II. Митрополит Иона III Протасевич-Островский и Илья Куча

В 1-й половине 1568 г. на кафедру митрополии Киевской и Галицкой возведен был Пинский и Туровский епископ Иона Протасевич-Островский, носивший, впрочем, и в сентябре имя только нареченного митрополита. В том же году (21 сентября) Виленский бискуп Валериан Протасевич-Шушковский, может быть дальний родственник Ионы, судя по фамилии, купил в Вильне за четыре тысячи коп грошей большой каменный дом для иезуитов неподалеку от своего бискупского дома. И если митрополиту Сильвестру при самом вступлении на кафедру суждено было встретить новых врагов православной Церкви в лице протестантов, то преемнику его, Ионе Протасевичу, вскоре по вступлении на кафедру пришлось увидеть пред собою еще более сильных и опасных врагов православия в обществе иезуитов. Протестанты в Литве прежде всего направили свое оружие на латинян и затем уже на православных. Так и иезуиты сначала устремились здесь на протестантов, но вскоре повели борьбу и с православными.

Орден иезуитов, всецело посвятивший себя на служение папству и Римской Церкви против всех ересей, особенно умножившихся в XVI в., утвержден папою Павлом III в 1540 г. А чрез шестнадцать лет иезуиты проникли уже почти во все страны Западной Европы и имели в ней девять своих провинции с провинциалами во главе и, кроме того, три провинции вне Европы: в Бразилии, Ефиопии и Индии. В 1564 г. иезуиты водворились в Польше, именно в Вармии, куда приглашены были местным епископом – кардиналом Станиславом Гозием и где в самое короткое время успели показать себя с самой выгодной стороны в борьбе с протестантами. Этот-то Гозий, который родом был из Вильны, человек весьма умный и просвещенный, отличавшийся величайшею приверженностию к папству, бывший несколько времени председателем на Тридентийском Соборе и пользовавшийся высоким авторитетом во всем католическом мире, дал совет Виленскому бискупу Валериану Протасевичу вызвать в Вильну иезуитов для противодействия усилившимся в ней кальвинистам и другим сектантам. Протасевич с радостию последовал совету и, купив, как мы уже сказали, дом для помещения иезуитов, просил Гозия о присылке их в Вильну. Когда посланные Гозием иезуиты приблизились к Вильне – их было пять: два священника из Ольмюцкой иезуитской коллегии, Вальтазар Гостовин и Андрей Фризий, два при них помощника-лаика и в качестве вождя их вице-провинциал Франциск Суннерий – Протасевич, опасаясь, чтобы на них не сделали здесь нападения еретики, отправил навстречу прибывшим собственный экипаж и отряд вооруженных слуг, под охраною которых достойные ученики Лойолы и въехали в литовскую столицу. Это было в сентябре 1569 г., вскоре после того как окончился пресловутый люблинский сейм (10 января – 12 августа 1569 г.), на котором состоялось окончательное соединение Литвы с Польшею. Таким образом, в один и тот же год совершились два роковые события, имевшие гибельнейшие последствия для всего Западнорусского края и существовавшей в нем православной Церкви. На люблинском сейме утверждена так называемая политическая уния Литвы с Польшею, но то была собственно не уния, не соединение двух государств на равных правах, а подчинение и порабощение одного государства другому, Литовского Польскому, – порабощение, которое повело к постепенному ослаблению и подавлению русской народности и русского языка в Литовском государстве, бывших дотоле здесь господствующими, хотя при заключении Люблинской унии и было постановлено, что литовцы и русские наравне с поляками будут всегда пользоваться всеми своими правами, гражданскими и религиозными, и что для русских все грамоты и указы будут всегда писаться, всякое делопроизводство в судах будет всегда совершаться не иначе как на русском языке. А с прибытием иезуитов в Вильну вновь начались почти уже забытые попытки насадить в Литве так называемую церковную унию, которая наконец и водворилась здесь при содействии иезуитов, и повела к постепенному подавлению православия во всем Западнорусском крае, и сопровождалась непрерывным рядом притеснений и бедствий для православных, не соглашавшихся принять ее, а затем и для самих униатов.

Дом, в который ввел бискуп Валериан иезуитов, представлял удобное помещение для тридцати членов этого ордена и был совершенно приспособлен для устройства в нем иезуитского коллегиума. Кроме того, Валериан купил и подарил им еще два дома, находившиеся вблизи, с обширными плацами, назначил на содержание самого коллегиума по две тысячи коп литовских грошей из своих имений, а на содержание при коллегиуме гимназии определил несколько своих деревень с их доходами. Когда все уже было подготовлено для открытия обоих этих заведений, приехал в Вильну (в июле 1570 г.) по приказанию иезуитского генерала Франциска Боргия провинциал австрийских и польских иезуитов Лаврентий Магий. При нем находился Станислав Варшевицкий, сын варшавского кастеляна, получивший отличное образование в Виттембергском университете, не раз исполнявший должность секретаря при короле Сигизмунде Августе и его посланника к разным европейским дворам, а с 1567 г. самый ревностный иезуит, славный своею ученостию и красноречием. Открытие иезуитского коллегиума и гимназии Магий совершил с особенною торжественностию, в присутствии бискупа Валериана, его капитула и многочисленного духовенства, причем как сами иезуиты, так и их ученики говорили речи и стихи на языках латинском, греческом и еврейском. Число братьев иезуитов в новооткрытом коллегиуме простиралось уже до 26. Отъезжая из Вильны, Магий назначил ректором этого коллегиума и гимназии Станислава Варшевицкого.

Школа всегда была в руках иезуитов самым могущественным орудием для их пропаганды. Но открытая в Вильне гимназия их вначале почти не имела учеников. Православные, естественно, смотрели на нее с подозрением, не пускали туда своих детей; у протестантов были свои гимназии и школы в Вильне и других местах; сами католики предпочитали прежние свои училища, особенно находившиеся при виленском кафедральном соборе святого Станислава. Бискуп Валериан написал окружное послание ко всей своей пастве, в котором восхвалял ученость отцов иезуитов и рекомендовал всем основанную ими гимназию. Мало-помалу, когда в Вильне стали привыкать к иезуитам, когда увидели блестящие успехи их учеников, особенно в латинском языке, и узнали, что детей бедных родителей иезуиты обучают у себя бесплатно, их гимназия начала наполняться, и в нее посылали своих детей даже православные. В том же 1570 г. иезуиты успели воспользоваться и другим своим обычным орудием в борьбе с иноверцами: разумеем диспуты. Повод к тому подали сами иноверцы, которых было тогда множество в Вильне. Между ними наиболее славились своею ученостию два кальвинских учителя: Андрей Трицезий и особенно Андрей Волан, с юных лет бывший секретарем при князе Николае Радзивилле Черном и издавший много ученых сочинений. Однажды оба эти лица с большою толпою лютеран и кальвинистов пришли в коллегиум к иезуитам и горделиво вызвали их на прения о вере, предлагая вопросы о таинстве Евхаристии. Иезуиты приняли вызов и прежде всего спросили своих противников: должно ли, по их мнению, верить тому, чему учили святые отцы Церкви? Получив утвердительный ответ, принесли множество книг, начали приводить свидетельства отцов, особенно Августина и Амвросия, касавшиеся избранной темы, завязался жаркий спор, переходили с предмета на предмет, и дело окончилось ничем. Недовольные тем, что это прение было как бы домашнее, происходило в стенах коллегиума, братья иезуиты сочли нужным вызвать своих противников на публичную борьбу, написали на бумаге несколько богословских тезисов для диспута, в том числе и о таинстве Евхаристии, и привесили тезисы на дверях Свято-Иоанновского костела, обращая свой вызов ко всем проходящим. В назначенное для диспута время на площади пред костелом собралось множество жителей Вильны и между ними кальвинистов и других сектантов. Пришли и отцы иезуиты, но из противников никто не выступал для состязания с ними. Тогда находчивые отцы решились произвесть диспут сами между собою, разделившись на разные партии: одни из них отстаивали учение Кальвина, другие – Лютера и Цвингли, третьи – Ария и Социна, а четвертые – учение Римской Церкви, В таком виде публичный диспут продолжался три дня сряду, в присутствии многочисленных слушателей всех исповеданий. Участвовавшие в споре, казалось, защищали каждый свои мнения с искренним убеждением и ревностию, но спор всегда оканчивался торжеством Римской Церкви и посрамлением иноверцев. Подобными диспутами, часто потом возобновлявшимися, иезуиты до крайности унижали в глазах толпы иноверные исповедания и их проповедников и привлекали к себе всеобщее уважение и сочувствие.

