Глава 2. За Дунаем
   В январские дни 1877 года неопределенность положения в Европе продолжалась. В России в осенние месяцы прошла мобилизация; в Дунайской действующей армии насчитывалось около 193 тысяч человек, среди них пехота, кавалерия, орудия; в Одесском округе для охраны побережья – больше 70 тысяч человек; сформирован был и корпус для охраны кавказско-турецкой границы и насчитывал больше 120 тысяч человек; в Киевском округе как резерв действующей армии – больше 70 тысяч. Россия была готова приступить к военным действиям хоть сейчас, был разработан план движения войск, план форсирования Дуная… Но турки все тянули время, все просили представителей великих держав дать им отсрочку для окончательного решения вопроса о заключении мирного соглашения, в котором говорилось бы о новом порядке в славянских государствах. В это время князь Горчаков, обращаясь к правительствам великих европейских государств, писал 1 ноября 1876 года: «Императорское правительство стремилось всеми силами к упрочению единодушия между великими державами, сохраняя непрестанно в виду, что в настоящем вопросе интересы политические должны уступить место более возвышенным интересам всего человечества и спокойствия Европы. Оно направит все зависящие от него средства к тому, чтобы это единодушие привело наконец к последствиям существенным, прочным и согласным с требованием справедливости и общего мира. Но между тем как дипломатия ведет в течение года переговоры, имеющие целью привести европейское соглашение к действительному осуществлению, Порта воспользовалась возможностью вызвать из глубины Азии и Африки темные силы наименее обузданных элементов исламизма, возбудить исламизм мусульман и раздавить под тяжестью численного превосходства христианские населения, вступившие в борьбу за свое существование. Виновники ужасных избиений, справедливо возмутивших всю Европу, продолжают пользоваться безнаказанностью, и в настоящее время, следуя их примеру, на всем протяжении Оттоманской империи совершаются на глазах негодующей Европы повторения тех же насилий и того же варварства. Ввиду таких осложнений государь император, принимая, со своей стороны, твердую решимость преследовать и достигнуть всеми зависящими от него средствами предначертанной великими державами цели, признал необходимым мобилизовать часть своей армии. Государь император не желает войны и сделает все возможное, чтобы избежать ее. Но его величество не остановится в своей решимости до тех пор, пока признанные всею Европою принципы справедливости и человеколюбия, к коим народное чувство России примкнуло с неудержимою силою, не возымеют полного и обеспеченного прочными гарантиями осуществления».
   Александр Второй колебался, с его команды военный министр Милютин проводил мобилизацию, возникла огромная армия, которую надобно поить и кормить, прольется много драгоценной русской крови, много будет подвигов и народных слез, но нельзя ли вообще избежать этой проклятой войны, неужели с турками, у которых переворот во власти то и дело происходит, нельзя договориться о мире на европейских условиях? Сколько уж месяцев длятся эти переговоры, даже англичане, упрямые и неуступчивые, согласились подписать мирные условия договора, а турки вновь попросили отсрочки для ответа.
   Бисмарк, почувствовав большую силу соседа, все время подталкивает Россию к выступлению. Австро-Венгрия мечтает получить в ходе этой войны Боснию и Герцеговину. Франция, получив полный разгром своей армии и недавно подписав унизительные условия мира с Германией, вновь с каждым годом крепнет, набирает сил. Англия, как и всегда, остается на страже своих национальных интересов и не позволит России занять центральное место в Европе, как это было после Наполеоновских войн.
   У всех свои интересы, мало кто заботится о славянском мире, который унижают своей дикой бесчеловечностью.
   Александр Второй хорошо помнил события недавней войны России с Англией и Францией в годы Крымской войны, помнил, как тяжко переживал его отец, Николай Первый, который не мог помочь Севастополю и Крыму своей армией, не было железной дороги, а резервы России были неисчислимы. И – проиграли.
