Давнее происшествие на реке Енисее
Выше я описал, как однажды судьба позволила мне выйти живым из опасной передряги с буйствовавшими солдатами в 1905 году, на станции Маньчжурия.

В жизни моей бывало немало опасных случаев разного рода, и об одном из них, самом серьезном, я расскажу теперь своим читателям.

Это было в конце 70-х годов прошлого столетия, когда мне было всего двадцать лет. Мне нужно было выехать из Красноярска на свой медеплавильный завод. Попасть на него можно было двумя путями: или по реке Енисею, или же дорогой через город Ачинск. Ехать по последнему пути, на перекладных почтовых кибитках, мне не захотелось, и я решил совершить свое путешествие по Енисею. Была уже осень, и я стал ждать, когда установится по Енисею санный путь. Обычно река вставала в последних числах октября, а в начале ноября уже устанавливалась по ней санная дорога, по обеим сторонам которой ставились, близко одна к другой, вехи из хвойных деревьев.

В эту осень Енисей встал тоже в октябре, но в ноябре произошла оттепель, лед плохо окреп, и вех долго не ставили. Мне же надо было спешно выезжать на завод. Я навел справки – мне сказали, что тяжелые обозы и почта еще не ходят, а крестьяне налегке переезжают из деревни в деревню. На основании этих сведений я решил поехать по реке, не ожидая установки на ней вех.

Была у меня легкая зимняя ирбитская повозка, внутри плотно обитая толстым серым сукном и имевшая кожаный замет на суконной подкладке. На этой повозке я и выехал из Красноярска. Внутри повозки я разложил свои дорожные вещи, а также несколько шуб и меховых пальто, заказанных мне служащими завода.

Дорога от Красноярска до первого большого села Минусинского уезда, на расстоянии 150 верст, проходила сплошной тайгой; река пролегала здесь среди гор с отвесными скалами. Местность была очень красива, но непригодна, по своей суровости, для земледелия. Маленькие деревушки располагались по реке на расстоянии примерно 30 верст одна от другой. Жители их занимались зимой только извозом и ямщиной – перевозкой пассажиров по вольному найму: почтовых лошадей на этом переезде не было.

Мне довольно часто приходилось ездить по этому пути, и потому в деревнях у меня везде были знакомые ямщики, которые дорожили мной, как пассажиром, частенько обращавшимся к их услугам.

Приехав из Красноярска во вторую или третью деревушку, по названию, кажется, Ашарову – это было уже часов в двенадцать ночи, – я заехал к одному знакомому крестьянину и стал заказывать лошадей на следующий перегон. Крестьянин уговаривал меня переночевать у него и отправиться дальше днем. По его словам, ехать ночью было опасно, тем более что вехи по реке еще не были поставлены; легко было попасть ночью в наледь, то есть в наплыв поверх льда воды из речушек, втекавших в Енисей и еще не замерзших. Такие наледи бывали иногда в аршин глубиною. Крепок ли был лед на самом Енисее, об этом мой крестьянин не думал и ничего не говорил. Очевидно, считал, что крепок.

Его уговорам провести у него ночь я не оказал должного внимания: думал, что просто ему лень ночью возиться с упряжкой лошадей, и прямо ему это высказал. Тогда крестьянин, не возражая больше, крикнул спавшему на полатях сыну:

– Парень, вставай! Надо лошадей запрягать.

Запрягли мне тройку лошадей, из предосторожности привязав к кибитке запасные веревки. Поехали. На мягкой постели в повозке я скоро, под монотонный скрип полозьев, крепко уснул, и часа два мое путешествие продолжалось совершенно благополучно. Но, не доезжая немного до следующего поселка, мы попали в беду: неожиданно и лошади, и повозка моя обрушились в воду.

Ямщик закричал мне:

– Беда! Провалились!

Я схватил у него бич, черенком его стал нащупывать глубину воды и сразу же убедился, что мы не попали на наледь, а провалились прямо в середину великой реки Енисея. Кругом повозки бурлила вода, на пространстве так саженей пяти. Лошади еще держались, погрузившись в воду по самую голову, и плыли, сопротивляясь угрожавшей им гибели. Мой ямщик, ловкий и расторопный парень, не растерялся и с чрезвычайной быстротой обрубил топором постромки у пристяжных. Коренной конь, более крупный, опирался задними ногами в дно реки, а передними старался выбиться наверх, подвигаясь к твердому еще льду и ломая его. Ямщику, с топором и веревками, удалось по спине коренника перебраться на целый твердый лед.

Тогда он топором обрубил гужи у коренника, освободил его от упряжки, обвязал веревкой морду лошади, не давая ей окунаться с головой в воду, и извлек ее наконец на лед. Коренная была спасена, две же пристяжные лошади, продержавшись вплавь на воде около пяти минут, не смогли более сопротивляться быстрому течению реки и были затянуты под лед.