Кроме двух указанных средств, школы и диспутов, иезуиты всегда и везде умели искусно действовать для своих целей и другими средствами, собственно религиозными, каковы: богослужение, проповедь и исповедь. Этими средствами воспользовались они и в Вильне. С самого своего прибытия они начали домогаться, чтобы им был отдан архипресвитериальный костел святого Яна (Иоанна), находившийся возле их дома, в центре города. Бискуп Валериан вполне соглашался на их желание, но настоятель костела Петр Роизий, родом испанец, не расположенный к братству Иисуса, не хотел уступать своей церкви и оставался непреклонным, несмотря на все увещания и приказания бискупа. Обратились к королю, и король пожаловал грамоту, которою передавал костел иезуитам. Вскоре, впрочем, последовала и смерть Роизия (1571). Тогда иезуиты, овладев костелом, поспешили его обновить и украсить, устроили в нем новые престолы, выписали для него прекрасные иконы и распятия, завели богатейшую ризницу и всю церковную утварь, отличный орган и хор певчих и начали совершать богослужение с таким великолепием, какого прежде никто не видал в Вильне. Сам престарелый бискуп являлся к ним на служение в большие праздники со всем своим капитулом. Все это производило на народ неотразимое впечатление. Толпы богомольцев наполняли костел не только в праздники, но и в простые дни, так что отцы иезуиты, ежедневно совершая в нем для приходящих по нескольку служб, выбивались из сил. Вместе с тем каждый день, утром и вечером, по распоряжению Варшевицкого раздавались в костеле проповеди то на польском, то на латинском, то на немецком, то на италиянском языках. Сам Варшевицкий, обладавший ораторским талантом, говорил весьма часто, и влияние его проповедей было до того сильно, что иногда весь народ в церкви рыдал. В 1573 г. прибыл в Вильну еще весьма даровитый иезуит, бывший прежде каноником львовским, доктор философии Петр Скарга, превосходивший самого Варшевицкого необыкновенным красноречием. Проповеди нового духовного витии с первого же дня начали привлекать массы слушателей всех исповеданий и имели громадный успех. Под влиянием всех этих проповедей и пышных церемоний, совершавшихся в костеле, не только латиняне, но часто и иноверцы толпами окружали потом конфессионалы иезуитских духовников, и число жаждавших исповедаться было иногда так велико, что иезуиты приглашали себе на помощь других монахов и ксендзов. Все исповедавшиеся у иезуитов принимали от них и причащение, а затем вносились в списки правоверующих и считались уже добрыми католиками.

Скарга, быстро сделавшийся знаменитостию в Вильне, придумал еще средство для успехов своего общества: он учредил (1573) при Свято-Иоанновском костеле братство Тела Господня, или таинства Евхаристии, по идее прямо направленное против протестантов. В это братство, которое не замедлили утвердить и папа, и король, первые вписались бискуп Валериан и кардинал Гозий, а из светских – виленский войт, проконсул, бурмистр и затем многие другие духовные и миряне. В костеле устроена была особая часовня во имя Тела Господня. Скарга выписал для нее из Рима большое распятие прекрасной работы. Варшевицкий, ездивший (1574) по приказанию папы в Швецию для убеждения короля Иоанна принять латинство, привез оттуда для часовни мощи святого Феофила, которые и положены в ней, в серебряной раке. Члены братства делали ежегодные приношения в братскую кружку и принимали участие в церковных церемониях и крестных ходах, с своим особым хором певчих, в своих особых костюмах, с своими особыми знаменем, распятием, фонарями, бубенчиками, и тем увеличивали пышность совершавшихся обрядов и увлекали толпу. Но главная обязанность братчиков состояла в том, чтобы всеми мерами содействовать достижению целей иезуитской пропаганды. Нельзя не упомянуть здесь и об одном обстоятельстве, по-видимому случайном, которое, однако ж, весьма много послужило в пользу иезуитов. В 1571 г. в Вильне свирепствовало страшное поветрие, так что все, кто мог, бежали из города. Уехал и бискуп с своим капитулом, разъехались и все почти ксендзы. Но Варшевицкий с несколькими товарищами не покидал своего коллегиума. Они продолжали совершать церковные службы и проповедать, посещали и утешали больных, помогали бедным, ухаживали за умирающими, исповедовали их и приобщали. Более двадцати других братий обходили с тою же целию окрестные села и деревни и везде являлись с своею помощию, вещественною и духовною. Некоторые из них сами при этом заразились у одра больных и умиравших и поплатились жизнию. Такие подвиги самоотвержения и христианской любви не могли не подействовать глубоко на местное народонаселение и не возбудить в нем горячей признательности и расположенности к отцам иезуитам. Приобретши расположенность виленских граждан, иезуиты начали мало-помалу входить в их домы, проникать в их семейную жизнь, а такие иезуиты, как Варшевицкий и Скарга, по самому своему образованию и общественному положению, легко пролагали себе путь в домы богатых людей и магнатов. Везде, куда ни являлись отцы, они старались заводить речь о предметах веры и своею ученостию, красноречием, иногда ловкими и победоносными состязаниями с иноверцами действовали на совесть слушателей и увлекали их сердца. Жил в Вильне родной брат знаменитого кардинала Гозия по имени Ульрих, человек весьма богатый, но упорный кальвинист. Все усилия кардинала обратить его к римской вере оставались тщетными. Но Варшевицкий своими беседами успел поколебать этого кальвиниста, и он сделался католиком. Еще важнее было обращение Яна Иеронимовича Ходкевича, маршалка литовского, державцы жмудского. Он был внук основателя Супрасльского православного монастыря и сам много лет оставался в православии, а совратившись в кальвинство, считался одним из главных его опор и покровителей. Варшевицкий близко познакомился с этим Ходкевичем еще в Виттембергском университете, где они вместе воспитывались, и, поселившись в Вильне, начал часто посещать дом своего бывшего товарища. Все усилия хитрого иезуита были направлены к тому, чтобы привлечь на свою сторону такого знатного вельможу, но последний не поддавался и, желая осязательнее убедиться, какая вера истинная, пригласил к себе лучших протестантских богословов и предложил им вступить в прение с Варшевицким и другими иезуитами о таинстве Евхаристии. Этот домашний диспут возобновлялся несколько раз и иногда продолжался сряду до пяти часов. Наконец, Ходкевич признал протестантов побежденными, попросил себе латинского Катехизиса и чрез несколько дней принес в руки папского нунция кардинала Коммендония свое исповедание веры, совершенно латинское, торжественно принял (1572) католицизм и акт своего обращения велел напечатать и распространить по всему краю. Вскоре иезуиты торжествовали новую и приятнейшую для них победу. Главный враг католицизма в Литве и главный насадитель здесь кальвинизма князь Николай Радзивилл Черный (†1565) оставил четырех сыновей, из которых Николаю – Христофору было 16 лет, Юрию – 9, Альберту – 7 и Станиславу – 6. Все они были реформатского исповедания и воспитывались сначала в виленской школе, а потом в Лейпцигской академии. За старшим из них, Николаем, прозванным Сироткою, иезуиты начали следить еще со смерти его отца и незаметно окружали неопытного юношу повсюду во время его путешествий по Франции и Италии, стараясь колебать его веру. По возвращении на родину он подпал здесь под влияние знаменитого Скарги, который своими проповедями и увещаниями окончательно увлек его и заставил принять латинство (1574). Второй брат, Юрий, по возвращении из Лейпцигской академии нашел в отцовском доме большие перемены: здесь вместо кальвинской молельни существовала уже великолепная католическая часовня и главное общество составляли отцы иезуиты. Юноша не раз вступал с ними в споры, но чувствовал себя всегда побежденным и скоро последовал примеру брата.

Юрий отправился в Рим, а престарелый бискуп Виленский Протасевич по совету иезуитов объявил (17 мая 1574 г.) в своем капитуле, что желает назначить князя Юрия Радзивилла, намеревающегося вступить в духовное звание, своим коадъютором, и чрез год (4 июля 1575 г.) папа Григорий XIII действительно определил этого юношу, едва имевшего девятнадцать лет, Виленским епископом-коадъютором. В этом году приняли католичество и два младшие брата, Альберт и Станислав. Обращение к латинству четырех братьев Радзивиллов имело особенную важность уже потому, что они принадлежали к знаменитейшему тогда роду литовских вельмож и своим примером могли увлечь многих, а еще более потому, что, владея многочисленными имениями, в которых отец их старался утвердить кальвинство, они немедленно изгнали из этих имений реформатских пасторов и их церкви передали ксендзам. Совершались тогда под влиянием иезуитов обращения к латинству и других, менее знатных, лиц. Один Варшевицкий обратил в разное время более ста человек. Про Скаргу же рассказывают следующий случай: однажды, когда Скарга проходил по улице, на него напал некто Войцех Слеповронский, ярый кальвинист, из придворных виленского воеводы Николая Радзивилла Рыжего, и, не довольствуясь ругательствами, которыми осыпал иезуита, прижал его своею лошадью к стене и даже будто бы ударил по голове саблею. Скарга ничего не отвечал, а только поклонился и пошел своею дорогою. Свидетелей было немного, но они тотчас разгласили об этом по всему городу. Бискуп Валериан хотел предать виновного суду, Скарга упросил вовсе не начинать дела. На другой день Слеповронский по приказанию воеводы Радзивилла явился к Скарге просить прощения; Скарга принял своего оскорбителя ласково, побеседовал с ним с кротостию и простил его совершенно. Все это происшествие произвело в Вильне на всех глубокое впечатление, и тогда же (1575) 67 разноверцев, между ними и один пастор, уже двенадцать лет бывший в духовном сане, обратились к римской вере.

