Очерк XI. Чтение
   «Охота – дело, а книгу читаешь от безделья»[228]. Это высказывание одного подмосковного помещика очень точно передает ситуацию, сложившуюся на рубеже XVIII – Х!Х веков. Охота – традиционное и веками освященное занятие землевладельцев, воспринималось старшим поколением почти как обязанность сельского жителя, и уж, во всяком случае, как «правильное», и полезное времяпровождение, отвечающее дворянскому чину и достоинству. Чтение же было забавой, как прогулка или бал.

   Завадовский, любитель пожить в деревне «посреди охоты», писал в письме: «в дурную погоду читаю»[229]. Подразумевается, что в хорошую погоду есть много других развлечений – более интересных и полезных.

   Конечно, были в ту эпоху и настоящие книжники, вроде А.Т. Болотова, привезшего в середине ХVIII века со службы в деревню несколько сундуков книг, или княгини Дашковой, библиотека которой насчитывала «Бог знает сколько тысяч книг на разных языках»[230]. Жил в Москве известный всей стране собиратель книг граф Бутурлин, который брал личного библиотекаря во все свои поездки. Его невероятную по количеству и подбору книг библиотеку разворовали французы в 1812 году, и бутурлинские книги, брошенные ими при отступлении, находили потом по всей Старой смоленской дороге. В большинстве своем обычные помещики, у которых в доме была хоть небольшая библиотека, время от времени брали в руки, чтобы «подремать» или «полистать листочки в книге»[231]. Типичное свидетельство 20-х годов Х!Х века: «Большинство помещиков того времени обходились без книг»[232]. Вот другое, конца XVIII века: «Книг они конечно не читали… потому что, не зная иностранных языков читать в то время было еще нечего, особенно живя в деревне»[233].

   И все же, и все же…

   «С половины XVIII века, – писал литератор М. Марков, – мы, из сотней один, много двое, трое, любили уже и то, между прочим, как делом ненужным и прихотливым, хвастать книжками»[234].

   Появившиеся как забава, книги, журналы и газеты в поместье приживаются, занимают сначала «поставец» для посуды, затем гардеробный шкаф. Вскоре они становятся необходимой частью сначала обстановки, а затем и жизни помещика, утверждаясь в специально устроенных книжных шкафах. У отца декабристов братьев Бестужевых в кабинете стоял «огромный шкаф», где было собрано «все, что только появлялось на русском языке примечательного», и второй – с избранной литературой на иностранных языках[235]. Помещик же Свербев разместил свою библиотеку в 3 тысячи томов в специально «построенных» в виде печей шкафах[236].

   Тот же Макаров как-то отметил, что одним из двух самых распространенных в провинции периодических изданий был «Политический журнал», издаваемый безвестным ныне Матвеем Гавриловым.

   Мемуары Ф. Вигеля:

   «Если где-нибудь уцелели экземпляры его („Политического журнала“ – авт.), пусть заглянут в них и удивятся: там, между прочим, найдут целиком речи Мирабо, жирондистов и Робеспьера»[237].

   Оказывается, читающих помещиков в первую очередь интересовали современные им политические события, в частности – Великой французской революции. Этот интерес был подготовлен теми книгами, которые читались в России XVIII века – начала XIX века. Дело в том, что еще с середины XVIII века, по отношению к чтению существовали две противоположные традиции. Об одной из них – чтение как забава – мы уже сказали. Но была и другая, заложенная Петром Великим: чтение, как образование и шире – как необходимая часть государственной деятельности. Как это не банально звучит, но тогда книга и только книга была источником знаний и средством воспитания гражданина.

   В «петровской» традиции чтение должно быть полезным, во-первых и назидательным, во-вторых. И то и другое есть в книгах по истории. И вот любимые книги помещиков, составляющие очень значительную часть усадебных библиотек: «Жизнь Александра Македонского», «История о разорении Еллинского города Трои», «Разорение Иерусалима», «Опыт повествования о России» И.П. Елагина и «Материалы для истории» князя М.М. Щербатова[238]. И конечно – Плутарх, автор «Сравнительных жизнеописаний". Его героев – выдающихся полководцев, ораторов, государственных людей Древней Греции и Рима – брало себе в образец для подражания не одно поколение российских дворян, таскавших в детстве книги из отцовского шкафа.

   Собственно историческая литература пересекалась с переводной исторической беллетристикой и сочинениями на исторические темы, вроде «Халдейской повести Арфокад» П. Захарьина или «Кадма и Гармонии» М.М. Хераскова. А эта литература, в свою очередь, плавно перетекала в нравоучительные романы, вроде «Злосчастного замужества девицы Гарви», «Несчастного Никанора или приключения российского дворянина» или (прошу прощения у утомленного читателя) «Жизни Констанции, благородной девицы, самою ею описанной в письме к девице, желающей вступить в монашеское состояние».

