Очерк 4. Формирование государства Русь
   Ранние (IX в.) сведения о Руси как политическом образовании – это известия, в которых упоминается титул его главы, звучащий как «каган». Франкские Бертинские анналы под 839 г. сообщают, что ко двору франкского императора Людовика Благочестивого прибыло посольство византийского императора Феофила, а с ним – люди, пришедшие ранее послами в Константинополь от «кагана» (chacanus) народа (gens) «Рос» (Rhos), оказавшиеся по этнической принадлежности свеонами (шведами).[136]
   О правителе Руси (ар—рус), называемом хакан—рус, упоминает ряд арабских авторов IX–XII вв., чьи сведения восходят к источнику 2–й половины IX в..[137] Наконец, в письме франкского императора Людовика II византийскому императору Василию I 871 г. говорится, что во Франкском государстве «хаганом (chaganus) именуется глава авар, а не хазар или норманнов (Nortmanni)».[138] В этом послании термин Русь не применен, но наиболее вероятно, что под «каганом норманнов» имеется в виду правитель Руси скандинавского происхождения; из текста следует, что в Византии, в отличие от империи франков, титул «каган» по отношению к нему применялся.[139]
   Местоположение «русского каганата» является предметом спора.[140] Попытки локализовать его на севере Восточной Европы (на верхней Волге или в Поволховье)[141] не представляются убедительными: Русь (Ruzzi) упомянута в синхронном известиям о «русском кагане» источнике – «Баварском географе» и здесь названа рядом с хазарами (Caziri), т. е. локализована на юге Восточной Европы.[142] Вероятнее всего связывать «русский каганат» с предшественниками Олега в Среднем Поднепровье[143] – т. е. с упоминаемыми в ПВЛ варяжскими правителями Киева Аскольдом и Диром (по ПВЛ, в 871 г., которым датируется письмо Людовика II Василию I, в Киеве княжили они)[144] и теми, кто был там у власти до них и отправлял посольство конца 30–х гг. в Византию.[145]
   Тюрко—монгольский по происхождению титул «каган» («хаган») на Востоке был близок по своему значению к императорскому.[146] В В Европе им именовались правители двух созданных кочевниками – выходцами из Азии политических образований: Аварского каганата на cреднем Дунае, переставшего существовать на рубеже VIII–IX вв., и Хазарского каганата на нижней Волге и Дону (VII–X вв.). Согласно ПВЛ, данниками хазар были несколько восточнославянских общностей – поляне, север, радимичи и вятичи.[147] Таким образом, «русский каганат» сложился на территории, ранее подвластной хазарам; при этом его глава носил титул, равный титулу правителя Хазарии, и этот титул признавался в Византии. Самозваное принятие титула кагана каким—нибудь предводителем викингов еще можно допустить (хотя это был бы факт беспрецедентный – ведь никому из их вождей на Западе не пришло в голову назваться «императором»), но признание этого константинопольским двором, бдительным по отношению к подобного рода вещам (достаточно вспомнить, сколь болезненно реагировала Византия на провозглашение императором Карла Великого; а ведь он завоевал до этого пол—Европы и был коронован в Риме папой), невероятно. Поэтому представляется не лишенным вероятности предположение, что первым «каганом Руси» был родственник хазарского кагана, бежавший из Хазарии в результате происходившей там в начале IX в. междоусобицы.[148] На славянской территории Среднего Поднепровья, прежде входившей в хазарскую сферу влияния и именовавшейся Русью или сходно звучащим термином, возник в результате «каганат», призванный конкурировать с собственно Хазарией. Вскоре верховная власть в этом образовании каким—то образом перешла к норманнам,[149] и их предводитель унаследовал титул кагана.
   Пределы «каганата» остаются неясными. Согласно ПВЛ, Аскольд и Дир владели только «Польскою землею»[150] (землей полян). Слова из «Окружного послания» константинопольского патриарха Фотия, написанного по поводу похода Руси на столицу Византии 860 г., что народ «рос» ('Сют), прежде чем поднять руку на Византию, «поработил народы вокруг себя»,[151] носят слишком общий характер, чтобы сделать какие—то выводы о границах подвластной «русскому кагану» территории.
