Глава 8. Гамбург. – Неаполь

В 1901 году мы отправились на лечение в Гамбург, выехав из России вместе с родителями моего мужа, которые собирались в Наухайм. Прошлой зимой моего бедного свекра хватил апоплексический удар, и он надеялся, что воды Наухайма пойдут ему на пользу. Мы жили в маленькой вилле, пристроенной к Park Hotel Рихтера, и, когда мой муж вернулся к своим обязанностям в России, я осталась в Гамбурге для продолжения курса лечения.

В Гамбурге я часто виделась с принцессой Софьей Строцци и ее очаровательной матушкой, графиней Марией Браницкой, и обе они были очень добры ко мне и к тем, к кому я была глубоко привязана.

Германские император и императрица в тот год приехали пожить некоторое время в своем дворце в Гамбурге, и можно было часто встретить императора в парке. К тому же там проводился теннисный турнир среди офицеров, на котором он бывал каждый день и к которому проявлял живейший интерес.

Потом приехали король и королева Англии. Говорили, что императрица Фредерика умирает и что они приехали отчасти, чтобы навестить ее. Несколько лет она ужасно страдала от рака, и никакие лекарства ей не помогали. Королева Александра в Гамбурге долго не задержалась, но до ее отъезда я имела честь быть ей представленной. Я также послала ей цветы от имени своего свекра, который был ей очень предан. Король Эдуард остался, чтобы пройти курс лечения. Он очень рано вставал для принятия водных процедур, всегда болтал и шутил с девушками, которые вручали ему его очки, и стал очень популярен в округе.

В начале августа мы узнали о смерти императрицы Фредерики. Я видела ее на смертном ложе. Какой же маленькой она стала, но какого достоинства и безмятежности были полны ее черты! Я вместе с принцем и принцессой Строцци поехала в замок Кроненберг, неподалеку от Гамбурга, где жила императрица и где находилась великолепная коллекция предметов искусства, которую она собрала, причем многие экспонаты были из Италии. Мы присутствовали при выносе тела, а потом и при погребении. Погребальное богослужение состоялось в маленьком храме в Кроненберге. У гроба стояли кайзер и его старшие сыновья, и церемония была очень трогательной.

В тот же вечер гроб при факелах был препровожден на вокзал и отправлен в Потсдам. Никогда не забуду жуткий эффект той ночи. Мерцающие факелы, темное дождливое небо, дробь барабанов и цокот конских подков кавалерийского эскорта, все вместе это произвело невероятное впечатление.

Наша карета двигалась с трудом, дорога была забита возвращающимися войсками, и всадники постоянно наезжали на нас. Отовсюду слышались предостерегающие окрики. Было так темно, что возницы еле различали дорогу. Лишь спустя долгое время мы смогли выбраться из этой суматохи и на рассвете добрались домой усталыми, замерзшими и голодными.

Осенью состояние здоровья моего мужа вынудило его оставить на какое-то время военную службу. У него случилось что-то вроде нервного расстройства, и ему требовался отдых. Поэтому он поехал в Висбаден, чтобы провести там часть зимы. Там мы часто проводили вечера за игрой в покер с принцем Нассау и его женой, графиней Меренберг, дочерью знаменитого Пушкина. Это были очаровательные люди, которые знали меня с моих детских лет, и мы были рады вновь оказаться рядом с ними.

Мы жили в небольшой усадьбе близ Висбадена, и, пока мы оставались там, у нас был очень необычный английский слуга. Он хорошо исполнял свои обязанности, но, думаю, был не совсем нормальным. Он был жертвой самых странных галлюцинаций. Каждый день он преподносил какую-нибудь новую историю о своих родственниках. Тетя погибла в какой-то железнодорожной катастрофе, сестра опасно больна и т. д. Поначалу я верила ему, сочувствовала и пыталась уговорить его вернуться домой в Англию, даже купила ему билет на поезд. Но он так и не поехал. Наконец я поняла, в чем дело. Когда его мать по-настоящему заболела и сестра телеграммой попросила его приехать, я заставила его поехать.

Здоровье моего мужа в Висбадене все ухудшалось, и, когда мы собрались в Рим, он тяжело заболел. Я так беспокоилась за него, что послала его родителям телеграмму, и было решено, что мы поедем в санаторий в Берлине.

В этих мемуарах я еще не рассказывала о нашем верном Жозефе. Мы приняли его к себе на службу в Монте-Карло, когда ему было лишь тринадцать лет от роду, и он был в прислуге в Cafe de Paris. Его искреннее и честное округлое лицо и удивленные глаза, напоминавшие анютины глазки, очень пришлись мне по душе. Он был из очень бедной семьи, отец его служил кучером, мать – прачкой, и в семье было много братьев и сестер. Родители его были в восторге от нашей идеи взять Жозефа с собой в Россию.