   Во времена Петра основным языком культуры была латынь. Даже по-русски книги писали с использованием латинских конструкций, языком тяжелым, громоздким и неповоротливым. Когда же на смену латыни пришел французский язык, книги всех жанров стали «легче» и доступней. «Прежде я любил заниматься древностью латинскою; напоследок авторы французские умом и приятностью своего языка нечувствительно к себе привязали. Без напряжения головы можно в них сосать просвещение»[239]. В этих строках из письма Завадовского – вся эволюция русского чтения второй половины ХVIII века.

   Французский язык был языком образования и Просвещения, языком Вольтера и Гельвеция, Монтескье и Руссо. И российские помещики читали энциклопедистов. Кто – запоем, кто – основательно и вдумчиво, большинство же – следуя особой моде на «новых философов», как их тогда называли. В России конца XVIII века имя Вольтера было не просто нарицательным – оно стало паролем, знаком приобщенности к современной культуре. Его можно было и не читать, но надо было знать, а еще лучше – держать в библиотеке. Это становилось признаком хорошего тона. (Как писал Батюшков в 1804 году: «Тут Вольтер лежит на Библии, календарь на философии».)

   Наставительная литература ориентировалась на юношество и отражала новый, просветительский взгляд на человека и общество, что отражалась и в названиях книг: «Нравственная философия», «Должность человека и гражданина», «Приятное и полезное препровождение времени». Появилось и разделение на книги престижные, но практически нечитаемые («Статьи о философии и ее частях», переведенные из Энциклопедии русским просветителем Я.П. Козловским или «Критическая история» Якова Брукера) и не престижные, зато всеми читаемые – сентиментальные романы.

   Безусловным чемпионом и автором «бестселлеров» того времени был в России Дюкре дю Мениль. Чуть ли не каждый второй мемуарист вспоминает его романы «Лолота и Фанфан» и «Алексис или домик в лесу». Много было поклонников и у Анны Рэдклиф, соединившей в своих творениях традиции английского «готического романа» и сентиментальной прозы.

   А что же русские авторы? До конца XVIII века по-русски читали или переводную, или научную литературу. «Знали» Сумарокова («Кто только умел читать по складам – и тот уже знал, что был на Руси Александр Петрович Сумароков, об нем рассказывали сотни анекдотов…»[240]). Державина, Дмитриева, Княжнина провинция не знала. Читать же художественную литературу по-русски помещиков научил Н.М. Карамзин. До него лишь одно произведение российского автора входило в обязательный набор чтения наряду с Плутархом, Иллиадой и «Телемахом» Фенелона.

   Это «Душечка» И.Ф. Богдановича. Ее читали и любили все: от снобов, читавших по-русски только «Московские ведомости», до тех помещиков, которые и русскую, и французскую книжку лишний раз предпочитали в руки не брать. Только на ней выросло минимум три поколения российских дворян.

   Н.М. Карамзин первым сделал русский язык языком современной европейской культуры, он всей своей жизнью закрыл брешь между провинциальной (по отношению к Европе) русской словесностью и вполне европейским сознанием большинства русских дворян. В итоге – на всю первую треть XIX века Карамзин стал самым читаемым автором, причем с одинаковым интересом читались самые разные его произведения: и «Дневник русского путешественника», и сентиментальные повести, и «История государства Российского». А в 90-е годы XVIII века, издаваемый Карамзиным «Московский журнал» был самым популярным в провинции периодическим изданием.

   По мере того, как чтение книг и журналов становилось привычным делом, вырабатывалась особая практика, утверждавшая за книгой обязательное время в усадебном распорядке. Книги читали или перед обедом, или вечером. Преобладающей манерой чтения среди помещиков стало чтение вслух[241]. Это, конечно, не значит, что книг не читали в одиночестве. Но чтение вслух вводило книгу в ряд общих усадебных занятий, таких, как прогулка или обед, и было близко старому обычаю что-либо делать под пение сенных девушек. В таком виде чтение было привычнее старшему поколению помещиков, становилось семейным делом.

   Книги, за которыми в XVIII века надо было ездить в Москву, в начале XIX века приобретали у разносчиков. В Москве их только переплетали, например, у известного переплетчика Никиты Водопьянова за 30–40 копеек том: «опрятно, чистенько, хотя и непрочно». Книгами начинали гордиться[242]. Век Просвещения наступил и в России.



<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 4944

X