   ПВЛ связывает расширение владений киевского князя с именем Олега. Помимо территорий словен, кривичей и полян, которыми он владел после захвата Киева, датированного летописью 882 г., Олег облагает данью древлян, север и радимичей.[152] Его преемник Игорь, согласно Начальному своду, подчинил уличей.[153] Летописные сведения о покорении «Славиний», однако, не только хронологически неточны, но и явно неполны: так, в них ничего не говорится о близких территориально к Киеву дреговичах и общностях Волыни. Но для 1–й половины Х в. имеется уникальная возможность сопоставления четырех разноязычных источников, содержащих пространные, с упоминанием топонимов и антропонимов, сведения о Руси и при этом созданных практически одновременно, в течение одного десятилетия. Это трактат византийского императора Константина VII Багрянородного «Об управлении империей» (948–952 гг.),[154] сочинение арабского автора ал—Истахри «Книга путей и стран» (дошедшая до нас редакция – ок. 950 г.),[155] договор Игоря с Византией, дошедший в древнерусском варианте (являющем собой перевод с греческого оригинала) в составе ПВЛ (944 г.)[156] и т. н. «Кембриджский документ» – письмо на древнееврейском языке, посланное из Хазарии (ок. 949 г.).[157]
   В главе 9 сочинения Константина рассказывается, что «приходящие из внешней Росии в Константинополь моноксилы (суда с килевой частью, выдолбленной из одного бревна.[158] – А. Г.) являются из Немогарда, в котором сидел Свендослав, сын Ингоря, архонта Росии, а другие из крепости Милиниски, из Телиуцы, Чернигоги и из Вусеграда (Смоленска, Любеча, Чернигова и Вышгорода.[159] – А. Г.). Итак, все они спускаются рекою Днепр и сходятся в крепости Киоава, называемой Самватас. Славяне же, их пактиоты, а именно: кривитеины, лендзанины и прочии Славинии – рубят в своих горах моноксилы во время зимы и, снарядив их, с наступлением весны, когда растает лед, вводят в находящиеся по соседству водоемы. Так как эти [водоемы] впадали в реку Днепр, то и они из тамошних [мест] входят в эту самую реку и отправляются в Киову. Их вытаскивают для [оснастки] и продают росам. Росы же, купив одни эти долбленки и разобрав свои старые моноксилы, переносят с тех на эти весла, уключины и прочее убранство… снаряжают их. И в июне месяце, двигаясь по реке Днепр, они спускаются к Витичеву, которая является крепостью—пактиотом росов, и, собравшись там в течение двух—трех дней, пока соединятся все моноксилы, тогда отправляются в путь и спускаются по названной реке Днепр».[160] Далее идет рассказ о маршруте «росов» в Константинополь, а в конце главы говорится: «Зимний же и суровый образ жизни тех самых росов таков. Когда наступает ноябрь месяц, тотчас их архонты выходят со всеми росами из Киава и отправляются в полюдия, что именуется «кружением», а именно – в Славинии вервианов, другувитов, кривичей, севериев (древлян, дреговичей, кривичей и северян. – А. Г.) и прочих славян, которые являются пактиотами росов. Кормясь там в течение всей зимы, они снова, начиная с апреля, когда растает лед на реке Днепр, возвращаются в Киав».[161]
   Под пером автора главой Руси представлен Игорь, главным центром – Киев. В Немогарде (Новгороде) княжит его сын Святослав. «Росы»[162] ходят в полюдье – круговой объезд с целью сбора дани – к славянским общностям древлян, дреговичей, кривичей, северян и «прочих» славян; к последним следует, видимо, отнести уличей и «лендзанинов» – лендзян (локализуемых, скорее всего, на Восточной Волыни – см. выше Очерк 2), т. к. в главе 37 и те и другие названы данниками «росов»,[163] а в начале главы 9 лендзанины вместе с кривичами именуются их «пактиотами» (этот термин указывает на данническосоюзнические отношения[164]). Перечисление городов, по которым спускаются к Киеву «моноксилы», идет с севера на юг, по пути «из варяг в греки»: