удержал в памяти, только немного напомнил мне Федор Яковлевич Никольский в сочинении своем о Ярославской губернии93, где он говорит о месте убиения Ростовского князя Василька Константиновича, которого церковь причислила к лику святых. Никольский говорил об этом, что Карамзин, а вслед за ним и все единогласно, без всякого основания, положили, что князь Василько94 убит на берегах реки Шерны, которая впадает в реку Клязьму в Богородском уезде Московской губернии; но вероятность этого мнения ослабляется отдаленностью Киржача и Шерны от Ситского побоища и от маршрута татарских войск, потому что они шли после битвы на полдень, и не там совершилось злобное убийство; по живому, доселе существующему в устах народа преданию, это было в приходе села Ширенья, почти на границе между Ярославским и Угличским уездами; на реке Шерне на половине расстояния между Ростовским уездом и Ситским Батыевым побоищем есть пустынь «Васили»[, которая] еще ближе и точнее передает тут место события; в этом местном предании, с именем Ростовского князя Василька хранится, хотя неясно и не совсем отчетливо, и память о каких-то всадниках и бывшей на пустыни «Басили» стычке. При этом описании Никольского и я припомнил подобный рассказ моего товарища о смерти князя Василька. В начале XIX столетия найден тут был камень в виде гробовой плиты, но после он затерялся (о каком-то святом камне сказывал мне тогда мой товарищ; он находится в церкви его прихода и почитается чудотворным), и, может быть, этот камень положен был по распоряжению самой княгини Марии, супруги кн. Василька, на месте его мученической кончины; имя села Резанина, соседственного с Ширеньем, как будто в связи с этим печальным событием; берега реки Шерны доселе покрыты на значительное пространство густым хвойным лесом95 (Шеренский лес известен и теперь в 25 верстах от города Кашина и в 38 верстах от города Калязина; здесь был впоследствии «Шеринский монастырь», а ныне село Шеринское на реке Шеринье в лесной стороне). Речка Шеринка течет в Калязинском уезде Тверской губернии, недалеко от Ситской битвы, по пути движения татар к Нову городу.
Помнится мне, как во сне, необоримый заливной луг, омываемый реками Волгой и Мологой; не помню только города Мологи96, в котором я много раз бывал проездом; там ли он стоит, на правом берегу реки Мологи, где была в старину купеческая слобода, или «холопий городок», или нет. Здесь открылась первая на Руси ярмарка, куда приезжали купцы немецкие, греческие, итальянские, персидские, бухарские и хивинские; шатры их покрывали необозримый луг, омываемый этими реками; ярмарка продолжалась шесть летних месяцев; пошлинного сбора собиралось в казну сто восемьдесят пуд серебра; на лугу тогда становилось до ста кабаков, вследствие чего наш лоцман во время пути рекой Мологой дразнил моложан, называя их «Молога пьяная».
По приезде в Угодичи я узнал, что воздвигнуто было сильное гонение и едва не ссылка в заточение крестьянами села Угодич бывшего своего бурмистра, крестьянина деревни Воробылова Николая Григорьева Тихонова, правившего должность бурмистра в прошедший год. Тихонов секретно от крестьян хотел сдать за хорошее вознаграждение оригинал вотчинного отпускного акта (писанного на листе сторублевого достоинства) помещика Филиппа Алексеевича Карр его наследнику Алексею Васильевичу Карр, но бурмистра соследил в этом мошенничестве вотчинный писарь Василий Павлов Горохов. Бурмистр села Угодич крестьянин Иван Степанов Курманов, или Гадаев, с писарем Гороховым арестовали Тихонова в Ростове, где ожидал его г. Карр, дожидаясь получения украденного акта.
Наступивший 1830 год был для меня во всем подобен прошедшему; ездил я с зятем Гаврилом в Тихвин, а весну сам по себе торговал семенами и квартировал у мещанина Саввы Аникиева Субботина; здесь уместно помянуть двух сестер старушек: Прасковью и Феклу Ивановых; Фекла была мать Саввы, а Прасковья была хранительница моего детства в Тихвине и была для меня второй матерью.