Выбившись на твердый лед, мой ямщик, мокрый и перезябший, бегал взад и вперед, стараясь согреться, но это плохо ему удавалось. Я же сидел в своей кибитке среди бурлящей воды, как Ной в ковчеге во время потопа. Повозка моя оказалась достаточно непроницаема для воды и успешно сопротивлялась ее напору: кроме того, под широкие отводы повозки набились льдины и не давали ей быстро погружаться в глубь реки. Она медленно наполнялась водою – это обстоятельство дало мне возможность выбросить часть своего багажа на лед.

Сам же я не знал, каким способом можно было мне выбраться на лед. Кругом моей повозки сажен на пять лед был обломан, и передо мной зияла открытая пасть, которая собиралась поглотить меня. Повозка моя, хотя и медленно, все же достаточно уже глубоко наполнилась водой. Мокрый по пояс, я вылез из нее и пристроился на высоком облучке. Ямщик со льда, где он находился, ничем помочь мне, при всем его желании, не мог.

Положение мое было поистине отчаянное. Казалось, спасения нет – уходи ко дну Енисея, вместе с повозкой, вслед за бедными утонувшими пристяжными… Но счастливый случай спас меня. Ямщик и я увидели вдруг на горе у реки, не так близко от нас, костер и стали громко кричать, взывая к спасению. Ночью, на открытом чистом воздухе, по реке, крик наш разносился далеко. Прошло некоторое время – и на наш крик подъехало в санях-розвальнях к месту нашей катастрофы трое мужиков.

Оказалось, около костра спали лесорубы, заготовлявшие дрова для винокуренного завода Щеголевых. Они услышали наши отчаянные крики, поняли, что случилось что-то неладное, запрягли свою лошаденку в розвальни и поспешили на помощь, которая пришла как раз вовремя.

Спасители наши бросили мне, все еще сидевшему на облучке моей повозки, длинную веревку. Я привязал эту веревку к повозке, которую мужики, с большими усилиями, подтянули, сквозь затирающие ее льдины, ближе к твердому льду, но все же выбраться мне из кибитки, уже заполнившейся водою, было пока невозможно. Остался единственный путь к спасению: мне тоже была брошена веревка, я крепко привязал ее к себе у талии и бросился в воду на плавающие льдины. И лесорубы вытащили меня на лед, как рыбу из воды. На мне в это время была шуба на длинноволосом тибетском меху, на ногах надета катаная обувь, так называемые сибирские валенки; все это промокло и было наполнено водою.

С большим трудом я снял на льду свои валенки, надел выброшенные мной из повозки ботинки с резиновыми галошами, тоже мокрые. В пропитанной водой шубе я сел в розвальни лесорубов, они отвезли меня в поселок Езагаж, где находился большой винокуренный завод Щеголевых. Ехать пришлось часа два.

Я отправился на завод. Здесь оказался доктор, который сразу же принялся лечить меня, сделав какое-то втирание. Затем вытопили баню для меня, натирали меня спиртом и пр. Лечили меня таким образом двое суток. Казалось, ужасное ледяное купание прошло для меня благополучно, без последствий, но в действительности случилось не так. Приехав к себе на медеплавильный завод, я почувствовал «можжение» в костях ног: словно какой-то червяк точил их. Такое состояние продолжалось довольно долго. Медицинское лечение у себя дома, на заводе, и в городах плохо помогало. Но все же это недомогание потом прошло.

Сдав завод в аренду, я обратился к золотопромышленной деятельности и переселился на жительство на золотые прииска. Я с увлечением предался этой деятельности; на смывках, раз в сутки, присутствовал сам лично, простаивая часа по два в холодной воде какой-нибудь горной речки. Правда, я стоял в воде в крепких, непромокаемых, специально для этого сшитых сапогах, но тем не менее холод для ног был чувствителен. И, как это ни странно, боли в ногах у меня прекратились.

И вот я прожил до восьмидесяти лет, и никакой боли и ревматизма в ногах не ощущаю. Исключение составляет только поломанная в Чикаго нога. В ней плохая циркуляция крови, и только недавно я стал чувствовать по этой больной ноге приближение плохой или сырой погоды.

Считаю, что своим здоровьем я обязан своей сибирской спортсменской жизни. Зимами, в лютые сибирские морозы, мне приходилось порой целыми неделями и более бродить по снегу на лыжах в поисках золотоносных россыпей; трудно забыть и ночевки среди глубоких снегов у горящих костров; памятны и весенние ледяные ванны, которые приходилось иной раз принимать при переездах через ключи и речушки, непомерно вздувавшиеся от снеговых вод…

Памятно и многое другое – всего не перечтешь…



<< Назад   Вперёд>>  
Просмотров: 1822
Loading...
X