Новгород, Смоленск, Любеч, Чернигов, Вышгород. Перечень общностей, в земли которых «росы» ходят в полюдье,[165] в определенной степени параллелен этому списку: можно полагать, что города, названные в рассказе о сборе моноксилов, служили и опорными пунктами, куда свозилась дань, собранная киевскими дружинами: в Смоленске концентрировалась дань с кривичей, Любече – с дреговичей, Чернигове – с северян, Вышгороде – с древлян[166] и, возможно, лендзян (дань с земли новгородских словен поступала в Новгород, к Святославу, поэтому словене и не названы в числе общностей—данников, к которым в полюдье ходили «росы» из Киева – на Севере за данью ходила, надо полагать, новгородская дружина князя—наместника). Не исключено, что расположенный ниже Киева Витичев, названный «крепостью—пактиотом росов», служил местом, куда свозилась дань с уличей.[167]
   Следует отметить, что Чернигов, Любеч, Вышгород и Витичев были расположены рядом с землями соответственно северян, дреговичей, древлян и уличей, но не входили в них[168] – т. е. эти центры относились к территории, непосредственно подвластной киевскому князю. Смоленск (в то время располагавшийся в 12 км к западу от современного, на месте, ныне именуемом Гнездово[169]), напротив, находился в земле кривичей. Однако, очень вероятно, что он в Х в. был уже не «племенным центром», а опорным пунктом русских князей на среднем Днепре – в пользу этого говорит значительное число среди дружинных погребений Гнездова захоронений лиц норманнского происхождения (что свойственно именно дружинам киевских князей).[170] Поскольку в Новгороде сидел сын киевского князя, очевидно, что территория, находившаяся под непосредственной властью киевского княжеского семейства, была вытянута узкой линией вдоль «пути из варяг в греки» – около 1200 км в меридиональном направлении, в широтном достигая лишь на юге (в Среднем Поднепровье) 300, а на севере (в будущей Новгородской земле), вероятно, несколько более километров. На восток и запад от этой территории находились славянские общности, сохранявшие свою «автономию» и собственных князей – их обязанностями, по Константину, была выплата дани и поставка «моноксилов». Из летописи известно имя одного из таких князей 40–х гг. X в. – древлянского Мала.[171] На пограничье владений киевского князя и земель этих общностей находились опорные пункты; очевидно, они служили местом сбора исходящих из Киева дружинных отрядов, отправляющихся в полюдье (хотя в таких центрах имелись и свои постоянные дружинные контингенты, что видно из наличия «дружинных могильников» в Гнездове и под Черниговом).[172]
   Упоминание в рассказе о полюдье русских «архонтов» во множественном числе не означает, что в среде «росов» было несколько равноценных предводителей. Термин «архонт» имел широкий спектр значений;[173] в данном случае им обозначены предводители дружинных отрядов, отправлявшихся в полюдье по территориям разных «Славиний».[174] Когда же речь идет о верховной власти, автор отмечает, что «архонтом Руси» является Игорь, а во втором по значению ее городе сидит его сын Святослав.
   В труде ал—Истахри о Руси говорится следующее: «Русы. Их три группы (джинс). Одна группа их ближайшая к Булгару, и царь их сидит в городе, называемом Куйаба, а он (город) больше Булгара. И самая отдаленная из них группа, называемая ас—Славийя, и (третья) группа их, называется Арсанийа, и царь их сидит в Арсе. И люди для торговли прибывают в Куйабу. Что же касается Арсы, то неизвестно, чтобы кто—нибудь из чужеземцев достигал ее, так как там они (жители) убивают всякого чужеземца, приходящего в их землю. Лишь сами они спускаются по воде и торгуют, но не сообщают никому ничего о делах своих и своих товарах и не позволяют никому сопровождать их и входить в их страну. И вывозятся из Арсы черные соболя и олово (свинец?).