   Армия ждала указаний, а император и его ближайшие министры собирались чуть ли не каждый день и обсуждали сиюминутные проблемы, читали телеграммы, содержание бесед послов с руководителями государств, внимательно наблюдали, что происходит с конференцией, заседавшей то в Константинополе, то в Лондоне, то в Париже. И – никакого результата…
   Договорились с Румынией, что она пропустит русские войска через свою территорию за финансовое вознаграждение, вызвали министра финансов и поставили перед ним вопрос: в каких денежных знаках расплачиваться с Румынией за содержание русской армии. Но этот мелкий вопрос решен был тут же. Главное – турки взяли отсрочку.
   Милютина раздражали эти отсрочки… «Вот уж более года турки издеваются над Европой, – думал Милютин после совещаний у императора, – все великие державы потребовали у них уступок, но Порта нахально отвергла их. Послы покинули Константинополь, получив пощечину от турок. Воевать за славянские государства никто и не собирается, стоически перенесли это оскорбление. Только одна Россия взялась за оружие, а это ничего хорошего не сулит. В войне она ослабнет и не сможет диктовать условия мира. Более всех подталкивает Россию к войне Германия. Сам Бисмарк уговаривает своего посла в России быть настойчивым. Это становилось подозрительным, но даже государственный канцлер, все время поклонявшийся успехам Германии, засомневался в дружеских чувствах Бисмарка…»
   Однажды на совещании у государя императора канцлер Горчаков настолько увлекся, что заговорил о том, что нужно избежать войны, добиваться мира вместе с Европой.
   – Почему вы, Александр Михайлович, столь страстно доказываете мне, что я должен делать по восточному вопросу? Я сам много раз говорил об этом, нам не нужна война, нам нужен мир. Мы проявляем долготерпение. Но можем ли мы остаться равнодушными, если затронута честь и достоинство России?
   Все присутствовавшие – и князь Горчаков, и Милютин, и Рейтерн, и наследник-цесаревич, и великий князь Николай Николаевич, и граф Адлербер – заметили, как император взволнован, как только речь заходит о славянских землях.
   – Вспомните, с чего начались эти приготовления к войне, – с Герцеговины и Боснии, с восстания против турок, их резали и убивали, а они не сдавались. И вот сейчас повседневно я слышу, что мы не готовы к войне, что у нас все разлажено, не готово… Посмотрите, как прошла мобилизация. А вспомните, что недавно была полемика против Военного министерства, против военного министра Милютина. Дмитрий Алексеевич, останьтесь, мне нужно вам кое-что сказать.
   Когда все вышли, Александр Второй обнял Милютина и сказал:
   – Знаешь ли, кто вернее всех ознакомил меня с твоим характером и правилами? Человек, с которым ты часто расходился в убеждениях, – покойный Яков Иванович Ростовцев.
   Милютин был удивлен, но тут же ответил императору:
   – Государь, ваше величество, я не стремлюсь угождать кому бы то ни было, я остаюсь всегда самим собой. Всю свою жизнь я не имел другой цели, как только польза дела, я делаю то, в чем я искренне убежден, нет у меня ни родства, ни дружбы, ни вражды, только польза дела.
   Милютин ушел и потом долго еще размышлял о недавнем разговоре с императором. Кто только не мешает нормальному развитию европейской безопасности; Дизраэли, английский премьер, делает все возможное, чтобы оторвать Австро-Венгрию от дружбы с европейскими державами; Бисмарк неожиданно заявляет, что славянский вопрос совершенно не интересует Германию; государь сначала верил в дружбу и сотрудничество со своими союзниками, но последнее время часто колеблется в своих симпатиях и антипатиях, утратил прежнюю неограниченную веру, чаще стал говорить о том, что ни на одного из союзников полагаться нельзя… Невольно и у государя императора и у всех близких ему зарождались мысли, как бы не повторилась Крымская кампания, когда Россия в одиночестве сражалась со всей Европой. Некоторые послы, в том числе и итальянский посол Нигра, рассказав, что в Турции очередной военный переворот, посетовали, что Россия, мобилизовав свои войска, находится в крайне тяжелом положении, Александр Второй становится все миролюбивее, в Турции то и дело меняются власти, Англия все больше сходится с Австрией, а к чему России затевать войну с Турцией, никакой выгоды он, итальянец, не видит, даже от самой удачной кампании… Граф Шувалов, напоминая о том, что в ближайшее время может быть заключен новый тройственный союз между Англией, Австрией и Германией, высказывает предложение распустить мобилизованную армию. Князь Горчаков в присутствии наследника-цесаревича, великого князя Владимира Александровича и Милютина тоже высказал надежду, что России ни в коем случае не следует вести дело к войне. Слушая князя Горчакова, Милютин болезненно воспринимал все его легковесные предложения: «Как же распустить армию, не добившись ничего? Ведь одна мобилизация нам стоила до 70 миллионов рублей. Из-за чего мы решились мобилизовать эту армию? И как нам найти предлог, чтобы без ущерба для собственного достоинства, выйти из щекотливой ситуации?»