Жил я в Тихвине с зятем лето и познакомился с директором водяной системы на реке Тихвинке, бароном Розеном, генералом добрым, который был высок ростом и складен, только кривошей, так что голова его лежала почти на плече. Он тогда взял у зятя Гаврила оставшиеся у него польские лопатки, купленные им для Калистратовых, у которых тогда подряды по шлюзам перебил другой подрядчик.
В этом году в селе Угодичах помер всеми уважаемый крестьянин Михайла Андреевич Дюков, которого начальник Ярославской губернии Безобразов безвинно наказал розгами по причине ложного доноса, а именно: в 1820 году Дюков был бурмистром села Угодич, в это время был рекрутский набор; у крестьянина села Угодич Якова Яковлева Шапугина было два сына умных, а третий дурак (как это говорилось в сказке); дурака звали Михайлом; крестьяне, желая сохранить отцу старшего сына Андрея, на мирском сходе приговорили отдать в солдаты сына-дурака Михаила, парня рослого и здорового. В рекрутском присутствии это дело разъяснилось, и Шапугин всю вину свалил на бурмистра, который будто бы самовольно хочет сдать его в рекруты помимо старшего брата. Губернатор разгневался на такое действие бурмистра и, не учиня справок, велел его наказать.
После он узнал о своей опрометчивости, жалел, что погорячился; дурака хотя и приняли в рекруты, но Дюков от этого оскорбления заболел и вскоре помер.

В это же время помер церковный староста Богоявленской церкви Иван Иванович Закалин-Русманов, прослужа тридцать два года, и в этом же году 1 ноября померла моя крестная мать Марфа Ларионова, жена моего дяди Михайла Дмитриева Артынова.
В Тихвинском большом монастыре в этот год для текущего сквозь монастырь, с юга на север, ручья в выгонах и крутых берегах устроили кирпичную трубу, а глубокий ров, в котором он протекал, завалили песком в уровень с берегами и развели два плодовые сада при въезде в монастырь в западные ворота, направо и налево от дороги, ведущей к святым воротам, что под церковью св. Феодора Стратилата с западной стороны монастырской соборной церкви.
В начале 1831 года я пировал на двух свадьбах у своих товарищей, Владимира Иванова Никонова и Василья Андреева Балашева-Папышева, а незадолго до Ростовской ярмарки купил казанского меду для перепуска у ростовского купца Николая Иванова Кайдалова, старшего сына Елены Афанасьевой Кайдаловой. Сортировать меня обучал крестьянин села Воржи Иван Иванович Жижин, перепускал же этот мед крестьянин деревни Дунилова (Шулецкой волости) Петр Никин, зять Свиньина, изобретателя искусства перепускать мед.
Летом Богоявленской церкви села Угодич церковный староста, Семен Васильевич Мухин, устроил в теплой трапезной церкви на кирпичных шанцах чугунный пол.
В начале зимы поехал в Казань с ростовским купцом Иваном Ивановичем Зыковым; в городе Свияжске остановились на постоялом дворе, в доме, принадлежащем татарину; содержатель постоялого двора был русский. В то время, когда мы пили чай, вошел к нам и сам домохозяин, татарин; долго разговаривал он с Зыковым и крестьянином деревни Борисовской Абрамом Васильевичем Шуиным; разговор их коснулся и религии; тогда татарин стал превозносить Николая Чудотворца, говоря: «О, ваш Микула велик человек!» Это повторил он не один раз; по уходе его, Зыков спросил у харчевника о том, что Микула сделал татарину? И тот рассказал нам следующее событие с татарином: повстречался с ним в лесу огромный медведь; гибель татарина была неминуемая, медведь шел прямо на него; тут татарину пришел на память святитель Николай; вероятно, от кого-нибудь он слышал о нем; он стал ему молиться, говоря: «Микула! пожалуйста! свеча ставят!» — и говорил это не один раз; медведь тогда поворотил в сторону и скрылся в чаще леса. Татарин по обещанию купил свечу и отдал ее местному священнику, говоря: «Пожалуйста, ставь Микуле; о, ваш Микула велик человек».