   И русы – народ, сжигающий своих мертвых. и одежда их короткие куртки… и эти русы торгуют с Хазарами, Румом (Византией) и Булгаром Великим, и они граничат с северными пределами Рума, их так много и они столь сильны, что наложили дань на пограничные им районы Рума, внутренние булгары же христиане».[175]
   В первую очередь следует отметить: в этом тексте нет указаний на то, что каждая из упомянутых групп являет собой самостоятельное политическое образование. Обычно текст трактуется именно так, в силу чего его реалии переносят в IX столетие, ко времени до прихода Олега в Киев.[176] По—видимому, подобная трактовка возникла под влиянием перевода арабского «малик» как «царь»: царями и в средневековой Руси, и в России всегда именовали правителей высшего ранга, полностью суверенных. Но очевидно, что «малик» в арабском тексте является эквивалентом не термина «царь» (которым в раннесредневековой Руси именовали из современных правителей только византийских императоров), а термина «князь». Князь же – совсем не обязательно независимый правитель: в Новгороде при Игоре княжит Святослав, и от этого Северная Русь не стала независимым от Южной образованием; позже, при Святославе и Владимире, представители киевской княжеской династии начинают занимать столы по всей восточнославянской территории, сохраняя при этом зависимость от киевского князя.[177]
   Текст ал—Истахри дает, следовательно, основание говорить не о трех самостоятельных политических образованиях «русов», а не более чем о трех регионах их расселения, концентрации. Идентификация двух из трех названных «групп» русов не вызывает сомнений: под Куйабой имеется в виду Киев, область Среднего Поднепровья, под ас—Славийя – область новгородских словен. Что же касается третьей «группы», Арсы, то в отношении нее было высказано множество предположений: назывались Арзамас, Рязань, Пермь, Тмуторокань, анты, Верхнее Поволжье, Чернигов, о. Рюген, мордва—эрзя, г. Родня, Волынь.[178]
   Согласно ал—Истахри, «люди для торговли» (т. е. восточные купцы, на сведениях которых и основана информация о Руси) «прибывают в Куйабу», Арсы же чужеземцы не достигают, однако ее жители «спускаются по воде и торгуют, но не сообщают ничего о делах своих и своих товарах и не позволяют никому сопровождать их и входить в их страну». Скорее всего, речь идет о контактах восточных купцов с жителями Арсы в названном выше центре торговли – Киеве. Спуститься в Киев по воде можно только двигаясь с верхнего Днепра. Таким образом, следуя прямому смыслу текста, Арсу следует искать на Днепре выше Киева. Естественно предположить, что третья группа русов – это регион их концентрации в Верхнем Поднепровье с центром в Смоленске (Гнездове). «Структура Руси» у ал—Истахри при таком понимании Арсы полностью совпадает с той, что выступает у Константина Багрянородного: ее территория расположена вдоль «пути из варяг в греки»; главный центр – Киев[179] (отмеченный как крупный город – больше Булгара на Волге), второй по значению – Новгород, третий – Смоленск.[180]
   В договоре с Византией 944 г. перечислены 24 человека, которых представляют отправленные в Византию послы: первыми названы Игорь, Святослав и Ольга, а далее идут лица, неизвестные по другим источникам: Игорь, племянник Игоря, Володислав, Предслава, Сфандра, жена Улеба, Турд, Фаст, Сфирк, Акун – племянник Игоря, Тудко, Тудор, Евлиск, Воик, Аминод, Берн, Гунар, Алдан, Клек, Етон, Гуды, Тулб, Ута.