   Редко выступавший на обсуждениях у императора наследник-цесаревич попросил слова и неожиданно для всех сказал:
   – Нам пора окончательно упразднить трактат 1856 года и открыть свободный проход русским военным судам через проливы.
   Присутствовавшие растерялись, но князь Горчаков тут же подхватил эту идею и предложил:
   – Я давно думаю над этим, но пока надо потерпеть. Узнать, что говорят в парламенте Англии, в турецком правительстве, наконец подождем приезда посла Игнатьева, а там и объявим и о трактате.
   Государь император молча кивнул в знак согласия, и все успокоились.
   Все чаще стали говорить на совещаниях у императора о демобилизации армии. Князь Горчаков, а вместе с ним и Рейтерн высказывались за демобилизацию армии, по возможности безотлагательную. Посол Игнатьев, приехавший из Константинополя, Милютин и его помощники генералы Обручев и Лобко возражали, приведя убедительные доводы, император колебался – то соглашался с Горчаковым, то, прочитав записки Милютина, склонялся на его сторону. Великий князь Константин Николаевич тоже уверенно говорил о мобилизации. Узнав из доклада Милютина о численности армии, Горчаков тем более утвердился в мысли, что с такой армией нам нечего бояться, а потому надо ее демобилизовать. В длинной записке князь Горчаков договорился до того, что предложил армию распустить, а если мы вместе с Европой не склоним Турцию к уступкам, то предоставляем Турцию своей собственной судьбе.
   – Светлейший князь! – заговорил Милютин. – Никогда не думал, что вы договоритесь до столь чудовищного мнения. Как ни бедственна война для России, однако избегнуть ее можно не иначе, как добившись почетного мира. Мы не можем распустить наши войска прежде, чем добьемся такого мира, а добьемся его только в том случае, когда поднимем свой голос, опираясь на военную силу…
   Император внимательно слушал Милютина, князь Горчаков, великий князь Константин Николаевич, Рейтерн были озадачены тем, что император, в сущности, был согласен с военным министром. Посол Игнатьев пытался примирить противоречия между Министерством иностранных дел и Военным министерством, но не был убедительным в своих поисках. На этом совещание император закрыл, соберемся, дескать, в следующий раз.
   Через два дня Александр Второй заговорил при встрече с Милютиным о его записке, он был полностью с ней согласен, а канцлер, возможно, изменит свое мнение.
   – Я нарочно прервал совещание и не дал договорить Игнатьеву для того, чтобы не поставить вопроса слишком резко против князя Горчакова и чтобы самого Игнатьева избавить от затруднительной необходимости противоречить своему шефу. Я давал твою записку прочитать государыне императрице, она полностью согласна с твоим мнением.
   В этот же день Милютин встретился с Игнатьевым, который рассказал, что князь Горчаков будет возражать против военного министра, барон Жомини подготовил четыре записки по этому поводу, какую из них выберет светлейший князь – осталось пока неизвестным.
   В марте 1877 года продолжались бурные совещания у императора, решавшего вопрос, демобилизовать армию или оставить ее в прежнем боевом составе. 9 марта на совещание к императору были приглашены все участники прежних совещаний, в том числе были Валуев и Рейтерн. Князь Горчаков зачитал все послания своих послов из Лондона и Берлина, Англия высказывается за то, чтобы Россия демобилизовала свои войска, Германия за то, чтобы Россия готовилась к войне. Понимая всю противоречивость своего положения, Александр Второй был мрачно настроен во время этого совещания, так ничего и не давшего ему для разумного решения.
