«Дело «Гурьянова»
В сентябре 1943 года я получил приказание явиться в Москву в отдел контрразведки МВД СССР. Сборы были недолги. Как всегда, с собой взял своего постоянного спутника старшину Стрельцова Ивана Петровича, тем более, что его семья проживала в Павлово-Посадском районе, а он ее уже давно не видел. К тому времени поезда из Грозного в Москву ходили через Астрахань-Сталинград-Борисоглебск-Рязань, и продолжительность такого рейса составляла 4 суток. В связи с этим в дорогу пришлось основательно запастись продовольствием, так как в пути приобрести что-нибудь съестное было очень трудно. Правда, по продовольственным аттестатам можно было пообедать или получить еду сухим пайком, но на крупных станциях всегда было много народу, да и ассортимент продуктов оставлял желать много лучшего.
Наступил день отъезда, погрузились мы на поезд Тбилиси-Москва в купированный вагон. Для того времени это был максимум возможного. Мы надеялись как следует отоспаться, но этому не суждено было сбыться. С нами разместилась пожилая женщина с дочерью, у которой был годовалый сын. Так что было довольно весело, и этот маленький пассажир сумел нарушить все наши планы. Сначала мы старались не обращать внимания на его крики, затем закрывали уши подушками, но это не помогало. Тогда Иван Петрович начал устанавливать контакт с «молодым человеком». Он изобретал ему различные игрушки из картона, бумаги и других подсобных материалов, забавлял его и, когда наш спутник, наигравшись, засыпал, мы тотчас же старались воспользоваться этим затишьем и растягивались на верхних полках.
Так прошел первый день нашего путешествия. Поздно ночью в вагоне разразился скандал, драка, все пассажиры были подняты, проводники вызвали начальника поезда, а последний на одной из станций пригласил военный патруль.
Выйдя из купе, мы увидели старшину военно-морского флота, богатырского телосложения, грудь которого украшали два ордена и какой-то блестящий силуэт (под золото) подводной лодки. Моряк был изрядно пьян, кричал, что он Герой Советского Союза, указывая на силуэт лодки, что он проучит каждого, кто осмелится ему перечить, и т.д. Около него находились капитан и два солдата из комендатуры ст. Астрахань. Капитан долго уговаривал моряка и, наконец, успокоив, отправил спать.
Как мы потом установили, моряк ночью пьянствовал с ехавшим в соседнем купе грузинами, у которых был большой запас вина и закуски. Затем из-за чего то повздорили и учинили скандал. Моряк загнал их в купе и почувствовал себя победителем, начал безобразничать в вагоне, нагоняя страх на всех остальных пассажиров. Вскоре все успокоились, и мы снова устроились спать.

На следующий день утром, приведя себя в порядок, готовились завтракать. У нас были американские продукты, поступавшие к нам по лендлизу и расфасованные в коробки. Разложив все это на чемодане, мы налили в кружки по 100 граммов и собирались уже чокнуться, чтобы выпить «за победу», главный тост того времени. Вдруг, как с неба свалился, в дверях нашего купе стоял неспокойный моряк и, бесцеремонно взяв одну из коробок, нагло ждал нашей реакции. Я посмотрел на него и твердо сказал: «Положи на место».
На это он ответил грозно: «Не очень-то командуй, а то я тебе устрою неприятность». Я еще раз повторил, уже более твердо: «Положи на место».
Это, видимо, подействовало на него отрезвляюще, он положил коробку и, отходя, пробормотал: «Мы еще встретимся и поговорим».
Позавтракав, мы с Иваном Петровичем вышли в коридор вагона и, закурив, поглядывали в окно. Смотрим, моряк опять навеселе, ходит по вагону, никого не признавая и запугивая нервных. Приглядевшись к нему внимательно, Иван Петрович сказал мне: «Товарищ начальник, по-моему этот старшина находился у нас в особом отделе как задержанный без документов, проходил фильтрацию и был освобожден, но одет он тогда был в общеармейскую форму рядового солдата». Это было, когда опергруппа находилась в Железноводске, а Данилов и следственная группа с арестованными оставалась в Грозном.
Видимо, он почувствовал наше пристальное внимание к нему и стал избегать прямых встреч с нами. Интуиция мне подсказала, что этим человеком следовало бы немедленно заняться. Учитывая, что до Сталинграда оставалось примерно 2 часа езды, мы наскоро разработали такой план: попросили наших соседей перейти в служебное купе, о чем договорились с проводниками, а моряка тем временем пригласили к нам, проверить с пристрастием его документы.
Когда мы очень спокойно попросили его зайти в наше купе, он как-то на мгновение растерялся, что не ускользнуло от наших глаз, но, спохватившись, вновь принял воинственную позу и весьма неохотно подошел, как бы спрашивая: «Ну что вам еще надо?». Затем, когда он по нашей просьбе вошел в купе, Иван Петрович закрыл дверь и защелкнул замок. Я предъявил ему свое удостоверение и потребовал его документы. Иван Петрович взял его кортик и попросил отцепить, а я расстегнул кобуру своего пистолета. Сел наш моряк на скамейку, и руки его задрожали. Достал он свои документы и передал мне. При
беглом рассмотрении они выглядели вполне убедительно, поэтому требовалось тщательная экспертиза. Отступать было нельзя, поэтому я вытащил лист бумаги и начал составлять протокол задержания.