[181] Поскольку четвертый и одиннадцатый из отправителей послов принадлежат к роду Игоря, очевидно, аналогичным образом могут быть охарактеризованы и те, кто назван между ними. Лица, упомянутые после Акуна, скорее всего тоже родственны правящей династии,[182] поскольку если предполагать в них представителей киевского дружинного слоя, то следовало бы ожидать упоминание Свенельда и Асмуда, несомненно ведущих представителей знати того времени.[183] Сам договор заключается от имени «Игоря, великого князя рускаго, и от всякоя княжья и от всeхъ людии Руския земля», говорится, что послов отправили «великии князь нашь Игорь и боляри его и людье вси рустии».[184] В отношении «всякого княжья» высказывались две точки зрения: 1) речь идет о князьях зависимых от Киева славянских общностей; 2) имеются в виду представители правящей династии – те самые отправители послов.[185] Полагаю, что дискуссия здесь не имеет особого смысла: в тексте перед нами явно этикетная формула, призванная подчеркнуть «общегосударственный» характер договора; аналогично сказано, что он заключается «с самeми цари, со всeмъ болярьствомъ и со всeми людьми гречьскими».[186]
   Употребляемые в договоре термины «люди русские», «Русь» (в этническом смысле), «русин» вряд ли распространялись на представителей славянских союзов племенных княжеств, сохранявших свою «автономию»: скорее всего, договор имел в виду население, находившееся под непосредственной властью киевского князя, т. е. обитавшее на территории вдоль «пути из варяг в греки».
   В тексте договора упомянуты три русских города – Киев, Чернигов и Переяславль: «тогда возьмуть мѣсячное свое, съли слебное, а гостье мѣсячное – первое от города Киева, паки изъ Чернигова и ис Переяславля и ис прочих городовъ».[187] Аналогичный текст имеется во фрагменте договора, помещенном в ПВЛ под 907 г. и являющем собой, скорее всего, попавшую не на место статью из договора Олега 911 г.:[188] «И тогда возмуть мeсячинное свое, первое от города Киева, и паки ис Чернигова и ис Переаславля и прочии грады».[189] Ряд исследователей считает оба перечня городов вставкой летописца, исходя из того, что они соответствуют реалиям не первой половины Х столетия, а второй половины XI – начала XII в., когда именно Киев, Чернигов и Переяславль были главными столами на Руси; основным поводом для сомнения в возможности наличия этих перечней в оригиналах договоров является летописная дата заложения Переяславля – 992 г., подкрепляемая археологическими данными.[190]
   Но Киев, Чернигов и Переяславль под 907 г. упоминаются дважды: в документальном тексте договора и в предшествующем ему летописном тексте о переговорах Олега с греками, который (вопреки распространенному представлению о нем как о документальном в основе) был сконструирован составителем «Повести временных лет» на основе данных договоров и Начального свода конца XI в..[191] Здесь говорится, что Олег «заповѣда … даяти углады на Роускыа грады: первое на Киевъ, та же на Чернигов, на Переаславль, на Полтѣскъ, на Ростов, на Любеч и на прочаа городы».[192] Если бы и упоминание городов в договорах 907 и 944 гг., и перечень городов – получателей «укладов» были вставками, сделанными летописцем, они, вероятно, совпали бы, т. е. либо в текстах договоров назывались бы после Киева, Чернигова и Переяславля Полоцк, Ростов и Любеч, либо во фрагменте об «укладах» были названы, как и в договорах, только три первых города. Наличие «краткого» и «пространного» списков свидетельствует, скорее всего, о том, что первый находился в документальном тексте, бывшем у летописца: конструируя текст о переговорах Олега с Византией 907 г., сводчик использовал этот перечень, дополнив его наименованиями еще трех городов (в соответствии со своими представлениями о том, какие центры были в конце IX – начале Х в. подвластны русским князьям[193]).