   За демобилизацию русской армии выступали князь Горчаков, Валуев, Рейтерн, Тимашев, великий князь Константин Николаевич, граф Адлерберг.
   «Мое же мнение, – записал Милютин в дневнике 11 марта 1877 года, – что мы не должны отнюдь обещать демобилизацию прежде достижения каких-либо положительных результатов, чего трудно ожидать при настоящем положении Турции. Мнение это вполне разделяют государь и наследник-цесаревич. То же мнение прекрасно выражено в письме, только что полученном от Нелидова и прочитанном в совещании. Государь весьма сильно и горячо высказал свои опасения, что в случае демобилизации наших войск немедленно после подписания бесцветного, бессодержательного лондонского протокола мы очутимся в том же положении, в каком были в 1875 году и летом 1876-го, что через короткое время нам придется опять мобилизовать войска, опять нести те же громадные пожертвования, какие уже сделаны нами бесплодно, и тогда, быть может, придется вести войну при обстановке политической еще менее выгодной… Откровенно говоря, я не придаю никакого существенного значения всем этим прениям о той или другой редакции протокола, о тех или других соглашениях между кабинетами. Вся эта дипломатическая, бумажная кампания, уже так долго и так бесплодно продолжающаяся на позор Европы, не изменит рокового хода событий на Балканском полуострове» (Милютин Д.А. Дневник 1876–1877. С. 147).
   И тут произошло событие, которое вновь и вновь всерьез заставило подумать о России и славянских землях: 6 марта Иван Аксаков, как председатель Московского славянского комитета, выступил с программной речью:
   – В Кремле, среди святыни и древности московской, русский вступил в общение со своим народом, в общение духа с его прошлыми и грядущими судьбами и держал к нему речь, навеки врезавшуюся в народную память. Самодержавный царь явил себя причастным сердцем тому великому движению, которым ознаменовал себя прошлым летом его народ, выслав своих сынов на борьбу с врагами славянства и веры… Нет мгновений возвышеннее тех, когда внезапным подъемом всенародного духа вся многовековая история страны вдруг затрепещет в ней живою движущею силой и весь народ послышит себя единым цельным в веках и пространстве, живым историческим организмом. Такую именно минуту пережили мы с вами в заветный день 30 октября, когда вся Русь в лице Москвы принимала от царя его мысль и слово и устами Москвы же, в ее ответном адресе на благую весть выражала свою веру и страстное желание: «Да прийдет слава Царя-Освободителя далеко за русский рубеж, во благо нашим страждущим братьям, во благо человечеству, во славу истине Божией!»
   Еще в «Дневнике писателя. 1877. Январь» Федор Достоевский, поддерживая славянофильское движение, высказал три идеи: «С одной стороны, с краю Европы – идея католическая, осужденная, ждущая в великих муках и недоумениях: быть ей или не быть, жить ей еще или пришел ей конец… С другой стороны восстает старый протестантизм, протестующий против Рима вот уже девятнадцать веков, против Рима и идеи его… Это – германец, верящий слепо, что в нем лишь обновление человечества, а не в цивилизации католичества… С разгромом Франции, передовой, главнейшей и христианнейшей католической нации, пять лет тому назад, – германец уверен в своем торжестве всецело и в том, что никто не может стать вместо него во главе мира и его возрождения. Верит он этому гордо и непреклонно; верит, что выше германского духа и слова нет иного в мире и что Германия лишь одна можеть изречь его… Идею славянскую германец презирает так же, как и католическую, с тою только разницею, что последнюю он всегда ценил как сильного и могущественного врага, а славянскую идею не только ни во что не ценил, но и не признавал ее даже вовсе до самой последней минуты. Но с недавних пор он уже начинает коситься на славян весьма подозрительно… А между тем на Востоке действительно загорелась и засияла небывалым и неслыханным еще светом третья мировая идея – идея славянская, идея нарождающаяся, – может быть, третья грядущая возможность разрешения судеб человеческих и Европы. Всем ясно теперь, что с разрешением Восточного вопроса вдвинется в человечество новый элемент, новая стихия, которая лежала до сих пор пассивно и косно и которая, во всяком случае и наименее говоря, не может не повлиять на мировые судьбы чрезвычайно сильно и решительно. Что это за идея, что несет с собою единение славян? – все это еще слишком неопределенно, но что действительно что-то должно быть внесено и сказано новое, – в этом почти уже никто не сомневается. И все эти три огромные мировые идеи сошлись, в развязке своей, почти в одно время… У нас, русских, есть, конечно, две страшные силы, стоящие всех остальных во всем мире, – это всецельность и духовная нераздельность миллионов народа нашего и теснейшее единение его с монархом…»
   И Достоевский, как и Иван Аксаков, подчеркнул незыблемую связь миллионов русского народа и монарха в решении условий Восточной войны.