На мои вопросы: кто он и где проходит службу, моряк назвал себя Гурьяновым Георгием Николаевичем, 1915 года рождения, уроженцем г. Мариуполя, где проживал вместе с родителями. В начале войны был призван на черноморский флот, в 255-ю бригаду морской пехоты. В боях за Севастополь был ранен, находился на излечении в Краснодаре, затем переведен в Орджоникидзе, и после выздоровления получил месячный отпуск и отправился к сестре в Махачкалу, но та эвакуировалась, поэтому решил приехать в Москву к дяде по отцу. Гурьянов предъявил справку, что является старшиной 255-й бригады морской пехоты Черноморского флота. На вопрос, не задерживался ли он ранее в Грозном Особым отделом, ответил отрицательно. В этот момент в разговор вступает Иван Петрович.
- Вы говорите неправду, я хорошо помню, когда Вы находились в камере предварительного заключения, но тогда были одеты в красноармейскую форму без всяких знаков различия.
- Что вы на это скажите, Гурьянов? - спрашиваю я.
Моряк в некотором замешательстве, но упорно отказывается. Я прошу предъявить документы на два ордена, которые у него на груди: орден Красного Знамени и орден Красной Звезды. Гурьянов заявляет, что документы потеряны в госпитале.
Тогда тем более, - заявляю я, - нам необходимо во всем разобраться. Соберите вещи и в Сталинграде мы вместе выйдем из вагона.
Гурьянова мы доставили в комендатуру, где его взяли под охрану. Затем я связался по телефону с начальником Особого отдела гарнизона и попросил его срочно приехать на вокзал.
Сдали мы старшину вместе с постановлением на задержание с последующим этапированием в распоряжение ОО Грозненского гарнизона.
В вагон мы садились, когда поезд уже тронулся. Все пассажиры встретили нас с радостью, так как мы их избавили от неспокойного попутчика.
Поехали дальше, а Гурьянов не выходит из головы. Достаточно ли основательно мы провели операцию по его задержанию? А если человек пострадает незаслуженно? Не является ли совершенное результатом повышенной горячности и превышением власти? В какой-то степени эти сомнения помог рассеять Иван Петрович. Несмотря на недостаток образования, он обладал очень цепкой памятью, мудрой рассудительностью и глубоким пониманием своего служебного долга. Так же, как и я, находясь под впечатлением проведенной операции, он вспоминал все новые и новые детали пребывания Гурьянова в Особом отделе. Спустя некоторое время он четко восстановил в своей памяти, что Гурьянов действительно проходил проверку в Особом отделе, которую проводил молодой оперработник Квитчастый. Но ввиду того, что Иван Петрович выезжал тогда с группой в Железноводск, причину освобождения Гурьянова из-под стражи не знал.
На следующий день прибыли в Москву. Два-три дня потребовалось на знакомство с руководством и отчеты о работе. На приеме перед отъездом начальник ОКР МВД «Смерш» генерал-майор Смирнов Владимир Иванович сказал, что 8-я дивизия войск НКВД выведена из состава действующей армии, так как будет выполнять спецзадания по Северному Кавказу.
Ввиду того, что подобные дивизии сформированы в гг. Орджоникидзе и Махачкале, они полагают создать на Кавказе Особый отдел округа для приближения руководства особыми отделами соединений.
Признаться, что эта новость не только не обрадовала меня, а сильно огорчила.
В самом деле в разгар войны оказаться в стороне от решающих событий. Это был тяжелый удар. Что касается округа, то это меня никак не волновало.
Из Москвы на этот раз возвращались в плохом настроении, а тут еще сверлила мысль о Гурьянове: где он находится,
как начать расследование, что имеется на него у нас в Особом отделе?
В Грозный прибыли поздно ночью, нас встретил мой заместитель И.С. Данилов. Посидели за ужином, рассказали ему московские новости, а затем я спросил: «А Гурьянова этапировали к нам из Сталинграда?». Петр Семенович ответил, что мы с ним будем иметь большую неприятность. Дело в том, что он находится под стражей уже 10 дней, прокурор гарнизона санкцию на арест не дает из-за отсутствия состава преступления и я взял на свою ответственность содержать его под арестом без санкции прокурора. Не знаю, почему Вы его арестовали, у нас на него нет никаких данных. Чтобы прекратить этот малоприятный разговор, я сказал, что утро вечера мудренее, завтра будем разбираться.
Утром следующего дня вместе с комдивом выезжаем в одну из частей разбираться с «ЧП». Один солдат из автомата ранил другого. Возвратясь в Особый отдел, подумал о Гурьянове, но чувствовал, что разговор у нас с ним будет тяжелым и решил отложить его до утра. Только принялся за рассмотрение поступившей почты, пришел старший следователь Литвак И.С. и доложил, что в Особый отдел доставлены два диверсанта, задержанные нарядом дивизии на железной дороге между г.г. Хасавьюртом и Грозным. Диверсанты были задержаны в момент закладки мины под полотно железной дороги в ночное время.

<< Назад   Вперёд>>  

Просмотров: 4563

X