Поначалу он, естественно, чувствовал себя не в своей тарелке, не понимая ни одного слова по-русски и ничего абсолютно не зная. Он увидел в нашем доме великого князя Бориса, кузена императора, и тут же вообразил, что в России только один великий князь, как, например, может быть только один император. Когда ко мне зашел еще один великий князь – не помню, какой – и назвался, к его огромному удивлению, Жозеф ответил ему на французском: «Вы не можете быть великим князем, есть лишь один – великий князь Борис!» Великий князь Алексей, услышав эту историю, сказал мне: «Вы, должно быть, выиграли этого мальчика в рулетку».

Более двадцати лет Жозеф оставался с нами. Он проявил величайшую преданность моему мужу и никогда не покидал его, прослужив ему во время двух войн. В последнюю войну мой муж часто присутствовал при императоре, и Жозеф, являясь очень хорошим фотографом, с разрешения императора сделал ряд снимков. Его очень любил цесаревич, и однажды, когда императорский поезд только что тронулся от перрона, он вдруг крикнул взволнованно своему отцу: «О, мы не можем забыть тут Жозефа!» Он подарил Жозефу золотые часы со своими инициалами, которые тот хранил с религиозным рвением и, к счастью, сумел сберечь в тревожные дни революции.

Уйдя от нас, наш верный Жозеф вернулся в свой родной Монте-Карло.

Как я уже говорила ранее, в 1902 году состояние здоровья моего мужа было настолько тяжелым, что вызывало у нас огромную тревогу. Он представлял собой настоящий сгусток расстроенных нервов. Поэтому его родители решили поместить его в санаторий в Берлине, поручив заботам знаменитого профессора Ренверса. В этом заведении не было медсестринского ухода за больными; палаты, хотя и хорошо обустроенные (надо в этом признаться), были больше похожи на гостиничные спальни, чем на больничные помещения. Питание было самым ужасным, какое только можно ожидать в немецком санатории.

Профессор был личным врачом императрицы Фредерики – мужчина около пятидесяти лет и большой любимец фешенебельного Берлина. Он привык к ежедневному посещению пациентов в клинике, когда он говорил им несколько слов поддержки, а потом считал себя свободным. Когда он разговаривал, чувствовалось, что он слушает только самого себя и очень доволен собой. Недели шли за неделями без каких-либо улучшений в состоянии моего мужа; там действительно ощущался недостаток какого-либо внимания, которого требовали пациенты.

Поскольку приближалась жаркая пора, профессор предложил нам провести какое-то время в санатории, похожем на его собственный, но расположенный в Гольштейне. Он был известен под названием «Немецкая Швейцария» и находился в герцогстве Ольденбургском, а врачом там был человек, которого он нам рекомендовал в самых хвалебных выражениях. Место называлось Гремсмюллен, это примерно в полутора часах езды поездом от Киля, германского порта, столь любимого кайзером в дни проходивших там регат.

Мы отправились туда и нашли очень примитивный деревянный дом с дурно обставленными комнатами. Санаторий состоял из нескольких стоящих особняком вилл, из которых наша располагалась на некотором удалении от главного корпуса, куда нам полагалось ходить обедать. Так как в этой стране часто шли дожди, ходить на обед и ужин было очень неудобно, особенно по вечерам. После проведенных таким образом трех недель, убедившись, что здоровье моего мужа не поправилось, мы «выписались».

Проведя месяц в Киссингене и Бадене в великолепном санатории, принадлежавшем профессору Эмериху, который не мог многим ему помочь, мой муж почувствовал себя много лучше. Профессор был так внимателен, так любезен и ласков к своим пациентам, что добивался самых чудесных результатов. В этом санатории я увидела дотоле не известную мне сторону жизни, бездну, в которой находились морфинисты, кокаинисты и другие бедные создания, почти лишенные рассудка. Было просто удивительно наблюдать пронырливость и изобретательность, с какими они старались добыть свой любимый яд, морфин или опиум, и к каким только уловкам они не прибегали. Один молодой человек, с которого удалили почти все шрамы от иглы, которой он вводил морфин, был отпущен в отпуск домой повидаться с родными. Но он вернулся в санаторий с запасом наркотика, спрятанным в каблуках его ботинок. Было мучительно видеть пациентов в момент, когда у них отбирали их яд. Некоторые приходили и просили меня помочь им достать для них наркотики. В одном случае старая дама даже упала передо мной ниц, умоляя дать ей немного кокаина. Нужны воистину стальные нервы, чтобы находиться среди этих бедных созданий.

После двухмесячного лечения мой муж полностью выздоровел, окреп, повеселел, он отлично выглядел. Доктор Эмерих своей простой и рациональной системой действительно творил чудеса. Так как доктора решили, что моему мужу надо провести зиму в хорошем климате, мы выбрали Неаполь, так как он менее фешенебельный, чем Ривьера.