   Эта речь Ивана Аксакова не сразу дошла до дворца императора, но вскоре только ее в придворных кругах и обсуждали. Иван Аксаков заметил, что его друзья и противники говорили о мирном разрешении вопроса с такой же уверенностью, как только вчера уверяли в неизбежности войны.
   На одном из совещаний Александр Второй высказал свое отношение к этой речи:
   – Вы все знаете о речи Ивана Аксакова в Московском Славянском благотворительном комитете, очень несвоевременная речь. Мы тут головы ломаем, как выйти из сложного и противоречивого положения, воевать или заключить мир, чтобы не лилась русская кровь в пустых сражениях, а Иван Аксаков призывает только воевать. Очень нескромная речь. Он весьма резко осуждает весь ход нашей внешней политики и опять бьет в набат для спасения русской чести. Разве мы не думаем о спасении русской чести в наших ежедневных совещаниях?
   Все присутствовавшие на совещании согласились с ним, что речь Ивана Аксакова несвоевременная и нескромная. «Жаль, что подобными нескромными речами Аксаков вредит и своему личному положению, и кредиту представляемого им общества, – записал Милютин в дневнике 14 марта 1877 года. – Последствием будут, несомненно, новые административные меры для обуздания Славянского комитета» (Милютин Д.А. Дневник 1876–1877. С. 148).
   13 марта Дмитрий Милютин назначил время для приема сенатору Половцеву, который давно просил принять его для обсуждения улучшения порядка административного управления государством. Милютина этот вопрос давно интересовал, он хорошо знал, что Половцев – крупный чиновник, его поддерживают великий князь Владимир Александрович и наследник-цесаревич.
   – Вы знаете, Дмитрий Алексеевич, недавно был на выставке картин в Академии художеств…
   – И подивились на новую картину Семирадского, изображающую мучеников-христиан во времена Нерона? Это вы хотели сказать, сенатор?
   – Но как вы догадались, военный министр?
   – Картина произвела большой эффект, о ней много говорят.
   – И я тоже много положительного слышал о ней, и мне она очень понравилась. Но, Дмитрий Алексеевич, меня давно волнует вопрос о порядке ведения дел в нашем государстве. Грубо говоря, вся беда наша проистекает оттого, что государь император единолично решает все государственные вопросы, – министр докладывает, а император решает, что нужно сделать в связи с этим. А Государственный совет, Сенат, Комитет, Совет министров и прочие государственные органы управления? Они обсуждают, спорят, высказывают разные точки зрения, а решает император.
   Половцев долго еще говорил, доказывая нелепость такого однозначного решения, а Милютин, соглашаясь с ним, горько думал о правоте сенатора: «Конечно, он прав, сколько ошибок совершено, даже в реформе об отмене крепостного права, в обновлении сельского хозяйства вообще. Мысль его идет в правильном направлении, с чем-то можно спорить, но основная мысль его верна. Как все это грандиозное воплотить в жизнь? Есть ли какие-либо практические результаты?»
   Половцев увлекся, но, видя задумчивость опытного царедворца, спохватился:
   – Боюсь, что увлекся я преждевременно, вряд ли мои мысли своевременны, сомневаюсь в решении подобного вопроса.