С самого прибытия иезуитов в Вильну здешние протестанты очень хорошо понимали, какая опасность угрожала им, и старались принимать свои меры. Прежде всего пытались они соединиться между собою, чувствуя, что главная причина их слабости заключается в их разделении на секты и постоянной внутренней борьбе. С этою целию в марте 1570 г. кальвинисты и лютеране составили в Вильне Собор, на котором после долгих споров, уступая давлению своего главного покровителя Николая Радзивилла Рыжего, утвердили между собою соглашение, но это соглашение было только наружное. А в апреле того же года некоторые представители литовских протестантов отправлялись на Собор, бывший в Сандомире, и вместе с польскими кальвинистами, лютеранами и моравскими братьями заключили союз против католиков, который, однако ж, вскоре был нарушен лютеранскими пасторами. Пытались ученые протестанты в Вильне, как мы упоминали, делать открытое нападение на иезуитов и вызывали их на диспут, но должны были уступить. Тем менее могли они успешно состязаться с своими противниками другим каким-либо оружием. Имели у себя протестанты ученых и красноречивых проповедников, но не имели таких, какими были у иезуитов Скарга и Варшевицкий, увлекавшие толпы. Равно не имели ни такого, как у иезуитов, пышного и торжественного богослужения и церемоний, еще более увлекавших народные массы, ни такого могущественного средства действовать на совесть верующих, каким служил для иезуитов конфессионал. В прежнее время, особенно при Радзивилле Черном, протестанты много могли рассчитывать на короля Сигизмунда Августа, столько покровительствовавшего им, но в последние годы своей жизни под влиянием сестры своей Анны, ревностной католички, и ее любимца Варшевицкого король видимо склонился на сторону латинян и стал более благоприятствовать иезуитам. По всему этому, не помышляя уже о каких-либо наступательных действиях на своих врагов, протестанты заботились только, как бы охранить себя от них. По смерти Сигизмунда Августа (1572), когда в Варшаве собрался конвокационный сейм для распоряжений об избрании нового короля (в генваре 1573 г.), протестанты употребили все усилия, чтобы на сейме утверждена была конституция о веротерпимости во всем Литовско-Польском государстве, о равенстве пред законом всех христианских исповеданий, и эта Варшавская конституция, хотя утвержденная только большинством сейма, служила потом для диссидентов главною опорою при защищении ими своих прав. По избрании на литовско-польский престол Генриха, герцога Анжуйского, протестанты, несмотря на все противодействия католиков, своею стойкостию вынудили нового короля при самой коронации (21 февраля 1574 г.) утвердить клятвенно Варшавскую конституцию и тем оградить свободу их вероисповедания и права. Когда Генрих бежал во Францию и на место его избран был Стефан Баторий, герцог Семиградский, протестанты могли радоваться, зная, что дотоле он покровительствовал их единоверцам, но Баторий по политическим видам еще пред коронованием своим (1 мая 1577 г.) открыто объявил себя католиком и хотя потом, не колеблясь, подписал условия веротерпимости, предложенные ему диссидентами, и утвердил своею присягою, но всегда оказывал предпочтение католикам и особенно иезуитам. В 1577 г. бискуп Валериан Протасевич донес королю, что в Вильне покупаются или уже куплены дома или дворцы с тою целию, чтобы открывать в них училища, устроять храмы (delubra), учреждать отдельные собрания, вопреки юрисдикции Виленского епископа, которому принадлежит попечительство о храмах и школах, и без соизволения короля. Поэтому Стефан Баторий дал приказ (27 марта) канцлеру великого княжества Литовского, воеводе виленскому Радзивиллу Рыжему, чтобы никто, какого бы он ни был достоинства и звания, не строил и не старался строить публично и приватно никакого нового храма, дома или двора для открытия школ и собраний в городе Вильне, а в построенных домах не заводил школ или каких-либо необычных собраний под страхом утраты этих домов и уплаты в казну десяти тысяч коп грошей и чтобы канцлер вписал этот приказ в городские акты и опубликовал для всеобщего сведения, «сохраняя мир между диссидентами в вере и тем не менее не дозволяя им воздвигать и учреждать никакой новой школы, храма или дома для упомянутых собраний». Такой приказ королевский тем более должен был поразить Радзивилла и всех виленских протестантов, что, кажется, был направлен прямо против самого Радзивилла, который только за месяц пред тем (15 февраля) продал своим единоверцам за восемь тысяч коп грошей свой Горностаевский двор и плац в Вильне, находившийся подле Покровской православной церкви, с тем чтобы они соорудили там для себя дом и храм, или збор, на вечные времена. Правда, спустя два с половиною года король, уступая просьбе Радзивилла, утвердил (20 октября 1579 г.) и продажу его Горностаевского двора и плаца кальвинистам, и постройку их храма, но для католиков и иезуитов сделал тогда гораздо более. По ходатайству бискупа Валериана, маршалка Яна Ходкевича и самих иезуитов Баторий еще в 1578 г. (7 июля) дал их коллегии диплом, составленный Яном Димитрием Соликовским, впоследствии архиепископом Львовским, на звание академии с правом производить бакалавров, магистров, лиценциатов и докторов свободных наук, философии и богословия. Вожди кальвинизма в Вильне очень встревожились, когда услышали, что король подписал грамоту об академии; они явились к нему и упрашивали его не издавать этой грамоты, называя ее стеснением для своих прав и вероисповедания, но все было напрасно. Канцлер Радзивилл не согласился приложить к грамоте печать, и вице-канцлер Евстафий Волович колебался приложить, но когда король пригрозил ему удалением от должности, печать немедленно была приложена. А в 1579 г., апреля 1, Баторий не только подтвердил Виленской академии все прежние ее права, но и сравнял ее с Краковскою академиею и испросил для первой чрез посла своего Димитрия Соликовского утвердительную грамоту (29 ноября 1579 г.) папы Григория XIII. Так завершилось первое десятилетие пребывания иезуитов в Литве. Вызвавший их бискуп Валериан скончался в конце того же 1579 г., и Скарга, обращаясь впоследствии к памяти его, не без самодовольства спрашивал: «Поведай нам, Валериане, какова была Вильна в то время, когда католическому священнику едва можно было показаться на улице и когда католик был такою редкостию во всем великом княжестве Литовском, особенно между панами». В это десятилетие иезуиты прочно утвердились в Вильне, одержали несколько побед над протестантами и обеспечили себе дальнейшие победы над ними.

В это же десятилетие начались и первые успехи иезуитов между православными, хотя пока еще мало заметные. В иезуитскую коллегию, или гимназию, так скоро прославившуюся, охотно отдавали своих детей и православные родители. Один из них, кастелян брацлавский Василий Загоровский, в 1577 г. написал в своем завещании, чтобы его малолетних сыновей прежде всего обучали русской грамоте и письму у какого-либо ученого дьяка, потом пригласили в дом степенного бакалавра, который бы научил их латинскому языку, а наконец отдали их «до Вильни к езуитом, бо там фалят детям добрую науку» Княгиня Чарторыйская уведомляла князя Курбского, что сын ее в страхе Божием и в правоверии праотеческом утвержден, имеет охоту к священным писаниям и что она думает послать его для дальнейшего образования в Вильну к отцам иезуитам. Курбский отвечал: «Намерение твое похвально, но не хочу от тебя утаить, что многие родители как княжеских родов, так и шляхетских и честных граждан отдали было туда своих детей для обучения свободным наукам, а иезуиты, еще не науча их, едва не всех, в их неразумном возрасте, своими хитрыми внушениями отлучили от правоверия и перекрестили в свое полуверие, например, сыновей князя Крошинского и других. Потому многие отцы опять отобрали от них своих детей, ибо они (иезуиты) ненавистники и великие противники нашему правоверию и называют четырех патриархов Восточной Церкви схизматиками, т. е. раскольниками, между тем как сами-то и суть истинные схизматики с их папою и со всеми кардиналами». Совращая православных детей, иезуиты старались совращать и взрослых. Едва прошло три-четыре года со времени прибытия Скарги в Вильну, как он издал здесь, в типографии обращенного им к латинству князя Николая Христофора Радзивилла на польском языке сочинение под заглавием: «О единстве Церкви Божией под единым пастырем и о греческом отступлении от этого единства, с предостережением и увещанием русским народам, держащимся греков» (1577). В предисловии к сочинению он, между прочим, говорит: «Когда я, по обязанности и ради святого послушания, произносил здесь, в Вильне, несколько проповедей об этом предмете и многие из лиц греческого закона прислушивались к ним, то некоторые сочли нужным, чтобы я изложил все это на бумаге для печати». Следовательно, уже в то время иезуиты громили в своих проповедях не одни протестантские секты, но и православие и многие из православных не отказывались слушать эти проповеди. Для того чтобы сочинение могло иметь более успеха между русскими, Скарга посвятил его знаменитейшему из них, князю Константину Константиновичу Острожскому, которому сделался известным еще в бытность свою львовским каноником. В своем обращении к князю Скарга просил его окончить дело единения (унии) русских народов с Римскою Церковию и что он как «первый в греческом законе» и энатностию рода, и усердием к вещам Божественным, и славою добродетелей, и великим могуществом употребит на то все свои силы, так как, прибавлял хитрый иезуит, «Господь благоволил и старшего сына вашего Януша привести к единству св. Церкви». А Януш действительно незадолго пред тем, к крайнему огорчению отца, увлечен был в латинство иезуитами, находясь при дворе немецкого императора Максимилиана II для изучения ратного искусства.

