Василий Давиденко, командир пулеметной роты
Василий Иванович Давиденко
Василий Иванович Давиденко

В 1938 году, когда уже мало кто сомневался, что мы на пороге новой большой войны, в качестве од­ной из мер по подготовке страны к отражению агрессии был досрочно произведен выпуск командных кадров из военно-учебных заведений, в том числе и из нашей Одесской пехотной школы им. Якира.
Хотя мне как выпускнику отличнику предлагали должность командира взвода в родном училище, я попросил направить меня для прохождения службы в Забайкальский военный округ, поскольку считал Дальний Восток наиболее вероятным театром будущих военных действий — только что закончились бои на озере Хасан, и мы были уверены, что это не последнее столкновения с японцами, что скорой войны на востоке не избежать.

Так я попал в 57-ю Уральскую стрелковую дивизию, которая дислоцировалась неподалеку от Читы, на должность командира пулеметного взвода.

Что бы ни врали теперь лже-историки, специализирующиеся на оплевывание нашего прошлого и нашего на­рода, Красная Армия готовилась к будущей войне на со­весть — в нашей дивизии занятия на стрельбищах шли день и ночь, даже по воскресеньям проводились стрелковые соревнования между подразделениями.
Правда, не всё, чему нас тогда учили, пригодилось в боевых условиях. Так, большое внимание в конце 30-х годов уделялось обучению стрельбе из станковых пулеметов «Максим» с закрытых огневых позиций — боевой устав того времени предписывал действовать таким об­разом в оборонительном бою против больших скоплений пехоты противника на дальних дистанциях: от полутора до двух километров. Считалось, что плотность огня взводных и ротных пулеметных батарей достаточна для уверенного поражения неприятеля даже за пределами прямой видимости. Но все-таки пулемет — это не артиллерия, и опыт реальных боев на Халхин-Голе и в начальный период Великой Отечественной войны, показал, что использование «Максимов» с закрытых позиций — то есть фактически вслепую, когда сами пулеметчики не видят цели, а стреляют по командам корректировщика — неэффективно, так что от этого положения устава в конце концов пришлось отказаться.
Зато очень пригодилась нам другие навыки, полученные во время боевой подготовки. Хорошо помню, как поразили меня первые батальонные учения с боевой стрельбой, на которых мне довелось присутствовать. Все было как в настоящем сражении. Особенно впечатляли действия стрелковых рот, наступавших в 300-350 метрах за разрывами своих снарядов, поддержанных огнем пулеметных взводов и метавших боевые гранаты при атаке переднего края «противника». Представляете, как четко должно быть организовано взаимодействие между артиллерией и пехотой, а также между подразделениями, чтобы не перестрелять друг друга!
Командовал этими учениями — и командовал блестяще-лично командир дивизии Вячеслав Дмитриевич Цветаев, он же проводил их разбор. И никто из нас тогда не догадывался, что мы видим своего комдива в последний раз, никто не обратил внимания на черный «пикап», подъехавший к штабу под конец занятий. Но, едва Цветаев закончил разбор, из кабины вышли два человека в форме НКВД и пригласили комдива в машину, которая тут же умчалась в неизвестном направлении.

На следующее утро перед строем выступил комиссар дивизии, объявивший, что нами командовал заклятый враг народа и изменник Родины. Гневно осуждали ком­дива и другие ораторы — промолчал только командир нашего полка Никита Михайлович Захаров. А через два дня мы узнали еще более ошеломляющую новость — оказывается, хорошо замаскированным врагом был и сам дивизионный комиссар, наконец-то разоблаченный и взятый под стражу. И это было только начало — в течение следующей недели посадили фактически все командование дивизии. Мало того, в нашем полку уполномоченный особого отдела капитан П. Еврелькин арестовал беременную жену начальника связи первого батальона Малькевича, которая со дня на день ожидала рождения ребенка. Это безумие затронуло даже нас, молодых лейтенантов, — признаться, мы были настолько деморализованы, что начали с подозрением посматривать друг на друга, даже в дружеских разговорах боялись сказать лишнее слово и избегали встреч с Малькевичем, чтобы не попасть на заметку к Еврелькину, который один ходил гоголем, окончательно обнаглев и всячески выказывая свое превосходство над строевыми командирами. Никогда не забуду дикую сцену, которую наблюдал на гарнизонной гауптвахте, где содержались арестованные по линии особого отдела. Будучи начальником караулов и обходя камеры, я услышал детский плач и душераздирающие женские крики. Плакал новорожденный ребенок Малькевичей, а кричала его мать, умоляющая дежурного лейтенанта особого отдела позволить ей покормить сына. Я не выдержал и попросил особиста разрешить несчастной взять ребенка — он в ответ нагрубил, посоветовав не лезть не в свое дело. Этого урока я не забуду — тогда я окончательно осознал, что такое особый отдел, выполнявший в армии функции НКВД. До сих пор слышу тот страшный материнский крик, до сих пор не могу по­нять, как мог мой сверстник-особист озвереть до такой степени.