   Возникновение Переяславского детинца только в конце Х в. еще не означает, что ранее не было укрепленного поселения с таким названием. Глагол «заложити», употребленный в летописи по отношению к построению Владимиром Переяславля,[194] мог на Руси обозначать не основание города вообще, а лишь построение новой крепости (ср.: «Заложи Ярославъ город Кыевъ»; «Мстиславъ заложи Новъгородъ болше пѣрваго»[195] – речь идет о построении новых укреплений в давно существовавших городах). Возможно, Владимир в конце Х в. построил укрепления Переяславля на новом месте (обычное явление в истории политических центров X–XI вв. – см. Часть II, Очерк 1); следует иметь в виду, что во 2–й половине Х в. южные районы Среднего Поднепровья подвергались сильному разорению со стороны печенегов, и не исключено, что «первоначальным» Переяславлем было одно из разрушенных ими поселений.[196]
   Киев выступает в договоре 944 г. и тексте, помещенном под 907 г., как главный центр Руси (послы и купцы, прибывшие из него, получают содержание первыми), Чернигов и Переяславль – как следующие по значению ее центры в Среднем Поднепровье (специально названы только южнорусские города, очевидно, потому, что именно оттуда прибывало большинство гостей из Руси).
   Данные «Кембриджского документа» на первый взгляд во многом противоречат тому, что известно из других источников. В нем рассказывается, что византийский император Роман I Лакапин (правил в 920–944 гг.) «послал большие дары Хлгу, царю Руси, подстрекнув его совершить злое дело. И пришел тот ночью к городу Смкрии и захватил его обманным путем, так как не было там правителя, раб—Хашмоная. И стало это известно Булшци, он же Песах hмкр, и пошел тот в гневе на города Романуса и перебил (всех) от мужчин до женщин. И захватил он три города и, кроме того, много селений. Оттуда он пошел к (городу) Шуршун и воевал против него. И вышли они из земли подобно червям. Исраиля, и умерло из них 90 человек. но заставил их платить дань и выполнять работы. И избавил (Песах хазар?) от руки русов и поразил всех находившихся там мечом. И пошел он оттуда на Хлгу и воевал с ним (четыре) месяца, и Бог подчинил его Песаху, и он направился и нашел добычу, которую (Хлгу) захватил в Смкриу. Тогда сказал (Хлгу), что это Романус побудил меня сделать это. И сказал ему Песах: если это так, то иди войной на Романуса, как ты воевал со мной, и тогда я оставлю тебя в покое. Если же нет, то умру или буду жить, пока не отомщу за себя. И пошел тот и делал так против своей воли и воевал против Константинополя на море четыре месяца. И пали там его мужи, так как македоняне (византийцы. – А. Г.) победили его огнем. И бежал он, и устыдился возвращаться в свою землю и пошел морем в Прс и пал там он сам и войско его. И так попали русы под власть хазар».[197]
   Речь идет о захвате русским князем по имени «Хельгу», т. е. Олегом, хазарского города на восточном берегу Керченского пролива (будущей Тмуторокани),[198] последующем его поражении от хазарского наместника, вынужденном походе на Константинополь, новом поражении и уходе в «Персию». Детали описания похода на Византию (четыре месяца боев, гибель русского флота от греческого огня) совпадают с тем, что известно о походе Руси на Константинополь 941 г.; последующая же гибель русского войска вместе со своим предводителем в Южном Прикаспии напоминает известия арабских источников о действиях русов во время похода в Закавказье в 943–944 гг. Поэтому в историографии сведения «Кембриджского документа» связываются именно с событиями 1–й половины 40–х гг..[199] Однако согласно летописям, Льву Диакону и Лиутпранду Кремонскому, предводителем похода 941 г. был Игорь,[200] а русский князь по имени Олег умер, согласно Начальному своду конца XI в., в 922 г.,[201] а по ПВЛ – в 912 г..[202] Предлагались следующие объяснения этому противоречию: 1) «Хельгу» – второе имя Игоря;[203] 2) Хельгу – независимый от Киева русский князь;[204] 3) Хельгу – предводитель, зависимый от Игоря;[205] 4) Хельгу – это тот же Олег «Вещий», в действительности продолжавший править на Руси до начала 40–х гг.; Игорь участвовал в походе 941 г., но верховным правителем стал только после этого, т. к. Олег в Киев не вернулся;[206] 5) Хельгу – это другой князь по имени Олег, правивший на Руси между Олегом «Вещим» и Игорем, до поражения 941 г..[207]
   Как и в случае с текстом о «трех группах русов», приходится отмечать, что перевод термина, обозначающего правителя (в данном случае древнееврейского «мэлэх», родственного арабскому «малик»), словом «царь», обозначающим именно и только верховного главу, затемняет дело. Речь идет несомненно о «князе», и «мэлэх Руси» – это не более чем «князь русский», термин, который в древнерусском языке мог прилагаться к любому представителю правящей династии.[208] Поэтому нет оснований вслед за сторонниками первой и двух последних интерпретаций видеть в Хельгу—Олеге киевского князя, верховного правителя Руси.[209] Нет ничего экстраординарного и в совпадении имени этого предводителя с именем Олега «Вещего» (ср. двух Игорей – дядю и племянника – в тексте договора 944 г.).