В самом сочинении, в первой части Скарга старался доказать, что единая истинная Церковь Христова, вне которой невозможно спастись, есть Церковь Римская, что Христос поставил в Церкви своей единого верховного пастыря и главу – апостола Петра, что Римский папа есть преемник этого апостола и глава Церкви, что он всегда имел верховную власть над всею Церковию, созывал Вселенские Соборы, ставил и низлагал патриархов и пр. Во второй – рассматривал ряд мнимых отступлений Греческой Церкви от Римской в продолжение веков, начиная со Второго Вселенского Собора, и вместе ряд попыток к воссоединению с нею до самой последней Флорентийской унии – эта вторая, историческая, часть самая обширная. Наконец, в третьей части излагал убеждения и указывал меры к соединению русских с Римскою Церковию. Под этим соединением Скарга разумел не какую-нибудь новую унию, с новыми условиями, но именно унию Флорентийскую: он прямо говорил русским, что для унии с Римом им нужно только признать главенство папы и покориться ему и принять все члены римской веры, а греческие или, русские обряды, и церемонии, не противные вере, останутся неприкосновенными (ч. 3. Раздел 6). Рассуждая о мерах к воссоединению русских с Римскою Церковию, Скарга писал: «Много бы нам помогли совещания, доброе обхождение и товарищество с русскими владыками и объяснения с панами греческого закона. Если бы мы были внимательны, давно бы имели у себя русские школы, пересмотрели бы все русские книги и имели бы своих единоверцев, опытных в славянском языке. Следовало бы переводить для русских на польский или русский язык сочинения, сюда относящиеся, чтобы они яснее могли видеть правду. Хорошо бы посылать к главнейшим панам русским наших ученых, которые показывали бы им заблуждения их веры... Весьма важно было бы, если бы и паны закона русского, а особенно митрополит с владыками, о том вместе потолковали... и составили свой сеймик, пригласив на него и ученых католиков, которые могли бы в глаза им сказать потребные речи» (ч. 3. Гл. 8). Таким образом, еще в 1577 г., в первом своем сочинении об унии Скарга уже довольно ясно начертал ту программу, которой следовали впоследствии иезуиты при действительном введении унии. Это сочинение Скарги, послужившее прототипом для всех других таких же сочинений, написанных потом иезуитами и униатами, и отличавшееся, по крайней мере кажущеюся, историческою ученостию и красноречием, могло производить глубокое впечатление на русских, почти вовсе не знакомых с церковною историею. И автор не без основания рассчитывал на успех своей книги, посвящая и рекомендуя ее князю Константину Острожскому. Но надежды Скарги не исполнились. Князь Константин не совратился его книгою сам и не захотел способствовать чрез нее совращению других, а пожелал, чтобы на нее было написано опровержение. К сожалению, не находя, вероятно, между православными ученого человека, он поручил это дело какому-то антитринитарию Мотовиле. Мотовило не упустил случая поместить в своем опровержении и свои еретические мысли. Курбский, которому князь Константин прислал и книгу Скарги, и книгу Мотовилы, будучи крайне недоволен последнею, отослал ее назад и старался сам, насколько мог, писать небольшие сочинения против иезуитов и распространять между православными. Так, к княгине Чарторыйской он писал: «Посылаю тебе вместо малого подарка лист, нами написанный, которым мы отчасти отвечали против дерзновения иезуитов, обороняя наше правоверие... давай тот лист читать и списывать правоверным, ибо в том нужда». Да и самая «История Флорентийского Собора», весьма краткая, но изложенная с православной точки зрения, написана Курбским, может быть, против такой же истории, помещенной в книге Скарги, но изложенной с римской точки зрения. Нашлись между русскими и такие, которые скупали экземпляры книги Скарги и жгли их, по крайней мере, в этом уверял сам Скарга при втором издании своего сочинения в 1590 г. Но с другой стороны, он удостоверял тогда, что книга его многим русским принесла пользу, раскрыла им глаза и что многие из них не переставали спрашивать об ней. И еще за десять лет прежде другой знаменитый иезуит, Антоний Поссевин, посетивший Вильну, свидетельствовал папе, что «некоторые русские князья обращены к католической вере».

По отношению к протестантским сектам, несмотря на всю враждебность их православию, русские вследствие сложившихся обстоятельств начали уже теперь принимать совсем другое положение, нежели по отношению к новым своим врагам – иезуитам. Русские знали, что преимущественно протестанты отстояли их гражданские права, как и свои собственные, на сеймах виленском (1563) и гродненском (1568) вопреки латинянам; знали, что протестанты отстояли и религиозные их права вместе с своими на варшавском сейме (1573) вопреки латинянам; русские видели и чувствовали, что у них теперь с протестантами один грозный и сильнейший враг – иезуиты и что для борьбы с этим врагом, для отражения его нападений между ними, русскими, нет ученых людей, тогда как между протестантами таких людей немало, – все это вызывало православных к некоторому сближению с протестантами. И вот мы видим, что главный вождь русских, князь Острожский, – а его пример не мог оставаться без подражания – держал при своем дворе и ласкал протестантских книжников и что одному из них, Мотовиле, он поручил написать опровержение на книгу Скарги, а другому, неизвестному по имени, «преложити на польщизну, лепшаго ради вырозумения», Беседу святого Иоанна Златоуста о вере, надежде и любви, переведенную на славянский язык Курбским (значит, польская речь казалась уже тогда понятнее для русских магнатов в Литве, чем славянская). Правда, такое сближение с протестантами некоторым православным крайне не нравилось и Курбский резко порицал князя Острожского в своих письмах к нему, что он дружится и сообщается с еретиками и призывает их на помощь, что он поручил писать против иезуитов в защиту православия отъявленному арианину Мотовиле и перевесть на польский язык Беседу Златоуста человеку, не только неискусному в науках, но и нечисто толкующему Священное Писание. С другой стороны, и некоторые из протестантов, даже находившиеся в добрых отношениях с русскими, дерзко нападали иногда на их исповедание и с жаром отстаивали свои мнения, как поступил, например, в 1575 г. пан Кадиан Чаплий (у которого еще проживали Феодосий Косой и его товарищ Игнатий) с тем же князем Курбским во время беседы их в доме воеводы волынского князя Богуша Корецкого и потом в письме к Курбскому. Очень возможно, что и теперь бывали случаи совращения русских протестантами, хотя положительных свидетельств об этом нет, но зато известны случаи, когда сами русские пытались обращать протестантов и когда отпадшие в какую-либо протестантскую секту снова делались православными. Так, князь Курбский убеждал одного из вождей кальвинизма, вице-канцлера Евстафия Воловича, возвратиться к правоверию своих отцов, часто посылал ему Беседы Златоуста для утверждения в церковных догматах и указывал старцу на его седины и на бедствия отечества во время бывшего тогда междуцарствия (1575–1576), призывавшие к покаянию, хотя и не имел успеха. А один из молодых волынцев, некто пан Федор Бокей, увлекшийся было в протестантство, снова принял родное исповедание, к общей радости православных, и Курбский писал ему наставления, как беречься на будущее время от сетей ереси. Гваньини, служивший около того времени воинским начальником в Витебске, свидетельствует: «Хотя некоторые вельможи России, подвластной польскому королю, следуют лютеранскому и Цвинглиеву учению, но весь народ и большая часть магнатов и благородных твердо содержат веру, издревле принятую по обряду греческому».

Обратимся теперь к другим делам православной Литовской митрополии, совершавшимся в рассматриваемое нами десятилетие.

Митрополит Иона III Протасевич едва вступил на первосвятительскую кафедру, как показал себя пастырем весьма ревностным и попечительным. Он послал к королю Сигизмунду Августу, находившемуся на гродненском сейме, грамоту, в которой изложил целый ряд просьб о нуждах своей Церкви и духовенства, и тогда же получил от короля ответы, составленные на сейме (25 июня 1568 г.). Замечательны особенно две просьбы митрополита, каких прежде мы никогда не встречали. Он желал искоренить одно из самых главных зол, от которых страдала Западнорусская Церковь, и просил короля, чтобы ни в великом княжестве Литовском, ни в русских княжествах, принадлежащих к Короне, духовные достоинства не были даваемы людям светским и чтобы, если кто из светских получит духовное достоинство и в течение трех месяцев не примет духовного сана, епископы в своих епископиях, а архиепископ в своей архиепископии могли отбирать у таковых достоинства и хлебы духовные и отдавать людям духовным. Король изъявил свое согласие на эту просьбу, признавая ее справедливою, но прибавил, что у тех, кто не захочет принять на себя духовного сана, не сами владыки и митрополит имеют отбирать духовные достоинства и отдавать другим, а должны немедленно извещать о том короля, и он, отбирая у таковых достоинства, будет отдавать иным, по своей господарской воле, кому захочет. Вторая просьба митрополита, вероятно, возбуждена была современными обстоятельствами. Еще в 1563 г., на виленском сейме, Сигизмунд Август вопреки Городельскому постановлению совершенно уравнял православных дворян в своем государстве по гражданским правам с дворянами римской веры и предоставил тем и другим одинаковую возможность занимать всякие должности, даже сенаторские, и это же самое подтвердил теперь вновь на гродненском сейме. Естественно было ожидать, что король не откажется уравнять точно так же и православных архиереев по гражданским правам с архиереями латинскими.

И вот, митрополит Иона осмелился просить, чтобы по тому примеру и обычаю, как бискупы римского закона имеют место и голос в королевской лавице (сенате), и владыки греческого закона могли иметь место и голос в той же королевской раде, как имели предшественники его, митрополита, православные архиепископы. Трудно предположить, чтобы Иона позволил себе высказать здесь пред королем совершенную ложь, ссылаясь на своих предшественников, если бы по крайней мере некоторые из них (например, Григорий Болгарин, Мисаил, Иосиф Болгаринович, угодные латинянам) не заседали иногда в королевской раде, хотя прямых свидетельств о том неизвестно. Сам ли Сигизмунд Август не хотел дать православным владыкам столь важное преимущество или он не встретил согласия на то со стороны сейма, только на эту просьбу последовал ответ: «Его королевская милость отлагает то до иного времени».