   Прощаясь с Половцевым, Милютин мягко, сердечно высказал те же сомнения. И задумался о современных проблемах, которые раздирали страну.
   Все чаще император, министры, общественные деятели обсуждали вопросы революционной пропаганды. То и дело попадались пропагандисты, которые призывали к революции, требовали свержения императора, провозглашали республику, звали к демократическим формам управления государством. Так что сенатор Половцев не зря задумался о формах управления государством. Что-то зреет в народе…
   16 марта император собрал Совет министров для того, чтобы обсудить вопрос, как бороться с революционными пропагандистами. Тимашев предложил создать комиссию, граф Пален представил чертеж, в котором протянулись нити заговорщиков из Петербурга по всем губернским городам России. Князь Горчаков попытался употребить высокопарные слова для характеристики сегодняшнего положения, но, плохо зная русский язык, запутался в этих сложнейших делах. На помощь князю Горчакову пришел Дмитрий Милютин:
   – Давно стоит этот вопрос, но мы даже не знаем нашей задачи. Или мы обсуждаем репрессивные меры полицейского характера против революционных пропагандистов, или мы должны раскрыть самые причины, способствующие пропаганде, указать меры, чтобы враждебные влияния, приходящие из Европы, не находили у нас благоприятной почвы.
   Государь и некоторые из присутствующих слушали с одобрением, принц Петр Георгиевич Ольденбургский и Павел Николаевич Игнатьев кивали мне в знак полного согласия, Тимашев провозгласил речь Милютина как требование конституции, граф Толстой и граф Пален снисходительно упрекнули Милютина в том, что его напугали «несколько сот нигилистов», а Грейг призвал собравшихся не допускать каждого бедняка до высшего образования…
   Александр Второй напомнил собравшимся, что этот вопрос будет решен в самое ближайшее время, никакой второстепенной комиссии он не доверит, он сам будет решать, как бороться с революционной пропагандой.
   – Представили эту задачу слишком узкой, а зло имеет корни глубоко, это органическая болезнь, которую наружными пластырями не излечить. Новая комиссия будет бесплодна так же, как комиссия Валуева, бесплодно заседавшая много лет.
   Император благосклонно кивнул в знак согласия и распустил заседание Совета министров.
   17 марта во время очередного доклада Милютина император прочитал вчерашние телеграммы из Лондона, в которых сообщалось, что Англия готова подписать протокол, если Россия и Порта договорятся об обоюдной демобилизации, а если состоится разрыв между Россией и Портой, то протокол утратит свою силу. Александр Второй поддержал эту идею, князь Горчаков в ближайшее время даст ответ Англии через графа Шувалова.
   Опять демобилизация? 27 марта протокол был подписан и опубликован в «Правительственном вестнике». Стали ждать ответа из Константинополя.
   А Порта уже готовилась к войне. Даже князь Горчаков признал, что надежды на мир почти бесполезны. Александр Второй с каждым днем тоже убеждался, что пора готовиться к войне, столько месяцев Россия в таком неопределенном положении, а Турция проявляет нахальство и дерзость.
   Милютин, предчувствуя неизбежность войны, испросил у государя императора возможность телеграфировать обоим главнокомандующим, чтобы они готовились к войне. Телеграммы отправлены в Кишинев и Тифлис. В ответ главнокомандующие определили срок перехода границы, 12 апреля, а князь Горчаков по-прежнему с упорством доказывал, умасливая и подлаживаясь к Порте и Европе, что мирный исход еще возможен, «как будто нарочно делает все возможное, чтобы в случае войны поставить нас в невыгоднейшее положение», – записал Милютин в дневнике 29 марта (Милютин Д.А. Дневник 1876–1877. С. 152).