   Скорее всего, Хельгу—Олег был одним из представителей правящего в Киеве княжеского рода. Император Роман предложил Руси союз против Хазарии, и Хельгу—Олег был направлен с войском на хазарские владения в районе Керченского пролива.[210] Поскольку наместник Песах после получения вести о захвате Самкерца двинулся не на Хельгу, а на крымские владения Византии, а позднее не отвоевал Самкерц, а только «нашел» взятую там «русами» добычу, следует полагать, что князь в захваченном городе не задержался: обогатившись добычей, он вновь вышел в море (где был неуязвим, т. к. хазары не имели флота). Песах осадил Корсунь (Херсонес Таврический)[211] – центр византийской провинции в Крыму. Слова «заставил их платить дань и выполнять работы» говорят, что он не смог взять город, но добился заключения с византийцами мира на выгодных для Хазарии условиях.[212] Последующее указание, что Песах «поразил всех находившихся там мечом», имеет в виду пребывавших в Корсуни «русов».[213] Поскольку их убийство произошло уже после заключения хазарско—византийского соглашения, очевидно, что эти «русы» были выданы хазарам корсунянами. Затем наместник двинулся на Хельгу. Ясно, что последний еще не вернулся на Русь, поскольку взятая в Самкерце добыча находилась при нем (не говоря о том, что хазарский наместник Боспора не мог обладать такими силами, чтобы решиться на поход через степи в Среднее Поднепровье[214]). Скорее всего, Хельгу пришлось зимовать в Причерноморье (может быть, в районе Днепровского устья, известном как место зимовок русских флотилий из договора 944 г.[215]), и поэтому он вынужден был долгое время биться с хазарами, не имея возможности уплыть на Русь. В конце концов был заключен мир с условием, что «русы» выступят войной против Византии. Хельгу—Олег, осознавая недостаточность своих сил для похода на Царьград, сумел привлечь к участию в этом предприятии киевского князя Игоря. Аргументом для этого послужила, очевидно, выдача хазарам находившихся в Корсуне «русов» – явное нарушение византийцами союзнических обязательств. Игорь, потерпев под Константинополем неудачу, вернулся в Киев, а Хельгу—Олег предпочел на Русь не возвращаться и, сохраняя союз с хазарами, попытался обосноваться в прикаспийских землях.