Другие просьбы митрополита Ионы, довольно обычные, касались судебных и имущественных прав православных архиереев и всего духовенства. Митрополит просил: а) чтобы король выдал грамоты ко всем обывателям в его государстве с строгим запрещением светским особам вступаться в справы и суды, принадлежащие духовным особам; б) чтобы владык и прочее духовенство по церковным имениям не позывали до вряду (суда) замкового и земского, а судил их сам король, опеке и обороне которого подлежат церковные наданья (пожалованные имения); в) чтобы все стародавние церковные наданья, которые несправедливо, силою забраны многими лицами у церквей Божиих, были возвращены им, каждой по принадлежности, властию короля и г) чтобы все имения архиереев и прочего духовенства по королевским грамотам, чрез верных особ были описаны, обмежеваны и ограждены. На первую просьбу последовал ответ: грамоты о том из королевской канцелярии выданы будут. На вторую: когда дело будет касаться имений, пожалованных самим королем, тогда духовные будут вызываться на суд к королю, а в делах по всем другим имениям будут вызываться в тот суд, в какой следует по Статуту. На третью просьбу: митрополит и владыки имеют указать королю таких лиц, равно и то, когда и что ими взято. На четвертую: король отлагает это до полного сейма, имеющего быть для обывателей великого княжества Литовского с обывателями Польской Короны.

В остальных своих просьбах митрополит касался самого себя и своей епархии. Он просил, чтобы архиепископство Галицкое, по старовечному обычаю, отдано было в его руки и справу: видно, викарий, епископ Львовский, совсем отбился от рук своего архипастыря. Король отложил это, как и дело об обмежевании церковных земель, до полного сейма. Митрополит жаловался королю на виленских граждан, что они забрали к себе грамоты, принадлежащие архиепископии, на пожалованные ей земли и фундуши, и просил, чтобы те грамоты по приказанию короля были у них отобраны. Король предложил митрополиту требовать от мещан те грамоты судебным порядком. Митрополит доносил, что в Новогрудке (его постоянной резиденции) пред тем было десять церквей, имевших стародавние наданья и фундуши, но при производившемся уволочном измерении земель все люди, и земли, и пожитки от тех церквей отобраны и взамен им ничего не дано, так что некоторые церкви опустели, а потому бил челом господарю, чтобы он велел из своих собственных, господарских земель новогрудских отвести для церквей двадцать уволок и в каждой уволоке по два морга сеножати да по два морга леса, а в городе дать попам и церковным служителям свободные домы и огороды. Король отвечал, чтобы ему представлена была точная ведомость, где и что взято и кто и когда взял, а потом он поступит по своему усмотрению.

Какие были последствия изложенных просьб митрополита, по крайней мере некоторых, и ответов короля – это начало обнаруживаться скоро. Король дал обещание митрополиту разослать грамоты о неприкосновенности духовных справ и судов и действительно исполнил. Одна из таких грамот сохранилась, именно данная луцкому и браславскому старосте князю Богушу Корецкому (23 декабря 1568 г.). Из нее прежде всего узнаем, по какому поводу митрополит просил об этом. Он написал к королю на гродненский сейм, что считает весьма нужным, по долгу своего пастырства объехать и обозреть все монастыри и церкви в своей архиепископии, увидеть, как служители Церкви исполняют каждый свои обязанности, устроить, где окажется нужным, чин и порядок в духовных справах и судах, а как сам он при множестве церковных дел не может быть везде, то намерен послать для того в разные места своих посланцев, для беспрепятственной деятельности которых и необходимы королевские грамоты. Изложив все это в грамоте к князю Корецкому, король приказывал ему, чтобы он во всем повете Браславском и Винницком ни сам не вступался ничем в справы и суды духовные и никого не допускал вступаться, чтобы всем архимандритам, игуменам, протопопам, десятинникам, попам и вообще всему духовенству и мирянам велел оказывать по духовным делам всякое послушание посланцам митрополита, и не только посланцам, но и его наместникам, и протопопам, и всем, кого они на то поставят, и чтобы оказывал всем этим лицам с своей стороны всякую помощь, когда они потребуют, и карал непослушных им и непокорных.

Король обещал митрополиту не давать духовных достоинств светским людям и отбирать у них эти достоинства через три месяца, если не согласятся принять духовного сана. Этого обещания король почти вовсе не исполнял. Знаем только, что он отнял виленский Троицкий монастырь у пана Федора Белькевича именно за его несогласие принять духовный сан и пожаловал (15 февраля 1569 г.) самому митрополиту Ионе во внимание к его вполне ревностному пастырскому служению. Но с другой стороны, знаем, что еще в 1568 г. король дал Пинскую и Туровскую епархию пану Андрею Русину-Берестецкому, который и правил ею до самой своей кончины, около половины 1572 г., оставаясь светским паном и нося имя нареченного владыки Пинского и Туровского. Знаем также, что у пана Ивана Борзобогатого-Красенского, который еще с 1567 г. занимал кафедру Луцкую и Острожскую, король не только не отнимал епархии, но, кроме того, пожаловал ему (26 декабря 1569 г.) в пожизненное владение ради его верных заслуг господарю и Речи Посполитой с молодых лет Жидичинский монастырь со всеми селами, фольварками, дворами и доходами. Митрополиту оставалось действовать против этого пана только своими духовными мерами. Несколько раз первосвятитель напоминал ему и убеждал его принять епископский сан, но Красенский не обращал на то никакого внимания. Наконец в октябре 1570 г. митрополит послал пану свою «неблагословенную грамоту», изобразив в ней подробно его непослушание Церкви и высшей церковной власти, и вместе с тем объявил своим окружным посланием всем князьям, боярам и обывателям земли Волынской и всему духовенству Луцкой и Острожской епархий, что нареченного владыку Луцкого и Острожского, пана Ивана Борзобогатого, он, митрополит, «не благословил». После этого только Красенский увидел необходимость согласиться на принятие духовного сана и был посвящен (1571) во епископа, под именем Ионы.

Король указал митрополиту требовать судебным порядком от виленских граждан взятые ими документы на имения митрополии. Но видно, этим путем митрополит ничего не мог добиться и потому продолжал утруждать короля своими просьбами, объясняя, что сами городские власти Вильны, войт, бурмистры и все радцы, забрали те документы еще при покойном митрополите Сильвестре своевольно и без всякого права и с тех пор распоряжаются ими как хотят, требуют митрополитских людей, живущих в Вильне на церковной земле, в свою ратушу, судят их, берут с них оброки и, несмотря на многократные напоминания, не соглашаются возвратить митрополии ее документы. Король послал наконец к названным виленским властям свой лист и своего дворянина Богуша Овсяного, который и отобрал у них документы, принадлежащие митрополии, и передал митрополиту, но многих документов не оказалось, о чем тогда же заявлено было королю и по его приказанию записано в королевские книги (10 февраля 1569 г.). А чрез несколько месяцев по новой жалобе митрополита король подтвердил (1 августа) виленскому войту и всей раде, чтобы они отнюдь не касались людей митрополичьих, живущих на церковной земле в Вильне, не подчиняли их своей власти и суду, а оставили их, как было всегда, под властию митрополичьего наместника.

Король указал митрополиту представить ведомость, где и что взято у новогрудских церквей и духовенства при уволочном размежевании земель, и обещался поступить по своему усмотрению. Когда требуемая ведомость была представлена митрополитом, король в точности исполнил его просьбу по этому предмету, изложенную нами прежде, именно: приказал (грамотою от 15 февраля 1569 г.) новогрудскому воеводе Павлу Ивановичу Сапеге взамен земель, отобранных при межевании у новогрудских церквей на королевский замок в Новогрудке, выделить из королевских земель замка 20 уволок пашни да к каждой уволоке по два морга сеножати и по два морга леса, всего 80 моргов, а в городе отвести домы и огороды для духовенства тех церквей. Митрополиту же предоставил, чтобы он сам распределил все эти земли, домы и огороды между новогрудскими церквами и духовенством.