   Наконец на совещании у Александра Второго князь Горчаков прочитал циркуляр Порты ко всем европейским державам, что она отвергает лондонский протокол и всякую возможность со стороны европейских государств вмешательства во внутренние дела Турции. Значит, подвел итог совещанию император, начинается война. Милютин получил указание с 3 апреля начать дополнительную мобилизацию войск, а князь Горчаков должен подготовить циркулярную ноту ко всем европейским государствам о причине разрыва и о начале войны. 12 апреля 1877 года зачитать манифест о войне и отослать во все европейские столицы. Проект манифеста, подготовленный графом Адлербергом, Валуевым и князем Урусовым, тут же был прочитан. Вскоре император объявил, что отправится в Кишинев, посмотрит, в каком состоянии войска, военный министр и царская свита отправятся вместе с ним.
   В ночь с 7 на 8 апреля Александр Второй вместе с наследником-цесаревичем выехали из Петербурга, их сопровождали Милютин, граф Адлерберг, Игнатьев, Мезенцов, Рылеев, Воейков, граф Воронцов-Дашков, генерал-майор свиты Салтыков, представители прусской и австрийской армий генерал Вердер и барон Берхольсгейм, еще ранее выехали в Кишинев три генерал-адъютанта князь Меньшиков, Михаил Чертков и Левашов.
   В Жмеринке посмотрели 5-ю пехотную дивизию, в Бирзуле – 31-ю пехотную и 9-ю кавалерийскую дивизии, войска оказались в отличном состоянии, а офицеры, приглашенные к императору, выражали готовность воевать за освобождение православных христиан.
   «Сегодня, 12-го числа, в 9-м часу утра, приехав к государю в губернаторский дом, я узнал, что манифест о войне подписан и дано знать по телеграфу о распубликовании его, – записал в дневник 12 апреля Милютин. – Я также отправил известительные телеграммы в Одессу, Тифлис и Петербург. В 9 часов государь поехал в собор; при входе встретил его архиерей Павел красноречивой речью, которая была бы очень хороша, если была покороче и если б не попали в нее некоторые неуместные политические намеки. После краткого молебствия государь поехал за город, на поляну, на которой выстроены были войска: 14-я пехотная и 11-я кавалерийская дивизии, с частью саперной бригады, собственным е. в. конвоем и 2 только что сформированными болгарскими дружинами. Вся дорога к этой поляне, грязная и гористая, была запружена множеством еле тащившихся экипажей всякого рода и массами пешеходов. Моя тяжелая коляска, запряженная парой кляч, совсем завязла в грязи, так что подвезли ехавшие за мной добрые люди. Погода в это утро поправилась: выглянуло солнце и термометр поднялся до 10. Пока государь объезжал шагом обе длинные линии войск, пред фронтом поставлен был налой и подоспело духовенство. Мы сошли с лошадей, и сам архиерей прочел пред войсками манифест, после чего началось молебствие с коленопреклонением. Архиепископ Павел снова сказал речь, обращаясь уже «к воинам», и затем благословил образами как великого князя Николая Николаевича, «нашего архистратига», так и генерала Драгомирова, начальствовавшего расположенными в Кишиневе войсками. В этой церемонии было столько торжественности и глубокого значения, что многие из присутствовавших, начиная с самого государя, были растроганы до слез; да и сам архиепископ едва договорил сквозь слезы последние слова. После того войска прошли мимо государя, и в числе их обе болгарские дружины, имевшие вид весьма внушительный. Когда же государь, проехав сквозь массу собранных войск, окруженный офицерами, высказал им несколько теплых, задушевных слов, то вся толпа и офицеров, и солдат одушевилась таким энтузиазмом, какого еще никогда не случалось мне видеть в наших войсках. Они кричали, бросали шапки вверх, многие, очень многие навзрыд плакали. Толпы народа бежали потом за государем с криками «ура», – очевидно, что нынешняя война с Турцией вполне популярна» (Милютин Д.А. Дневник 1876–1877. С. 157).
   Вскоре русские войска перешли границу, казаки к вечеру были уже в Галаце, а из Тифлиса получены сведения, что наши войска перешли границу на всех пунктах.