   В целом можно признать, что данные «Кембриджского документа» оснований для пересмотра политической истории Руси 2–й четверти Х в. не дают.[216]
   Суммируя данные синхронных источников, можно заключить, что в 40–х гг. Х в. Восточноевропейскую равнину в меридиональном направлении «рассекала» территория, подвластная русским князьям, являвшим собой родственную группу, возглавляемую Игорем. «Главная» русская область располагалась в Среднем Поднепровье с центром в Киеве (он же главный центр всей Руси), вторая по значению – в Поволховье (центр – Новгород), третья – в Верхнем Поднепровье (Смоленск). В среднеднепровской области важную роль играли также Чернигов, Переяславль, Любеч, Вышгород, Витичев. В Новгороде и, вероятно, Смоленске существовали княжеские столы, занимаемые представителями киевской династии. Владения русских князей охватили к этому времени территории восточнославянских общностей полян, словен и части кривичей. Другие «Славинии» – древляне, дреговичи, кривичи, лендзяне и уличи к западу от Днепра, север – к востоку, сохраняли свою внутреннюю структуру и собственных князей, будучи обязаны киевскому князю данью и союзом.
   Рассмотренные источники 40–х – начала 50–х гг. Х в. фиксируют, таким образом, процесс государствообразования на том этапе, когда существовали основа государственной территории вдоль «пути из варяг в греки» и система зависимых от Руси восточнославянских общностей («Славиний»). Распространившееся в современной историографии мнение, что в 1–й трети Х в. единого государственного образования на Руси еще не было, Киев не приобрел значения бесспорно главного центра, на территории Восточной Европы существовали разные варяжские группировки с независимыми предводителями,[217] анализом этих источников не подтверждается: маловероятно, чтобы прослеживаемая по ним достаточно разветвленная, охватывающая огромную территорию и около десятка существующих и бывших (поляне, словене) этнополитических общностей структура сложилась накануне 40–х гг. – скорее всего, ее формирование заняло несколько десятилетий.[218] К середине Х в. в число данников киевских князей входили север, древляне, дреговичи, кривичи, лендзяне на Восточной Волыни и уличи. В отношении радимичей неясно – либо они вышли из зависимости, либо у Константина Багрянородного эта общность скрывается в числе «прочих Славиний», зависимых от Руси.
   При Ольге земля древлян была приведена под непосредственную власть Киева.[219] При Святославе в 60–х гг. Х в. произошло подчинение вятичей – «Славинии», платившей до этого времени дань не Киеву, а хазарам.[220] В 970 г., в промежутке между двумя этапами своих военных действий на Балканах, Святослав разделил между сыновьями территории, непосредственно подвластные киевской династии: Ярополк был посажен в Киеве, Олег – в «Деревах» (земля древлян), Владимир – в Новгороде.[221]
   Владимиром Святославичем были вновь подчинены «отложившиеся» было вятичи, а также радимичи, и приведены в зависимость хорваты и т. н. «червенские грады» – территория на восточнославянскопольском пограничье.[222] Но главным деянием Владимира стал переход на всей восточнославянской территории (кроме земли вятичей[223]) к непосредственному управлению из Киева через князей—наместников. Источники сохранили только рассказ о разгроме им княжества полочан, возглавляемого варягом Рогволодом.[224] Но данные археологии, свидетельствующие о прекращении в конце Х – начале XI в. существования множества укрепленных поселений в землях дреговичей, радимичей, северян, волынян и хорватов,[225] и летописные известия о посажении Владимиром своих сыновей в землях бывших восточнославянских общностей говорят о том, что именно с ним следует связывать решительный и решающий шаг в складывании новой территориально—политической структуры, при которой восточнославянские земли находились под непосредственной властью киевской княжеской династии.
   В Новгороде (территория словен) Владимир посадил Вышеслава (после его смерти – Ярослава), Турове (дреговичи) – Святополка, в земле древлян – Святослава, в Ростове (территория финноязычной мери, колонизуемая славянами) – Ярослава (позже Бориса), во Владимире—Волынском (волыняне) – Всеволода, в Полоцке (полочане) – Изяслава, Смоленске (смоленские кривичи) – Станислава, Муроме (первоначально территория финноязычной муромы) – Глеба; еще один сын, Мстислав, встал во главе Тмутороканского княжества – русского владения—анклава на Таманском полуострове, вне восточнославянской территории.[226]




<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 24758

X