Заботился митрополит Иона о виленских церквах, и в частности о своем кафедральном Пречистенском соборе, а также о своем Троицком монастыре и других своих владениях. Некоторые из виленских бурмистров, радцев, лавников и мещан русской веры еще при митрополите Сильвестре, неизвестно по какому праву, забрали в свои руки имущества виленских церквей, Пречистенской, Спасской и других, как-то: золото, серебро, драгоценные камни, перлы, а особенно церковные деньги; также места и домы в Вильне и капиталы, пожертвованные разными лицами на поддержание виленских церквей и при них госпиталей; наконец, даже те деньги, которые бросались в кружки и столпы при церквах, госпиталях и других местах города для пособия бедным. Забрали будто бы с тою целию, чтобы все хранить в целости, а иное употреблять на церкви и госпитали и на дела благотворительности; между тем употребляли только на самих себя, на свои пожитки и обороты. Иные из этих лиц уже умерли, не передав никому забранных церковных вещей и не оставив никакого отчета. Митрополит Иона донес о всем этом королю, и когда король поручил ему же самому расследовать дело во всех подробностях, то митрополит объяснил, почему не может принять на одного себя такого поручения. Тогда король назначил двух комиссаров – брестского воеводу Юрия Тышкевича и смоленского каштеляна Григория Тризну, чтобы они, съехавшись в назначенное время в Вильну к митрополиту, потребовали к себе всех виновных, произвели самое тщательное дознание о забранных ими церковных и госпитальных имуществах, определили, сколько убытку причинили они церквам и госпиталям, отобрали у них все, что еще сохранилось из забранного, и передали по принадлежности. В числе разных даней, какие шли на виленский Пречистенский собор по завещаниям благотворителей, находилась денежная и медовая даь с села или деревни Турец, пожалованная еще в 1486 г. княгинями Зубревицкою и Трабскою. Эта дань за 1567 г. не была внесена жителями. Митрополит Иона отнесся об этом к владельцу села, великому гетману литовскому Григорию Александровичу Ходкевичу, и Ходкевич приказал (19 сентября 1568 г.) своим подданным, чтобы они по стародавнему обычаю сполна заплатили дань посланцу митрополита и за прошлый год, и за истекавший. У виленского Свято-Троицкого монастыря было только два имения, пожертвованные ему (1536–1539) князем Матвеем Головчинским. Лучшее из них – Свинтыники постоянно усиливались отнять у монастыря потомки жертвователя, Ярослав и Щастный Головчинские, и держали в своем владении. Митрополит Иона, управлявший теперь Свято-Троицким монастырем, обратился с просьбою к литовскому маршалку Яну Ходкевичу, которому оба названные лица приходились шурьями, чтобы он подействовал на них в пользу обители. И Ходкевич, хотя был уже не православным, а латинянином, написал (4 декабря 1572 г.) письмо к своим родственникам и убеждал их возвратить монастырю отнятое ими имение, говоря, что и сам он недавно был лютеранином и поступал так же, как они, но никогда не видел, чтобы кому-либо принесло пользу отнятое у Церкви. На одно из киевских имений митрополита, на село Толокну, сделал нападение какой-то пан властный Горностай, завладел этим селом и не хотел его возвратить митрополиту, несмотря на грамоты короля; митрополит Иона чрез своего киево-софийского наместника Богуша Гулькевича-Глебовского принес жалобу киевскому воеводе князю К. К. Острожскому. И Острожский два раза писал (8 января 1576 г. и 30 января 1577 г.) князьям, земским врядникам и всей шляхте земли Киевской, жившим около Овруча, чтобы они съехались вместе, отобрали село Толокну у пана Горностая и передали киевскому наместнику митрополита, а два имения Горностая за его вину «привернули» к киевскому королевскому замку.

В 1576 г. митрополит Иона, глубокий старец, почувствовал, что уже не в силах как должно нести всех лежащих на нем высоких обязанностей. И потому решился уступить свое архиепископское достоинство дворянину Илье Иоакимовичу Куче, которого признавал для того годным, удерживая, однако ж, за собою старейшинство в делах духовных до своей кончины, и в этом смысле выдал Илье Куче грамоту за своею печатью и подписью. Куча данную митрополитом грамоту представил королю Стефану Баторию и просил, чтобы он изъявил свое согласие и пожаловал ему митрополию Киевскую и Галицкую, о чем тогда же ходатайствовали и некоторые паны рады. Король, имея в виду, что Иона сам добровольно уступил свое достоинство, и снисходя на ходатайство своих панов рад, дал Илье Куче королевскую грамоту (23 сентября 1576 г.) на митрополию Киевскую и Галицкую, с тем чтобы он, пока жив Иона, правил ею, как они условились между собою, а по смерти Ионы принял ее в свое полное управление, по примеру всех прежних митрополитов. Илия немедленно был произведен в сан епископа митрополитом Ионою и начал свое служение, но едва прошло полгода, как Иона скончался. Тогда король отправил грамоту (апрель 1577 г.) к Цареградскому патриарху Иеремии II, в которой, извещая о кончине митрополита Киевского и Галицкого и о том, что на это достоинство уже назначен им, королем, «смиренный владыка Илия Куча», просил первосвятителя благословить Илию на митрополию Киевскую, и Галицкую, и всея Руси и прибавил: «За что обычную благодарность от нас, как и от предков наших, вы получите», – знак, что за благословление и утверждение Западнорусских митрополитов патриархам всегда посылались деньги или подарки. Время архипастырской деятельности нового митрополита было весьма непродолжительно. Единственным памятником ее остается грамота, которую дал Илия (6 июля 1577 г.) своему киево-софийскому наместнику Богушу Гулькевичу-Глебовскому, уполномочивая его выкупить два принадлежавшие митрополии селища, Филимоновщину и Багринов, на собственные деньги и за то пользоваться доходами с этих имений; в заслугу Гулькевичу митрополит поставил то, что он немало пособил своими деньгами при исправлении великой Софийской церкви в Киеве, и покрыл ее, и обил, вероятно, свинцовыми досками. В следующем году тот же самый софийский наместник Богуш Гулькевич-Глебовский принес от имени митрополита Илии жалобу киевскому воеводе князю К. К. Острожскому на земянина и возного земли Киевской Ермолая Опалиха за то, что люди его по его приказанию напали на проезжавшего атамана или старосту одного имения митрополичьего, Деомида Степановича, избили его почти до смерти, ограбили все, что при нем было, и тем причинили немалый ущерб митрополиту. И князь Острожский послал позывной лист (от 25 октября 1578 г.) к возному Ермолаю Опалиху, чтобы он явился в гродский киевский суд вместе с своими людьми, произведшими разбой и грабеж, и дал ответ в присутствии митрополичьего наместника Богуша Гулькевича-Глебовского. В последний раз упоминается об Илии как митрополите Киевском, и Галицком, и всея Руси в феврале 1579 г.