В 1903 году у нас была чудесная зима в Неаполе, хотя я не смогла принять участие во всех развлечениях, так как осенью ждала рождения своего малыша. Тем не менее я неплохо развлекалась сама по себе, насколько это было возможно в подобных обстоятельствах. Все в Неаполе встречали нас с распростертыми объятиями, а мы в свою очередь устраивали маленькие танцевальные вечера в Hotel de Vesuve, где остановились.

Пока мы там находились, в залив вошли два русских военных корабля; на одном из них старшим офицером служил великий князь Кирилл. Все корабельные офицеры были взяты из гвардейского экипажа, почетным командиром которого была императрица Мария Федоровна. На борту другого корабля из Алжира возвращался великий князь Борис.

В то время великий князь Кирилл был очень несчастен и находился в подавленном состоянии духа. Император не разрешил ему жениться на великой герцогине Гессенской и заявил, что, если он будет на этом настаивать, он отберет у него все его имущество вместе с высоким положением. Он и великая герцогиня были двоюродными братом и сестрой, а таким близким родственникам православная церковь запрещает вступать в брак. Кроме того, она развелась со своим мужем, великим герцогом Гессенским (братом императрицы Российской). По этим причинам император отказался дать свое позволение на этот брак, но он тем не менее состоялся в 1905 году.

Однажды мы обедали на борту линкора «Александр III», обсуждая его проблему. Я прилагала усилия, чтобы подбодрить его, и подарила ему образок Пресвятой Богоматери, заверив его, что точно знаю, что все будет хорошо. Этот образ был копией знаменитой иконы из небольшой церкви в Москве, находящейся неподалеку от Кремля, и считалось, что икона обладает чудодейственной силой и возможностью приносить счастье. Иконе поклонялись под именем Богоматери Нечаянная Радость.

Мы говорили о ребенке, появления которого я ожидала с таким нетерпением. Он спросил меня, когда ожидаются роды. Я ответила, что, полагаю, в конце сентября. Великий князь сообщил мне, что хотел бы быть крестным отцом и надеется, что дитя появится на свет тридцатого числа (по старому стилю), потому что это его собственный день рождения. Моя малышка на самом деле выполнила то, что от нее ожидалось, и родилась именно в этот день.

В честь великих князей устраивалось много празднеств, давались обеды и балы, и все были очень добры и гостеприимны. В то время приехал знаменитый французский актер Коклен Кадет, он намеревался сыграть в спектакле «Сирано де Бержерак». Я видела его отца, игравшего эту роль в Монте-Карло, и находила, что тот был великолепен. В последнюю минуту мы решили пойти на спектакль с участием его сына, но все места в театре были распроданы, правда, администраторы очень любезно отдали в наше распоряжение свою личную ложу. Она была очень маленькой, а поскольку нас было не менее десяти человек, условия оказались несколько стесненными. Мы находились близко к сцене, и Коклен, с которым мы впоследствии беседовали в отеле, рассказывал: «Меня предупредили, что в директорской ложе будут сидеть их императорские высочества, но я смеялся от всей души, увидев, что эта ложа попросту забита людьми».

На следующий вечер мне пришлось пережить неприятное происшествие. Муж мой, уехавший обедать на корабль, вернулся очень поздно и отправился спать, полностью обессиленный. Примерно в три часа я проснулась от ощущения, что кто-то пытается открыть мою дверь. Моя собачка отчаянно залаяла. Я поднялась и выглянула из своей комнаты, которая примыкала к гостиной, и тут, к своему удивлению, заметила красивого мужчину, по виду грабителя. На нем были клетчатые брюки, а на шее – красный шарф, поверх которого виднелась острая черная бородка. Я разглядела его совершенно отчетливо, потому что у него не было времени, чтобы выключить свет. В руке его что-то блеснуло. Захваченный врасплох, он перепрыгнул через оттоманку, перевернув ее при этом, пытаясь убежать через туалетную комнату мужа, которая была сразу же за гостиной.

Когда я разбудила мужа, он намеревался было воспринять дело как выдумку и сказал, что мне это, должно быть, приснилось, а также заметил, что его туалетная комната заперта, а потому ничего не могло случиться. К этому времени пробудился весь дом, и было запрещено покидать его кому бы то ни было. Было обнаружено, что дверь, ведущая в коридор, была настежь распахнута и взломана. Сейчас же стали следить за каждым выходом. Примерно в шесть часов утра прилично одетый греческий гость заявил хозяину отеля, что получил срочное послание, призывающее его немедленно в Рим, и отправился на вокзал (где власти были уже предупреждены).