К счастью, не прошло и двух лет, как подавляющее большинство арестованных, в том числе и наш комдив, и жена Малькевича, были реабилитированы. Во время Отечественной войны В. Д. Цветаев командовал армиями, стал Героем Советского Союза и генерал-полковником, а впоследствии, до самой своей смерти, возглавлял военную академию им. Фрунзе.
Но все это потом — а летом 1939 года нам пришлось идти в бой без него.
В мае из Монголии пришли тревожные известия о по­граничном конфликте на реке Халхин-Гол, который быстро перерос в настоящую войну. По правде говоря, начались боевые действия для нас неудачно — японцам уда­лось потеснить наши войска, вражеская авиация господствовала в воздухе. В этих условиях, поскольку имевшихся в зоне конфликта сил было явно недостаточно, ближайшие резервы на советской территории получили приказ спешно готовиться к отправке в Монголию.
Среди подразделений, которые планировалось пере­бросить на Халхин-Гол, была и наша 57-я стрелковая дивизия, срочно переформированная в моторизованную. Полки доукомплектовали личным составом, вооружением и боевой техникой до штатов военного времени; дивизия получила автотранспорт с водителями, одновременно сдав конский состав и гужевой транспорт. С учетом уже имевшегося опыта боевых действий против японцев, особое внимание в нашей подготовке теперь уделялось ночному бою, в котором самураи были традиционно сильны, — прежде они не раз достигали тактических успехов, атакуя наши подразделения в темное время суток.

Всё, что осталось от японского самолёта
Всё, что осталось от японского самолёта

Наконец, в середине июля, после полуторамесячной усиленной подготовки, мы получили приказ на выдвижение в район боевых действий. До пограничного с Монголией поселка Соловьевск нас везли по железной дороге. Дальше дивизия должна была двигаться своим ходом — предстоял 800-километровый марш по бездорожью через пустыню Гоби. 24 июля перешли государственную границу. Расстояние до Халхин-Гола наши автоколонны преодолели за четыре перехода. Мне казалось, что за год службы в Забайкалье я уже успел притерпеться к мест­ному резко-континентальному климату, но теперь мы пересекали одну из самых страшных пустынь в самое жар­кое время года — зной был чудовищный, убийственный, сводящий с ума; постоянно мучила жажда; вода ценилась на вес золота — не только питьевая, но и для технических нужд.
Хотя господство в воздухе теперь было полностью на стороне советской авиации, наше командование приняло усиленные меры против возможных авианалетов противника — от организации службы наблюдения и оповещения до зенитного прикрытия колонн на марше всеми имеющимися средствами противовоздушной обороны. Но вражеские самолеты мы видели лишь однажды — во время последнего перехода, когда вдали уже слышна была канонада, раздалась команда «воздух!», и на гори­зонте показалась большая группа японских бомбардировщиков — штук двадцать. Но только они развернулись в нашу сторону, сверху на них обрушилась целая стая советских «Чаек», и через несколько минут шесть пылающих бомбовозов рухнули на землю, а остальные, сбросив бомбы в чистом поле, вдали от наших колонн, повернули назад.