Из прочих Западнорусских владык того времени известный уже нам епископ Владимирский Феодосий Лозовский по-прежнему воинствовал и своевольничал. В апреле 1569 г. он со множеством своих слуг напал под вечер «разбойным и райтарским обычаем» на проезжавших по большой дороге Петра Лысовского, Федора и Семена Ставецких и первого из них ранил в голову собственною рукою, затем велел всех их бить, ограбить, связать и отвезти в епископский замок под стражу. В июне 1573 г. лично сделал наезд с толпою вооруженных людей на имение Гулевичей, которые тогда же принуждены были принести об этом жалобу. Имения своей кафедры раздавал в управление своим детям и приятелям, а одно из них, по имени Федоровец, даже подарил «на вечность» боярину своему Тимофею. И король хотя заметил, что владыка не имел права дарить так церковное имение, но по просьбе Тимофея утвердил (июль 1572 г.) за ним этот дар, чрез что кафедра навсегда лишилась означенного имения. Заметим еще, что епископ Феодосий носил на руке своей кольцо по примеру латинских бискупов. Другой известный нам владыка, Луцкий и Острожский, Иона Борзобогатый, также своевольно распоряжался своими церковными имениями. Имение Луцкой кафедры Жабче с укрепленным замком он отдал зятю своему Александру Жоравницкому, старосте луцкому, в приданое за своею дочерью. Еще два села – Ставок, принадлежавшее Луцкой кафедре, и Невжин, принадлежавшее Жидичинскому монастырю, – отдал зятю же своему, дворянину Филиппу Водичке «до его живота» – и Сигизмунд Август, всегда благоволивший к Борзобогатому, утвердил (30 мая 1572 г.) такое его распоряжение, с тем чтобы и преемники его не отбирали у Водички данных ему сел до самой его кончины. Замок Хорлуп с относящимися к нему селениями, пожалованный Луцкой епископии еще великим князем Свидригайлом, Иона променял (в 1574 г.) чрез сына своего Василия, королевского секретаря, князьям Радзивиллам, детям Николая Черного, на имение Фалимич, получив от них полторы тысячи золотых придачи в пользу сына Василия, между тем как село Фалимич и вполовину не стоило хорлупского имения, а для благовидности исходатайствовал (5 сентября 1574 г.) на эту мену разрешение короля Генриха. В Львовской епархии по смерти епископа Арсения Балабана (в начале 1569 г.) тотчас началась борьба из-за архиерейской кафедры. Сын покойного, Григорий, считал ее своею в силу еще прежде полученной королевской грамоты. Но арцибискуп Львовский Станислав Шломовский, вспомнив свое давнее право назначать наместников Киевского митрополита в Галиции, представил королю своего кандидата для занятия этой кафедры, какого-то Ивана Лопатку-Осталовского, имевшего уже пресвитерский сан. И король послал старостам львовскому и галицкому свою грамоту (16 июня 1569 г.), в которой объяснял, что хотя прежде он обещал покойному владыке Арсению Балабану предоставить занимаемое им владычество его сыну Григорию, но обещал по неведению права, заявленного теперь Львовским арцибискупом, и потому приказывал теперь ввести Ивана Лопатку, как во Львове, так и в Галиче, в управление Львовскою епархиею и отнять ее у Григория Балабана. Во Львове Лопатка действительно был введен, и ему переданы были как кафедральная церковь святого Георгия, так и епископские имения. Но лишь только приступили к тому же в Галиче, Григорий Балабан оказал сопротивление, и львовский староста остановил дело. Король строго подтвердил старосте (1 августа), чтобы он непременно исполнил возложенное на него поручение. Но в то время как староста с несколькими свидетелями и Иваном Лопаткою вновь прибыл в галицкий кафедральный монастырь Крылос, и убеждал здесь монахов повиноваться Лопатке как своему законному архипастырю, и требовал от них монастырские ключи для передачи ему, внезапно явился Григорий Балабан и, протестуя, говорил, что он, по воле короля, законный пастырь Львовской епархии, что управляет ею уже более трех лет, представил на то подлинную королевскую грамоту, прежде полученную, и заявил, что на днях, именно 6 августа, он исходатайствовал себе от короля еще новую, подтвердительную грамоту на Львовское владычество. Староста и вся комиссия опять остановили дело ввиду заявленных королевских грамот. Не довольствуясь этим, Григорий Балабан отправился во Львов и с своими сообщниками выгнал Ивана Лопатку из архиерейских палат и владений. А когда по приказанию короля местный староста начал вновь вводить в львовской кафедральной церкви Ивана Лопатку в управление епархиею в присутствии многих свидетелей и самого арцибискупа, тогда Григорий Балабан, находившийся тут же, с бранью бросился на Лопатку и не дал старосте ключей от церкви. Чтобы положить конец столько прискорбной борьбе, которой сам же был виною, король велел митрополиту Виленскому Ионе рукоположить Ивана Лопатку в сан епископа Львовского и по рукоположении, объявляя об этом (15 августа 1570 г.) всем жителям Галицкой Руси, приказывал им признавать Лопатку за действительного владыку, поставленного митрополитом, а львовскому старосте подтверждал защищать и охранять новопоставленного владыку от обид и притеснений со стороны Григория Балабана. Но последний не унимался и продолжал вести тяжбу с Лопаткою из-за Львовской кафедры еще более пяти лет до самой его кончины. После того львовский староста сам, своею властию ввел Григория Балабана (1576) в управление Львовскою епархиею как законного архипастыря на основании прежней грамоты, данной ему покойным королем Сигизмундом Августом. Принял ли теперь Григорий Балабан епископский сан с именем Гедеона или еще несколько времени оставался светским владыкою, неизвестно. На кафедру Пинской епархии по смерти нареченного владыки Андрея Русина избран был протопоп замкового Дмитриевского собора в Пинске Кирилл Семенович Терлецкий, и избран не королем, как бывало прежде, а панами радами – это случилось, вероятно, в междуцарствие после бегства из Польши короля Генриха. Сами паны рады дали Кириллу и грамоту на Пинскую епископию и на все принадлежащие ей имения, сами и отправили его с своею грамотою к митрополиту Ионе, который и рукоположил его во епископа. А когда на престол польский взошел Стефан Баторий, епископ Кирилл испросил себе (8 июля 1576 г.) подтвердительную королевскую грамоту на данное ему панами радами владычество Пинское и Туровское. В 1578 г. он жаловался королю, что владельцы населенных имений в Пинской епархии отнимают у него из-под власти и суда всех попов и людей православной веры и не позволяют ни ему, ни его протопопам и слугам въезжать в эти имения для духовных дел, а сами вступаются в духовные справы и суды, несмотря на данную еще прежде королевскую грамоту, запрещавшую им такое своеволие. Король дал подтвердительный универсал к землевладельцам Пинской епархии, чтобы они не вмешивались в духовные справы и суды и не стесняли законных прав Пинского владыки. Полоцкая епархия после взятия Полоцка русским войском (1563) не упразднилась, и хотя с того времени в Полоцк присылались архиепископы из Москвы, называвшиеся Полоцкими и Великолуцкими, но и в Литве после некоторого перерыва существовали свои архиепископы Полоцкие, Витебские и Мстиславские, вероятно жившие в Мстиславле или Могилеве. Таковы были: Варсонофий Валах, неизвестно когда рукоположенный, и преемник его Феофан – Богдан Рпинский или Рыпинский. Последний, из земян Ошмянского повета, был прежде протопопом в Маркове и получил грамоту на Полоцкое владычество и на все его имения от панов рад, вероятно, в период междуцарствия и по их ходатайству возведен в архиерейский сан митрополитом Ионою, а с воцарением Стефана Батория испросил себе у него подтвердительную грамоту (15 декабря 1576 г.). Этот владыка был, видно, большой охотник до управления монастырями: он выпросил их себе почти разом три. Один из них, могилевский Спасский, держал прежде по грамоте Сигизмунда Августа протопоп могилевский Иван, а когда он скончался, то владыка Феофан, получив этот монастырь со всеми его имениями и доходами в свое управление от маршалка земского великого княжества Литовского Яна Ходкевича, поспешил испросить на то утверждение со стороны короля (19 февраля 1578 г.). Два другие монастыря находились в Мстиславле: Николаевский Нагорный и Пустынский. Первый держал по грамоте Сигизмунда Августа Мстиславский поп Евпатий, последний – сын его Матфей.

А как они не хотели принять монашества, то владыка Феофан донес об этом королю и просил отобрать у них оба монастыря и пожаловать ему. Король, ссылаясь на ходатайство подканцлера Воловича, отозвавшегося о Феофане с большою похвалою, действительно предоставил ему (24 июня 1578 г.) тот и другой монастыри со всеми их имениями в пожизненное управление. Нельзя сказать, чтобы владыка Феофан нуждался в имениях монастырей для своего содержания, потому что по его просьбе еще в 1577 г. король Стефан Баторий приказал возвратить ему все владения Полоцкой кафедры, присвоенные разными лицами после взятия Полоцка, в тот промежуток времени, пока кафедра оставалась вакантною.

Раздача православных монастырей светским лицам никогда еще, кажется, не совершалась так часто, как теперь. Шесть из них были розданы Сигизмундом Августом в последние годы его жизни. Гродненский Коложский монастырь, и без того разоренный, он отдал гродненскому подкоморию пану Павлу Котовичу (12 августа 1568 г.), который и распоряжался им двенадцать лет; Заручайский Успенский в овручском замке – писарю земли Киевской шляхтичу Богухвалу Павше (17 июня 1570 г.) в пожизненное владение, с тем чтобы он держал от себя в монастыре духовное лицо в качестве игумена; минский Вознесенский – дворянину Ивану Ивановичу Баке. Но этот Бака держал монастырь так небрежно, что в нем не осталось ни чернеца, ни священника и богослужение совсем прекратилось, а принадлежащее монастырю село Тростенец уступил князю Петру Горскому, и потому брестский воевода Гавриил Горностай признал нужным отобрать (1576) монастырь у Баки. Киевский Межигорский монастырь король сперва (1571) пожаловал было своему писарю Евтихию Высоцкому только в пожизненное владение, а потом (1572) по его просьбе и «на вечность», в потомственное владение. Еще два монастыря, Дерманский и Чернчицкий Спасский, отданы были (1571): первый – королевскому земянину Михаилу Игнатовичу Дчусе, а последний – вельможному пану стольнику Дорогостайскому, но оба эти монастыря по смерти Сигизмунда Августа отобраны были (1574–1575) киевским воеводою князем Константином Константиновичем Острожским у названных панов, конечно, за нерадивое или разорительное управление. Король Стефан Баторий отдал монастыри: кобринский Спасский, который держал дотоле какой-то Василий Григорьевич, – дворянину Николаю Кирдеевичу в пожизненное управление (1576); минский Троицкий, бывший пред тем в держанье какого-то Артемия Червяцкого, – дворянину Богушу Невельскому в пожизненное же управление (1576); Черейский Троицкий, основанный еще около половины XV в. Смоленским епископом – митрополитом Мисаилом, – одному из потомков его, подляшскому зоеводичу Ивану Сапеге (1578), который предъявил грамоты, что монастырем этим всегда владели его отец и дед. А минский Вознесенский монастырь, отобранный (1576) у дворянина Баки, переходил затем в самое короткое время три раза из одних рук в другие. Сначала Баторий отдал его дворянину Богушу Невельскому и вскоре потом по просьбе Невельского, пожелавшего уступить монастырь земянину Минского повета Стефану Достоевскому, утвердил (7 сентября 1577 г.) за этим последним. Когда же митрополит Киевский Илия Куча, каштелян минский Ян Глебович и некоторые минские шляхтичи донесли королю, что Стефан Достоевский даже не греческого закона, держит монастырь только для своего пожитку и в монастыре служба Божия никогда не совершается, и просили, чтобы монастырь был отнят у Достоевского и отдан земянину Минского же повета Михаилу Рагозе, человеку богобоязненному и в Письме Святом умелому, изъявившему притом желание принять монашество, тогда Баторий, ссылаясь на известное постановление гродненского сейма, объявленное митрополиту Ионе, чтобы светские люди, получившие от короля духовный хлеб, но в течение трех месяцев не захотевшие принять духовный сан, были лишаемы этого хлеба, приказал (17 февраля 1579 г.) взять у Достоевского минский Вознесенский монастырь и отдать Михаилу Рагозе, с тем чтобы он, сделавшись монахом и архимандритом, правил монастырем до своего живота. При передаче этого монастыря Михаилу Рагозе, уже архимандриту (17 ноября), оказалось, до какого жалкого состояния монастырь был доведен. В нем церковь Вознесения Господня, деревянная, была опалая и гнилая; икон в ней находилось одиннадцать старых и слинялых; в алтаре престол, покрытый выбойкою, Евангелие старое, немного обитое медью, потир и дискос оловянные, кадило старое медное; книг – двенадцать месячных Миней, Евангелие учительное, Устав, три Октоиха, Пролог, две Триоди, Требник, Апостол и Псалтирь; две ризы, один епитрахиль; в приделе Благовещения престол ободранный; на колокольне три колокола; все избы и прочие строения в монастыре деревянные, старые, иные без кровли; ограда вокруг монастыря и монастырского сада вся разобрана.