В Казани мы остановились на подворье у Карюкина; мед купили у казанского купца Луки Степанова Рукавишникова; прошлогодний мед продал крестьянину села Семибрат (Примковской волости) Степану Дмитриеву Болдину. Маклером в этой покупке у Болдина был ростовский гражданин Иван Иванов Миронов. О дяде этого Миронова сохранилось у меня собственноручное письмо княгини Екатерины Голицыной следующего содержания: «Бурмистру Петру Трусову. — Просил меня ростовский купец Кузьма Миронов, что он имеет заклад: пуговицы от Василья Крестьянинова и письмо Андрея Никонова (моего Артынова крестного отца), данное ему, которое письмо подписал порукой Василий Крестьянинов, а по тому письму Никонов должен платить только третью часть, то ты оное разбери, а оный Миронов согласен погодно расписать уплату, и так ты все это реши, чтоб всем было не обидно. Княгиня Катерина Голицына. Марта 1793, августа 11 дня».
У Кузьмы Миронова был сын Иван, а у Ивана Кузьмича было три сына: Матвей, Иван и Игнатий.
Эти три брата имели общий торговый дом фирмы «Миронова» в Петербурге в Андреевском рынке и торговали русским (казанским) маслом97 и дичью: каплунами, рябчиками и тетерками, также и ярославским полотном, а во время Ростовской ярмарки сахаром и деревянным маслом98. Они много годов имели торговую компанию с Максимом Михайловым Плешановым, но впоследствии времени эта фирма Миронова обанкротилась более чем на сто тысяч рублей и уже не торговала. В конце этого года я ездил в Питер и купил там для Ростовской ярмарки сахару и деревянного масла.
Перед Ростовской ярмаркой на Масленице у нашего священника гостил какой-то его родственник-семинарист, из Ярославля. Фамилию его я теперь позабыл, помню, что его звали Федором. С этим семинаристом я познакомился: он был малый очень начитанный и веселый, большой говорун. Много он рассказывал про разные консисторские штуки и проделки приказных. В консистории у него служил столоначальником родной дядя. На прощанье он подарил мне прошение, поданное каким-то сельским священником к Ярослав[скому] архиерею, преосвящ[енному] Аврааму*. Какими-то судьбами это прошение уцелело у меня и по сей час; вспоминая старину, я привожу его дословно:


Преосвященный Владыко,
Милостивейший Архипастырь и Отец!
Вонми скорбному гласу моему, яко аз со слезами вопию ти, изъми мя от враг моих, изгони гонящия мя и побори борющия.
Причет мой зол разбойнически есть и многажди мне деяша пакости, егда хождах, прещали ми на пути, подбиваша очи мои и заушаша мя, дондеже угожцах.
Приспешу празднику сырныя недели и возлежащу со причетники моими вкупе у крестьянина Пахома, зело богата суща и имуща многое множество брашна и пития, ими же убози ны ово же ястием, ово же питием упихомся и объедохомся до зела. Тогда убо диакон Исидор седе противу мене и начаше изрыгати на мя хулы велия, покивающе главою и помизающе очима; аз же агнец незлобый сый и нечесо отвещевах, долу зря, точию нечестивец же оный молчание вмени себе в хулу, разъярившись оный до зела, и егда - владыка дому изыде вон, ят мя за власы, извлек из храмины повергше долу и сядя на мя, яко осля подъяремнича, начаше по ланитом бита, терзати за браду семо и овамо, и взяша от земли древо, еже нарицается дубина, возложи на раменах язвы велия и на хребте моем учини жестокое поругание. Узрев сие огорченный дому владыка, исхитив мя из рук нечестивца сего и отпусти из дому с честию велиею, и оскорбленный сый духом, а паче тем обливахся слезами, текох аз к месту жилища моего, и уже прошед полпоприща, тогда нечестивый диакон Исидор вкупе с окаянным Фролкою-пономарем, оставя дом пиршества, потече вслед мене и достигоша мя на пути, паки повергше мя долу, совлекли с мене ризы моя, отнесли к продавцу вина и пропили тамо.