   Через несколько дней Александр Второй, побывав в Одессе, Киеве и Москве, прибыл в Петербург. Снова во всех городах торжественные встречи, одобрительные выступления, митинги. Первые успехи русских войск в Европе и на Кавказе. Взорвали турецкий монитор, турки взяли Сухум, кавказцы – Ардаган. 26 мая Александр Второй со свитой снова продолжил свой путь на Запад, приехал в Яссы, где снова торжественные встречи и благодарственные молебны. Но в Яссах государь увидел знакомого офицера Кузьминского, не раз нарушавшего воинскую дисциплину, который тут же обратился к императору, выглянувшему в окно, с просьбой простить его за преступления против воинской присяги. Государь велел его арестовать, но Кузьминский, отбежав от вагонного окна, выхватил кинжал и пронзил свою грудь. Подбежавшие арестовать его, подхватили его труп на руки, так что император ни о чем не догадался. А военный министр Милютин рассказал в своем дневнике об этом трагическом случае.
   Но этот трагический случай не заслонил от военного министра настоящую боль: Александр Второй намерен возглавить Дунайскую армию, а начальником штаба поставить великого князя Николая Николаевича. Это вызвало недоумение у великого князя, а Милютин посоветовал не заговаривать об этой «крайне неудобной, даже несчастной комбинации» с императором и «ожидать разъяснения от инициативы государя». Ведь Главная императорская квартира состоит из 600 человек, а там еще конвой, гвардейский отряд. Как все это наладить, чтобы квартира испытывала удобства, привычный комфорт: Адлерберг тоже хватался за голову.
   В Бухаресте Александр Второй и его свита выяснили, почему столько преград возникло на пути русской армии. Оказывается, министры Румынии, не понимая планов своего князя Карла, придумывали всякие затруднения и разные недоразумения на пути русской армии, теперь все выяснилось и все затруднения прекратятся.
   27 мая Д.А. Милютин записал в дневнике: «Возвратились мы в Плоешти к 4-м часам, порядочно утомленные. Сегодня утром приехал из Галаца мой сын, чтоб навестить меня. Вечером собрались у меня несколько лиц: начальник болгарского ополчения ген.-м. Столетов, командующий 2-й бригадой ополчения флиг. – адъют. кн. Леонидович Вяземский и состоящий при ополчении, пока без должности, родполк. Пав. Ник. Попов» (Милютин Д.А. Дневник 1876–1877. С. 174).
   В эти дни Александр Второй принимал князя сербского Милана с многочисленной свитой. В ходе переговоров сербы должны примкнуть к правому флангу русской армии после переправы через Дунай и подчиняться главнокомандующему. А переправа начнется в самое ближайшее время. Пытались уговорить Александра Второго не принимать участия в переправе, но не удалось, и вся эта огромная свита двинулась за императором, сковывая и замедляя необходимую стремительность действия Дунайской армии.
   Не раз к Милютину приходили Варшавский и Поляков с предложением построить железную дорогу от Бендер до Галаца. С этим полезным предложением познакомили Александра Второго и заведующего военными сообщениями инженера Андрея Николаевича Горчакова, поставили в известность министров финансов и путей сообщений. Спроектированный договор обсудили и приняли решение: строить военную железную дорогу.
   При соблюдении строжайшей тайны 15 июня 1877 года русские войска начали переправу через Дунай от Зимницы к Систову. Правый берег Дуная был уже очищен от турок, и 14-я дивизия на судах под командой генерала Драгомирова переправилась через Дунай, вступила в короткую перестрелку и вскоре заняла город Систово.
   При этом известии Александр Второй поднял бокал с шампанским на обеде и тут же надел на главнокомандующего орден Святого Георгия 2-й степени, генерал Непокойчицкий получил орден Святого Георгия 3-й степени, затем эти же ордена получили командир 8-го корпуса Радецкий и начальник 14-й дивизии Драгомиров. При переправе через Дунай погибло 150 и до 400 раненых.
   Войска двинулись по заранее продуманным маршрутам. 4 июля император и военный министр ждали известий от барона Криденера об атаке против турок в районе Никополя. Но в ставку императора пришла неожиданная телеграмма: «Турки у Систова; в городе бьют тревогу, страшный хаос; действие телеграфа прекратилось; закрываю станцию». Турки в Систове – это известие повергло императорскую квартиру в шоковое состояние…


<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 3850

X