Рядом с раздачею монастырей светским людям, ведшею почти всегда к разорению обителей, совершались иногда и благотворения монастырям, проявлялась и заботливость об устроении их, но только гораздо реже, чем прежде. Княгиня Анна Нелединская записала (10 октября 1568 г.) на трокский Рождественский монастырь два поля в пустоши Янкишки с находившимся там двором, постройками и домашним скотом. Король Сигизмунд Август дал киевским монастырям несколько жалованных грамот, хотя лишь подтвердительных, на прежние их имения и привилегии. Такие грамоты выданы: Киево-Выдубицкому монастырю на владение землею Зверинцем, вновь обмежеванною киевским воеводою Константином Константиновичем Острожским (1568); Киево-Михайловскому на все прежние его имения (1570); Киево-Николаевскому также на все прежние имения (1570) и на право избрания себе архимандрита с благословения и утверждения не киево-печерского архимандрита, как было доселе, а Киевского митрополита (1572); Киево-Печерскому на право держать общину в монастыре и избирать себе архимандрита (1570), на право посылать старцев своих и слуг в московские северские города для сбора дани (1571) и на владение селом Вишенки в Киевском повете (1571). К сожалению, в Печерском монастыре вновь появлялись искатели настоятельского места, и между ними происходила борьба, конечно, не к благу обители. В 1571 г. сильно домогался этого места шляхтич Богдан Шашкович Конюский, ссылаясь на то, что архимандрит Печерского монастыря Иларион Песочинский и братия будто бы добровольно, с согласия киевской шляхты уступили ему перед врядом киевского замка и королевскими ревизорами архимандритство печерское, отдали ему монастырь, и все владения его, и документы на владения и засвидетельствовали это грамотою за своими подписями. Между тем, когда король поручил воеводе русскому, Юрию Язловецкому, сделать на месте дознание, архимандрит Иларион объявил, что своего архимандритства и права на монастырь никогда добровольно не уступал, а что королевские ревизоры отняли у него монастырские документы и грамоты и отдали Конюскому, почему воевода тотчас же и возвратил Илариону настоятельство. Король и рада утвердили распоряжение воеводы особенно потому, что никто и не имел права уступать и передавать Печерский монастырь без ведома и соизволения короля. В 1573 г. по смерти Илариона Песочинского называл себя печерским архимандритом какой-то Иона Деспотович, который и распоряжался монастырским имуществом, но в следующем году печерская братия избрала себе в настоятеля шляхтича Мелетия Хрептовича и просила короля Генриха утвердить избранного, говоря, что настоятельство это по смерти Илариона Песочинского уже немалое время «ваковало», т. е. было не занято. Между тем, пока Мелетий, утвержденный королем (15 марта 1574 г.), еще не успел сделаться действительным архимандритом, в Киеве уже существовал другой нареченный печерский архимандрит, Сильвестр Иерусалимец, которого признавали и братия, и шляхта, и сам воевода князь К. К. Острожский. Когда этот Сильвестр приехал в Минск к митрополиту, вероятно, для посвящения в сан архимандрита, то Мелетий, находившийся там же, может быть, с тою же целию, сделал со множеством слуг нападение на Сильвестра, отнял у него все церковное золото и серебро, и слуг, и коней, и возы, и все, что он имел. Напрасно киевский воевода князь Острожский ходатайствовал (14 марта 1575 г.) за Сильвестра пред могущественным Яном Ходкевичем и просил оказать справедливость; Мелетий, нося уже имя печерского архимандрита, успел выпросить себе подтвердительную грамоту на настоятельство (10 ноября 1576 г.) у нового короля, Стефана Батория, который вслед за тем (13 ноября) издал свой лист ко всем сановникам, шляхте и обителям в государстве, чтобы признавали Мелетия Хрептовича Богуринского законным архимандритом Киево-Печерского монастыря. В том же 1576 г. Баторий пожаловал грамоту запорожским казакам, по которой они имели на Днепре (в 80 верстах ниже Киева) свой город Терехтемиров и свой Терехтемировский монастырь и назывались его «фундаторами и подавцами».

Два сына основателя Супрасльского монастыря, называвшие себя его ктиторами, Григорий Александрович Ходкевич, пан виленский, гетман литовский, и Юрий Александрович Ходкевич, пан трокский, староста пинский, замечая, что в последнее время начали в монастыре происходить нестроения и устав, данный их отцом и митрополитом Иосифом Солтаном, не вполне соблюдался, съехались в монастырь и здесь вместе с архимандритом его Тихоном и всею братиею составили и изложили (2 октября 1568 г.) несколько пояснительных и дополнительных правил, которые назвали своим заветом. В завете, между прочим, было постановлено: а) церковные службы совершать в монастыре по церковному уставу без малейшего от него отступления; б) первоначальный устав монастыря написать на доске и повесить в трапезе, чтобы всем был ведом для руководства; в) деньги и прочие доходы, церковные и монастырские, архимандрит не должен брать к себе и один распоряжаться ими, как велось в последнее время, но все эти деньги и доходы должна принимать в трапезе вся братия вместе с архимандритом, потом вносить в казнохранилище за церковною печатью; точно так же с ведома всей братии должны совершаться и расходы; г) для большего порядка в помощь архимандриту избираются из среды братии шесть человек, с которыми он и правит монастырем, и распоряжается в монастырских имениях; д) в монастыре мясного не есть, хмельного не держать; е) архимандрит не должен иметь стола особо, а есть вместе с братиею в трапезе; ж) в церковь должен приходить к началу всякой службы; з) не должен сам ездить по фольваркам для подбирания пчел и может посещать фольварки только однажды в год; и) монахов, приходящих из чужих монастырей, не избирать ни в келари, ни в экономы и ни на какую монастырскую службу; и) в настоятели монастыря избирать только из своих постриженцев и пр.

Но в то время, когда православные монастыри в Литве, постоянно раздаваемые в управление светским людям, более и более приходили в упадок, когда благотворения монастырям становились реже и реже и лишь немногие, вроде братьев Ходкевичей, показывали иногда некоторую заботливость об устроении их, нашелся человек, который один основал в своих владениях три монастыря. Это был князь Богуш Федорович Корецкий, воевода земли Волынской, староста луцкии, браславский и винницкий. Монастыри, им основанные, были: Корецкий, Маренинский и Городинский. Каждый из них он наделил и обеспечил фундушами, которые и завещал (21 июня 1576 г.) своему сыну и потомкам никогда не отнимать. К сожалению, главный опекун, избранный князем Богушем, над его оставшимися имениями, знатный магнат Ян Ходкевич скоро отдал (29 марта 1577 г.) один из этих монастырей, Маренинский, в пожизненное управление какому-то «пану филозофу» Сисину Калечицкому со всеми отчинами и доходами, хотя, быть может, этот Сисиний, человек «доброй науки в вере закону греческаго», сделался потом и архимандритом обители по примеру двух первых ее архимандритов, упоминаемых в той же грамоте Ходкевича. Встречались тогда между православными и такие, которые если и не основывали монастырей, то устрояли церкви и при них гошпитали и школы. Каштелян брацлавский Василий Загоровский завещал (11 июля 1577 г.) устроить в городе Владимире, при своей фамильной Ильинской церкви гошпиталь на двенадцать человек нищих и недужных и школу, в которой бы местный церковный дьяк обучал детей грамоте и списывал книги для употребления в церкви, а в своем имении Суходолах – построить новую церковь Вознесения Господня и при ней гошпиталь также на двенадцать человек. И на все это, равно как и на содержание приходского духовенства, назначил достаточные средства. О существовании гошпиталей в Луцке упоминает в своем завещании (13 декабря 1569 г.) архимандрит Жидичинского монастыря Иона, который назначил на русский гошпиталь в Луцке пять коп грошей и на лядский три копы грошей.

Хотя при заключении Люблинской унии между Литвою и Польшею было постановлено, что русские и литовцы будут пользоваться всеми правами наравне с поляками и русским будут издаваться указы и грамоты только на русском языке, но скоро начались отступления от этого закона. В 1576 г. все дворяне воеводства Брацлавского писали к королю Стефану Баторию, что к некоторым из них недавно присланы из королевской канцелярии грамоты не на русском, а на польском языке вопреки Люблинской унии и просили, чтобы король приказал впредь выдавать или присылать к ним грамоты из королевской канцелярии не на ином как на русском языке. Опираясь на то же постановление люблинского сейма, русские в Галиции старались и себе исходатайствовать равенство прав с поляками, не жалея для того никаких издержек. И король Сигизмунд Август издал на варшавском сейме, 20 мая 1572 г., грамоту, которою объявлял, что русские в Галиции наравне с прочими жителями имеют право на общественные должности, могут владеть движимым и недвижимым имуществом и вести торговлю, и запретил под страхом пени в 2000 угорских золотых притеснять или преследовать как самих русинов, так и их православное духовенство. Но эта грамота, особенно в городе Львове, не исполнялась поляками. Подтверждали ее потом по просьбе русских король Генрих Валуа (15 апреля 1574 г.) и король Стефан Баторий (26 марта 1577 г.), но без всякой пользы: притеснения русских, несмотря на все их протесты, не прекращались, тем более что сам же Баторий в 1578 г. ограничил права русских, предоставленные означенною грамотою. Все это, впрочем, для многострадальной Галиции было явлением обыкновенным. Но скоро начались притеснения православным не в одной Галиции, но и в великом княжестве Литовском.



<< Назад   Вперёд>>