Что сие мнит ти владыко! аз же смиренный иерей не могу более зрети очима моима на сих противоборников и сего ради молю тя, извергни их из причта моего, накажи их по правилам святых Отец, яко восставших неправедно на священный сан мой, одежды моя повели искупити и ко приходу моему поставити людей честных, с ними бы я возмог правити дело мое церковное. Иерей Фома.

Владыко, как рассказывал семинарист, получивший это прошение, много на него смеялся и велел расследовать все это дело. По дознанию, поп Фома оказался совершенно прав, и дьякон с пономарем были отданы под начало и переведены потом в другой приход, а к попу Фоме владыко определил другой причт.




* Преосвящ[енный] Авраам Шумилин из московских вдовых священников, архиепископ Ярослав[ский] с 1824 по 1836 г., на покоях с 1844 года. Авраам остался памятен для Ярослав[ской] епархии тем, что в течение своего долгого управления паствой уничтожал церкви и монастыри, перестраивая по своим собственным планам и фасадам, весьма безвкусным и несообразным. Даже проживая на покое, он перепортил древнейший Толгский монастырь, а чудотворную икону Спаса рублевского письма, в виду некоторых повреждений, велел местному монаху живописцу снова переписать. Икона эта в таком виде находится и посейчас. Много сей пастырь сломал древнейших деревянных и каменных церквей безо всякой надобности, лишь бы выстроить по своим планам. Современники звали его "мудрым старцем", и его безобразные постройки и посейчас называются "Авраамьевскими постройками".

89 Городовые магистраты — городские учреждения, введенные Петром 1 при преобразовании центрального и областного управления в 1718 г.; в их компетенцию входили дела торгово-промышленных сословий (граждан). Магистрат был судебно-административным учреждением, суду которого были подведомственны все уголовные и гражданские дела между гражданами.
90 Авраам (в миру Алексей Федорович Шумилин; 1761 — 1844) — архиепископ Ярославский и Ростовский в 1824—1836 гг.
91 Слепушкин Ф.Н. (1783—1848) — крестьянский поэт-самоучка, родом из Ярославской губернии. Книга, которую упоминает мемуарист, — сборник стихов «Досуги сельского жителя» (СПб., 1828).
92 В 1238 г. русские войска были разбиты татарами в битве на реке Сить, правом притоке Мологи.
93 Имеется в виду книга журналиста и краеведа Ф.Я. Никольского (? — 1880) «Путеводитель по Ярославской губернии» (Ярославль, 1859).
94 Василько Константинович, князь Ростовский (1209—1238). В битве на реке Сить был пленен, а затем убит татарами.
95 Текст со слов «речки Шерны, которая впадает в Клязьму» до данного места представляет собой несколько видоизмененную цитату из кн.: Никольский Ф.Я. Путеводитель по Ярославской губернии. Ярославль, 1859. С. 46—47.
96 Молога — город в Ярославской губернии при впадении р. Мологи в Волгу; с 1321 г. до XVI в. был центром удельного княжества. В XIV—XVI вв. в Мологе была знаменитая ярмарка. Город был уничтожен в 1940 г. при открытии Рыбинского водохранилища.
97 Имеется в виду топленое сливочное масло.
98 Деревянное масло — растительное масло, употреблявшееся в основном для приготовления лампадного елея.

<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 6327