За ним тайно последовали агенты полиции и убедились в его отъезде. Он занял купе, а как только посчитал, что за ним уже не следят, покинул поезд с противоположной стороны. За ним следили весь день и арестовали, когда он пытался с помощью отмычки войти в номер в Hotel de Londres, занятый очень богатой дамой-англичанкой. В его чемодане были найдены клетчатые брюки, красный шарф и накладная борода – тот наряд, в котором я видела его. Он утверждал, что знал, что мы только что получили крупную сумму денег из Санкт-Петербурга. Немного ослабив защелку на наших двойных дверях, он, спрятавшись в гостиной, дожидался благоприятного момента для совершения ограбления, для чего запасся хлороформом (на случай, если понадобится им воспользоваться), и, если бы не моя собачка, у нас было бы куда более волнующее приключение, чем нам хотелось бы.

Когда линкор «Александр III» покидал Неаполь и проходил мимо нашего окна, у меня возникло какое-то странное предчувствие несчастья, но я не предполагала, что мое предчувствие реализуется менее чем через год. В японских водах все эти молодые офицеры погибнут со славой на своем же корабле, который они предпочтут скорее потопить, чем пойти в плен. Когда корабль шел ко дну, оркестр играл российский национальный гимн…

В Неаполе я впервые встретила господина Летбриджа, который впоследствии стал автором забавной книги «Германия, какая она сегодня». Господин Летбридж был в Риме с депешами для сэра Френсиса Берти, первым из Англии, кого тот принял после своего назначения на пост. Я помню, как Летбридж сказал мне весьма саркастическим тоном: «Посол наверняка завоюет популярность в Риме, если выполнит свою программу. Он хочет сэкономить, и он ненавидит черных!» Черными были, разумеется, католики.

Господина Летбриджа нам представил герцог д'Эболи Дориа. Как-то мы все ужинали у Посилипо, в ресторане на некотором удалении от города. Наша группа включала в себя герцога и герцогиню Дусмет; принцессу Кандриано, которая потом встретила свою смерть в ужасной автокатастрофе, где ее голова была целиком отрезана от тела; Артура Ламтона; мистера Крауниншеда, американского консула, сына знаменитого адмирала с тем же именем, в то время командовавшего американской Средиземноморской эскадрой; а также мистера Летбриджа.

Это был чудесный вечер, море было таким тихим и спокойным, луна лила свой серебряный свет на его воды. На темно-синем небе блестели звезды, и было такое ощущение мира и гармонии в этой среде, что нам никак не хотелось ее покидать. Время текло незаметно, и когда мы, наконец, осознали, что пора двигаться, то, к своему неудовольствию, обнаружили, что нет ни одной кареты. Идти пешком до Неаполя для меня было слишком далеко. Господа Летбридж и Крауниншед любезно вызвались отправиться на поиски какого-нибудь транспорта, но им надо было поспешить добраться до Неаполя до закрытия ресторана.

Они заключили пари, кто будет первым, и побежали. При мистере Крауниншеде был револьвер со взведенным на всякий случай курком (Неаполь небезопасен для путешественников, особенно в его окрестностях). Он споткнулся о кучу камней, которую не заметил в темноте. Револьвер вылетел и чуть не застрелил Летбриджа, который, естественно, был ошеломлен. «Мой дорогой друг, вы чуть не убили меня! – произнес он. – Зачем вы носите с собой эту штуку?» – «Ах, вы не знаете Неаполь так, как знаю я!» – ответил Крауниншед. Мой муж подарил Летбриджу трость, выгравировав на ней русскими буквами свое имя в память его спасения, и сказал: «Вы – герой!» Летбридж был очень рад подарку и, благодаря моего мужа, заметил: «Это будет моим талисманом».

Еще одна хорошая история с нашим другом Аланом Летбриджем имеет отношение к более позднему происшествию, имевшему место в Висбадене. Мой муж попросил его заказать кое-какую одежду у портных Алана в Англии, когда тот вернется к себе домой. Тот ответил: «Я в этом слабо разбираюсь. Лучше бы вы дали мне свои размеры. Сошьем побольше размером, так что, если одежда не будет сидеть, ее будет легче переделать». У моей горничной одолжили мерную ленту в ярдах, и я услышала, как вслух зазвучали замеры – тридцать четыре, двенадцать, восемнадцать и т. д. Вижу своего мужа, красного как помидор, как он пыжится вроде надутого голубя и подвергает себя какому-то ужасному обращению ради того, чтобы получить точные замеры. Наконец дело сделано, и результаты отправлены в Лондон телеграфом. Портной Каваног потом сказал Летбриджу, что князь, должно быть, сильно изменился, и с трудом поверил, что эти замеры относились к моему мужу. Но сделал все, что мог. В результате вышло, что он отлично потрудился, потому что одежда была точь-в-точь по фигуре мужа.



<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 4678

X