К вечеру 27 июля наш полк вышел к горе Хамар — Даба и сосредоточился километрах в двенадцати северо-западнее командного пункта Жукова. Мест­ность равнинная, открытая: вокруг от горизонта до горизонта ни деревьев, ни хотя бы кустарника — ни единого естественного укрытия. Трое суток, день и ночь, мы окапывались и маскировались, чтобы избежать потерь при бомбардировках, которых ожидали ежечасно. Однако все попытки японской авиации прорваться в зону сосредоточения и нанести бомбовые удары по нашим позициям и по прибывающим следом танковым бригадам, закончились полным провалом. Вот что значит господство в воздухе. Так что наши войска разворачивались и готовились к генеральному наступлению в спокойной обстановке. Но все понимали, что затишье временное, и бои нам предстоят тяжелейшие.
В эти последние дни перед наступлением я подал за­явление в партию.
Под вечер 18 августа дивизия получила приказ выдвигаться на восточный берег Халхин-Гола. В первую ночь японцы прозевали наше перемещение, но на следующий день, еще до выхода на рубеж атаки, мой батальон был обнаружен и атакован вражеской авиацией, понеся пер­вые потери. На сей раз самураи действовали безнаказанно — из-за возникшей неразберихи с переподчинением батальона командиру соседнего полка мы на время остались без воздушного прикрытия, и неприятель не­медленно воспользовался этой ошибкой. Заметив приближающиеся бомбардировщики — мы насчитали 18 штук, — я подал команду залечь в майхане (большой песчаной яме), наивно полагая ее надежным укрытием. Но японский ас снайперски точно накрыл майхан очередью мелких бомб. Потом я насчитал вокруг, совсем рядом, во­семь воронок. Как мы тогда остались живы — сам не пойму. Каким-то чудом. Лишь один красноармеец был легко ранен в ногу.

Несмотря на бомбежку и обстрел, рота еще до наступления сумерек вышла на намеченный рубеж, заняв огне­вые позиции метрах в четырехстах от переднего края японцев. Комбат довел до ротных боевую задачу на завтра: нам предстояло наступать в направлении сопки Двурогой, находившейся в глубине вражеской обороны — до нее было по прямой около пяти километров.
Утром 20 августа, после усиленной огневой подготовки, наши войска пошли на штурм японских позиций. Пер­вой траншеей овладели сравнительно легко, но дальше самураи, словно спохватившись, начали оказывать оже­сточенное сопротивление, цепляясь буквально за каждый куст, за каждую кочку. Продвинувшись до полудня всего на пару верст, нам пришлось залечь. После мощного арт­налета батальоны вновь пошли вперед — но, несмотря на призывы и угрозы командира полка, овладеть высотой так и не смогли. Таким образом, задачу первого дня полностью выполнить не удалось: слишком силен был противник, слишком отчаянно защищался.
Вообще, надо честно признать: фанатизм и самоотверженность японского солдата поражали. В моей роте был такой случай. Красноармеец Татарников, обнаружив в окопе раненого японца, решил взять его в плен. При­ставил штык к груди и приказал сдаваться. Но самурай, ухватившись за штык обеими руками, вогнал его себе в живот. Татарников потом оправдывался: мол, «кто ж знал, что этот ненормальный так поступит».
Правда, не все японцы жаждали умереть за своего микадо. До сих пор до нас доходили только слухи, но теперь бойцы собственными глазами видели двух погибших японских солдат, прикованных цепями к пулеметам....

Ночь прошла без сна — мы готовились к отражению возможных контратак противника, эвакуировали с поля боя многочисленных раненых и убитых, пополняли бое­запас. Комбат требовал на рассвете, первым же броском, захватить сопку Двурогую. Утром мы вновь поднялись в атаку, и после двухчасового кровавого штурма выполнили приказ. Однако японцы не смирились с поте­рей командных высот, оседлав которые мы наглухо перекрывали им пути отхода через глубокую лощину речки Хайластын-Гол, — трижды самураи бросались в контратаку, дело не раз доходило до рукопашной, ожесточенные схватки на склонах Двурогой затянулись дотемна, но сопку мы все-таки удержали.

Японские 150-мм орудия
Японские 150-мм орудия

Для меня этот бой оказался последним. Около полу­дня, как только высота была очищена от неприятеля, я решил перенести свой наблюдательный пункт на верши­ну. Но, пересекая короткими перебежками простреливаемое японцами открытое пространство, угодил под разрыв тяжелого снаряда. Больше почти ничего не помню — только огромная вспышка, и всё. Очнулся лишь на четвертые сутки — уже в санитарном поезде, по пути в окружной госпиталь в Улан-Удэ — от нестерпимой боли в пояснице и левом ухе. Глухота осталась «на память» о тяжелой контузии на всю жизнь.
Но я еще сравнительно легко отделался. Наш батальон понес на Халхин-Голе огромные потери. Продвинувшись за 11 суток боев всего на 8-9 километров (то есть в среднем по 800 метров в сутки), мы потеряли свыше 40% личного состава. Был тяжело ранен комбат, по­гибли командир и политрук 6-й роты и командир 4-й. Поднимая бойцов в атаку, пал смертью храбрых комиссар полка Куропаткин, посмертно награжденный орде­ном Ленина. В моей пулеметной роте из 98 человек 42 были убиты или ранены; из 12 пулеметов уцелело 5.
Такова была цена нашей победы.

<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 6208

X